Моё лучшее творение

Нарцисса сидела в малой гостиной Малфой-мэнора одна. Окна были задёрнуты тяжёлыми портьерами, только один канделябр горел на столике рядом с ней, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. В бокале остывало белое эльфийское вино, к которому она почти не притронулась. За окном шёл дождь. Сентябрь в этом году выдался холодным, ветер завывал в каминных трубах голосом, похожим на плач. А может, ей это просто казалось. Она устала. Устала так, как не уставала никогда в жизни, даже когда Люциус попал в Азкабан, даже когда Драко получил Метку, даже когда Тёмный Лорд поселился в их доме и превратил родовое гнездо Малфоев в казарму для его слуг. Тогда у неё ещё оставались силы бояться, надеяться и строить планы. Теперь не осталось ничего. Только пустота. Тишина. Дождь за окном. Она думала о том, каким был этот дом до второй войны. До того, как Люциус снова надел неприступную маску. До того, как Драко начал просыпаться по ночам от кошмаров. Тогда здесь пахло цветами: она сама расставляла букеты, а именно белые розы с каплями росы на лепестках. Драко смеялся и бегал по коридорам, его светлые волосы мелькали в проёмах дверей. Люциус возвращался из Министерства, и они ужинали втроём — всё было правильно. Так, как должно быть. Теперь от цветов остался только запах тлена. Драко больше не смеялся. Люциус больше не возвращался из Министерства, ведь новое Министерство само пришло к ним в дом и осталось здесь, в лице Тёмного Лорда и его свиты. И Беллатрикс. Нарцисса сделала глоток вина. Кисло. В этом доме теперь вообще всё отдавало кислым. Она думала о сестре — о той девочке, с которой они играли в саду поместья Блэков. Белла тогда была другой. Или ей просто хотелось так думать? Может, она всегда была такой жестокой, одержимой и не способной остановиться. Беллатрикс пропала неделю назад. Просто исчезла, не сказав ни слова, не оставив записки. Сначала Нарцисса не волновалась, ведь сестра часто уходила по делам Лорда и могла не появляться несколько суток. Но проходили дни, а Беллатрикс всё не было. Нарцисса спрашивала Люциуса — тот ничего не знал. Спрашивала у Яксли — а он пожимал плечами. А потом до неё дошли слухи, что Беллатрикс видели у архива Министерства и что в тот же вечер там видели ещё кое-кого. Девушку с каштановыми волосами. Грейнджер. Подругу Поттера. Нарцисса сложила два и два. Беллатрикс была одержима Гермионой с тех пор, как узнала о ней. Она говорила о ней постоянно: «Эта грязнокровка, которая думает, что она ровня чистокровным», «Эта выскочка, которая посмела учиться в Хогвартсе». В её голосе в последнее время было что-то личное. Что-то тёмное. И теперь обе пропали. Беллатрикс и Грейнджер. Обе исчезли в один день, в одном месте, и никто не знал, где они. Нарцисса смотрела в темноту за окном и думала. Она знала сестру. Знала, что та не стала бы просто убивать Грейнджер — это было бы слишком просто, слишком быстро для Беллатрикс. Если она похитила девчонку, значит у неё были планы. Жестокие планы. И ещё она знала другое... что Беллатрикс вернётся. Рано или поздно она выйдет из тени и покажет всем, что сотворила. Она никогда не умела прятать свои трофеи. Нарцисса поёжилась. Ей стало холодно. Белокурая женщина не хотела знать, но воображение рисовало картины, от которых к горлу подступала тошнота. Она снова подумала о том, каким этот дом был до войны. О Драко, который смеялся. О розах в вазах. О тихих вечерах у камина. Теперь же её сестра похитила девушку и держала её где-то уже неделю. А она сидела здесь, в Малфой-мэноре, и ничего не делала. Потому что не могла. Потому что любое действие означало бы смерть для неё, Люциуса и Драко. Нарцисса сделала ещё глоток. Вино давно согрелось в бокале, но она не замечала. Мысли текли вязко, утягивая её всё глубже в прошлое. В дом на скале. В детство, о котором она не рассказывала никому, порой казалось, даже самой себе.

***

Беллатрикс было четырнадцать лет, Нарциссе — десять. Она помнила этот возраст точно, потому что именно в тот год Белла перестала улыбаться. Совсем. Не было больше ни смеха, ни шуток, ни той старшей сестры, которая иногда читала ей сказки перед сном. Осталась только девочка с пустыми глазами, которая вздрагивала от каждого резкого звука и никогда-никогда не закатывала рукава. Нарцисса помнила, как однажды Беллатрикс не вышла к завтраку. Отец сказал: «Ваша сестра нездорова. Не беспокоить». Но Нарцисса не послушалась. Она дождалась, пока в коридорах станет темно, и прокралась в комнату Беллатрикс. Сестра лежала на кровати лицом вниз. Ночная рубашка была разорвана на спине. Именно грубо разодрана, как будто кто-то кромсал ткань руками. Нарцисса подошла ближе и зажала рот ладонью. Вся спина Беллатрикс была покрыта длинными красными полосами от лопаток до поясницы. Полосы пересекались, накладывались друг на друга, образуя сетку. Некоторые были старыми, уже поджившими, желтоватыми по краям. Другие — свежими. На прикроватном столике стоял пузырёк с бадьяном и валялись окровавленные тряпки. Видимо, домовой эльф приходил, но многого сделать не смог. Или не посмел... Беллатрикс повернула голову. Её лицо было серым, как пепел в камине. Губы растрескались, в уголке рта запеклась кровь. Но глаза были сухими. Она не плакала. — Уйди, Цисси, — сказала она. Голос был хриплым. — Что он с тобой сделал? — прошептала Нарцисса, не в силах отвести взгляд от рубцов. — Что он сделал? Беллатрикс долго молчала, потом тихо и монотонно ответила. — Круциатус. Пять минут. Потом он сказал, что Круциатус — это для слабаков. Настоящая боль — это когда тебя режут, затем дают ранам зажить, а потом снова режут по тому же месту. Он сказал, что я должна научиться терпеть. Что Блэки выдерживают всё. Что, если я не научусь, я вовсе не Блэк. Нарцисса стояла и смотрела: на спину сестры, на рубцы, старые и новые, на бадьян, на тряпки в крови — и внутри у неё всё ломалось. Какая-то детская вера в то, что отец — это защита, что дом — это безопасность, что семья — это любовь. Всё это рушилось, как карточный домик, и под обломками оставалась только холодная, липкая, взрослая правда. Отец пытал Беллатрикс. Не наказывал, а именно пытал. Систематически. Годами. И мать знала. И Андромеда знала. Вообще все в доме знали.  И никто ничего не делал. — Почему? — спросила Нарцисса. — Почему он это делает? — Потому что я должна быть сильной, — ответила Беллатрикс. — Потому что я старшая. Потому что я наследница, раз у него нет сына. Он говорит, что готовит меня. Что однажды я пойму. Что однажды я скажу ему спасибо. Она замолчала. А потом добавила почти шёпотом, глядя в стену. — Иногда я хочу умереть. Нарцисса заплакала. Она стояла посреди комнаты сестры и рыдала, размазывая слёзы по щекам, не в силах сказать ни слова. Беллатрикс же не плакала. Она уже не умела.

***

Через два дня Беллатрикс снова сидела за столом: прямая, бледная, с идеальной осанкой. На ней было платье с длинными рукавами и высоким воротником, скрывающее все следы. Отец сидел во главе стола и размеренно ел суп. Мать разливала чай. Всё было как обычно. Как будто ничего не произошло. Как будто два дня назад их старшая дочь не лежала с израненной спиной в своей комнате, неспособная пошевелиться. Или не только два дня назад?.. — Как твои занятия? — спросил отец, не поднимая глаз от тарелки. — Хорошо, отец, — ответила Беллатрикс. Голос был ровным. — Ты усвоила урок? — Да, отец. — Хорошо, — он поднял глаза и посмотрел на неё. Испытующе. — Ты знаешь, что я делаю это ради тебя. Ради нашего рода. — Да, отец. Я знаю. Спасибо, отец. Спасибо. Она сказала спасибо. За рубцы на спине. За пять минут Круциатуса. За то, что её постоянно резали, создавая новые раны и возобновляя старые. Она сказала спасибо, потому что другого ответа не существовало. Потому что Блэки не жалуются. Потому что Блэки терпят. Нарцисса сидела напротив, уставившись в свою тарелку, и не могла есть. Ей казалось, что суп пахнет кровью.

***

Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Беллатрикс возвращалась в Хогвартс, уезжала с такой же прямой спиной и каменным лицом. Нарцисса оставалась одна в доме, где у каждой двери были уши, а у каждого портрета глаза. Она научилась не плакать. Однажды она нашла в библиотеке дневник Беллатрикс: старый, потрёпанный, спрятанный за фолиантами по бытовой магии. Нарцисса знала, что читать чужие дневники нельзя, но страх за сестру перевесил всё. Она открыла первую страницу. «Сегодня отец сказал, что я готова к следующему уровню. Я не знаю, что это значит. Я боюсь спрашивать. Когда я спрашиваю, он злится. Когда он злится, он делает больно. Я больше не спрашиваю». Через несколько страниц. «Было очень больно. Я кричала. Он сказал, что, если я буду кричать, он сделает ещё больнее. Я пыталась не кричать. Я не смогла. Завтра попробую снова». Ещё через несколько. «Я больше не чувствую. Он делает больно, а я смотрю на стену и думаю о том, как пойдёт дождь. О том, как пахнет мокрая трава. О том, что однажды я вырасту и уйду из этого дома. И никогда не вернусь. Никогда». И последняя запись, сделанная неровным дрожащим почерком, с кляксами, похожими на кровь.  «Сегодня он сказал, что я его лучшее творение». Нарцисса закрыла дневник и положила на место. Больше она никогда его не открывала.

***

Нарцисса помнила ночь. Ей было двенадцать, Андромеде — четырнадцать. Они сидели в гардеробной, спрятавшись от родителей, и Андромеда шептала. — Они все конченые, Цисси. Все до единого. Отец, мать, тётя Вальбурга, дедушка — все. И мы тоже станем такими, если не сбежим. — Беллатрикс не сбежит, — сказала Нарцисса. — Да, Беллатрикс уже не сбежит, — ответила Андромеда, и её голос был горьким. — Она думает, что если будет терпеть, то станет сильной. Но боль — это просто боль. Бесконечная и несправедливая. Андромеда сбежала через несколько лет. Беллатрикс — никогда.

***

Воспоминания отступили. Нарцисса моргнула и вернулась: в настоящее, в Малфой-мэнор, в малую гостиную, в кресло у камина. Бокал в её руке был пуст. За окном шёл дождь. Прошло больше тридцати лет с тех пор, как Нарцисса стояла в комнате сестры и смотрела на её израненную спину. Тридцать лет с тех пор, как она услышала: «Иногда я хочу умереть». И вот теперь Беллатрикс похитила Гермиону Грейнджер. Держала её где-то уже неделю. И Нарцисса не знала, что именно происходит, но знала сестру. Знала, чему её учили. Знала, что Беллатрикс умеет только одно — и это причинять боль. Потому что другого ей никогда не показывали. Потому что любовь в этом доме всегда была неотличима от наказания. Потому что «Спасибо, отец» — это единственное, чему её научили. И теперь эта искалеченная девочка, которая когда-то писала в дневнике: «…я вырасту и уйду из этого дома. И никогда не вернусь. Никогда», стала женщиной, которая похищает других девочек и делает с ними то, чему её научили. Нарцисса поставила бокал на столик. Встала. Подошла к окну и отдёрнула портьеру. Дождь всё ещё шёл: мелкий, холодный и такой по-горькому осенний. — Прости нас, — прошептала она в пустоту. — Прости нас всех. За окном ветер качал мокрые ветки. Дом молчал. Прошлое не отвечало. Оно никогда не отвечало...

***

Четыре дня. Четыре дня без Гермионы, и каждый был длиннее предыдущего. Гарри мерил шагами палатку — ту самую, в которой они жили уже несколько месяцев, с тех пор как пустились в бега. Палатка была волшебной: просторной внутри, с кроватями, кухней и даже ванной, но сейчас она ощущалась тесной, как гроб. Стены давили. Воздух был спёртым, хотя снаружи дул холодный сентябрьский ветер. Гарри ходил от входа к кухонному столу и обратно, и с каждым кругом внутри него закипала ярость: холодная, сосредоточенная, которая оседала в груди тяжёлым валуном. Рон сидел на раскладном стуле, подавшись вперёд, сжав руки в замок так, что костяшки побелели. Он смотрел в одну точку на брезентовой стене, и, если бы отвёл взгляд, мысли пошли бы туда, куда он не хотел их пускать. К Гермионе. К тому, что с ней сейчас происходит. Они были в бегах уже несколько месяцев, с тех пор как пало Министерство, с тех пор как Снейп убил Дамблдора на вершине Астрономической башни. Они прятались в лесах, в заброшенных домах, в этой палатке, перемещаясь каждые несколько дней. Гермиона была их мозгом и планировала маршруты, накладывала защитные чары. Без неё они чувствовали себя ужасно. Гермиона покинула их четыре дня назад. Сказала, что в архиве Министерства может быть информация о крестражах, какие-то старые записи, неучтённые в основных каталогах. Она ушла, накинув на себя глубокий капюшон, с запасной палочкой и планом отступления. И не вернулась. Ни следа. Ни сообщения. Тишина. И вот уже шёл пятый день. Гарри остановился так резко, что половица скрипнула. — Прекращаем поиск крестражей. Мы идём к Кингсли. Рон поднял голову. Глаза красные от недосыпа, но взгляд твёрд. — Он в Министерстве. Как мы туда попадём? — Так же, как раньше. Оборотное зелье. Мантия. Мы уже делали это. — И что мы ему скажем? «Гермиона пропала, найди её»? Он ничего не знает, Гарри. Мы уже обращались к Ордену два дня назад. — Значит, заставим его узнать. А потом пойдём к тем, кто хоть как-то связан с Пожирателями. Я не собираюсь сидеть и ждать. Рон встал. — Идём.

***

Кингсли Бруствер принял их в своём кабинете на втором уровне Министерства. Они проникли в здание под мантией-невидимкой, миновали патрули егерей, обманули проверку на входе с помощью фальшивых документов, которые Гермиона и Рон сделали ещё до её исчезновения. Кабинет Кингсли был просторным, но сейчас казался тесным: повсюду свитки, карты, списки. На стене висела огромная карта Британии с флажками. Красные — атаки Пожирателей, синие — посты авроров, чёрные — места, где в последний раз видели пропавших без вести. И чёрных было больше всего... Кингсли выглядел так, будто не спал несколько дней: мантия помята, под глазами тени. Когда Гарри и Рон сбросили мантию посреди кабинета, он даже не вздрогнул, а только поднял голову и тяжело выдохнул. — Я ждал вас, — сказал он. — Садитесь. — У тебя есть новости с тех пор как мы сюда приходили в первый раз? — спросил Гарри, не садясь. — Нет. Я опросил всех, кого мог: людей, эльфов, портреты. Никто не видел Гермиону. Архив пуст: ни следов борьбы, ни остаточных заклинаний. Она просто исчезла. — Люди не исчезают бесследно, — сказал Рон. — Эльф видел её у архива в тот вечер. Сказал, что она разговаривала с какой-то женщиной. Высокой, в чёрном. Он не разглядел лица, ведь было темно. Они поговорили и разошлись. Гермиона ушла одна. По крайней мере так он утверждает. — Какая женщина? Волосы? Возраст? Приметы? — Эльф не запомнил. Я допрашивал его трижды, и всегда одно и то же, — Кингсли развёл руками. — Я знаю, о чём ты думаешь, Гарри. Беллатрикс. Но у нас нет доказательств. А без доказательств я не могу объявить мисс Грейнджер в розыск. Министерство сейчас в руках Пожирателей. За мной следят. Если я пошлю авроров на поиски подруги Гарри Поттера, меня снимут в тот же день. Да и люди поддерживающие Его будут знать и сами её искать. И неизвестно, что будет, если они найдут её первыми. — И что нам делать? — Рон сжал кулаки. — Действовать самим, — ответил Кингсли. — Я дам доступ к допросным и список тех, кто может знать о передвижениях Беллатрикс. Например, Амбридж. Если бы Гермиону схватили официально, она знала бы первой.  Гарри отметил про себя ту ситуацию с кентаврами на пятом курсе. Да, скорее всего Амбридж точит зуб на Гермиону. — Рабастан Лестрейндж. Он в камере на третьем уровне, взяли три дня назад за нападение на маггловскую деревню. Он брат мужа Беллатрикс. И Нарцисса Малфой, сестра Беллатрикс, но к ней уже никак не подобраться. Малфой-мэнор кишит Пожирателями, и Лорд там почти постоянно, а в люди она перестала выходить, как началась война. — Амбридж, Рабастан, Нарцисса, — перечислил Гарри. — В таком порядке. — И ещё, — Кингсли посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Если что-то найдёшь, то не действуй в одиночку. Дамблдор мёртв. Ты нужен нам живым. Гарри набросил мантию и исчез. Рон — за ним следом.

***

Долорес Амбридж сидела в своём кабинете на первом уровне, заваленном папками с грифом «Учёт магглорожденных». На стене за её спиной висел портрет Корнелиуса Фаджа, который благосклонно улыбался. Чашка розового чая дымилась на столе. Когда Гарри и Рон скинули мантию прямо перед ней, она вскрикнула и схватилась за палочку, но Рон выбил её одним движением. — Поттер! — взвизгнула она, и её лягушачье лицо исказилось. — Ты не имеешь права! Я позову охрану! Авроров! — Авроры подчиняются Кингсли, — спокойно сказал Гарри. — А Кингсли в курсе нашего визита. Сидите тихо и отвечайте на вопросы. Амбридж побледнела. Глазки заметались по комнате, но бежать было некуда: Рон уже стоял между ней и дверью. — Где вы были пять дней назад вечером? — спросил Гарри. — Здесь! В Министерстве! Приём до девяти, потом бумаги до полуночи. Спросите секретаря! — Вы знаете, что Гермиона Грейнджер пропала? В лице Амбридж что-то изменилось. На мгновение удивление. Почти искреннее. Она не знала. Но удивление быстро сменилось гаденькой улыбкой. — Грейнджер? Эта грязнокровка? Пропала? Какая жалость, — она провела пальцем по горлу и хихикнула. Рон шагнул вперёд, и Амбридж осознала ошибку. Улыбка сползла. — Я не имею к этому отношения! Официально её нет в списке пропавших! Гарри смотрел на неё. Она была напугана искренне. И в этом она не лгала. — А неофициально? Кто-то из Пожирателей мог взять её? — Я не отвечаю за Пожирателей! Они подчиняются только Ему. — Беллатрикс Лестрейндж, — Рон подумал ещё раз. — Блэк?.. Вы знаете, где она? — Лестрейндж? — Амбридж моргнула. — Она не отчитывается передо мной. Я не видела её уже недели две, может, больше. Она приходит и уходит, когда только ей вздумается. — Она пропала примерно в то же время, что и Гермиона, — сказал Гарри. — Вам это не кажется странным совпадением? Амбридж открыла рот, закрыла. На лице отразилась напряжённая работа мысли. — Лестрейндж пропала? — переспросила она. — Я не знала. Но это не редкость. Она часто исчезает по заданиям Лорда. Гарри понял. Амбридж не связывала эти два исчезновения. Ей это даже в голову не приходило. Беллатрикс — для неё это далёкая, пугающая фигура, о которой она предпочитала не думать. Гермиона — просто строчка в списке, которую ещё не вычеркнули. — Если выяснится, что вы солгали, — сказал Гарри, набрасывая мантию. — Я вернусь. — Я ничего не скрываю! Я не знаю, где Грейнджер! Я не знаю, где Лестрейндж!

***

Рабастан Лестрейндж сидел в камере для допросов на третьем уровне, прикованный магическими наручниками к металлическому столу. Камера была маленькой, серой, с голыми стенами и единственным факелом. На столе стоял кувшин с водой и лежал нетронутый кусок хлеба. Рабастан был высоким и худым, с впалыми щеками и тёмными глазами, как у всех Лестрейнджей. Волосы, когда-то тёмно-красные, серебрились сединой, но взгляд оставался острым и жестоким. Когда Гарри и Рон сбросили мантию, он даже не вздрогнул, только медленно поднял голову и усмехнулся. — Поттер и Уизли. Какая честь! Сам Избранный навестил меня в моей скромной камере. А я-то думал, сегодня будет ужа-а-асно скучный вечер. — Заткнись, — сказал Рон. — Грубовато, ты даже не подумал о моих чувствах, — заметил Рабастан. — Но от рыжих другого не ждёшь. У вас, кажется, ещё сестра есть? Как она там поживает? Рон шагнул вперёд, но Гарри удержал его за плечо. — Не ведись, — он повернулся к Рабастану. — У нас вопросы. Ответишь — возможно, замолвим словечко перед Кингсли. Если нет — тебе же хуже. — О, как страшно, шрамоголовый, — Рабастан картинно задрожал, звякнув цепями. — Я весь во внимании. — Где Беллатрикс? Рабастан перестал улыбаться. В его глазах мелькнула настороженность. — Беллатрикс? С чего ты взял, что я знаю? — Ты её деверь. Брат её мужа. Ты знаешь её лучше большинства Пожирателей. — Я знаю её достаточно, чтобы держаться подальше, кретин. Мы с ней не ладили. Она считала Рудольфуса странным психом, а меня — его жалким подобием. Тварь не посвящала меня в свои планы. — Но ты знаешь её убежища, — сказал Рон. — Места, где она может быть. Рабастан долго смотрел на них. Потом пожал плечами, насколько позволяли цепи. — Поместье Блэков. Ещё где-то в Лондоне есть дом её матери, но адреса не знаю. И старая башня в Шотландии, от дальнего родственника, но я опять же без понятия, где именно. Она скрытна. Не доверяет никому. Даже мужу. — Рудольфус, — сказал Гарри. — Где он? Рабастан рассмеялся сухим, лающим смехом. — На свободе, насколько я знаю. Но где именно понятия не имею. После побега из Азкабана он получил задание от Лорда и исчез. Мы не общались пока что, но скоро он прибудет. — Гермиона Грейнджер пропала пять дней назад. Ты что-нибудь знаешь? Рабастан поднял бровь. — Грейнджер? Ваша грязнокровка? — он покачал головой. — Ничего не слышал. Меня взяли три дня назад, до этого я был на задании по убийству магглов около Годриковой впадины. — Беллатрикс могла её похитить? И тут Рабастан задумался серьёзно, без издёвки. А после расхохотался, будто это была самая смешная шутка в мире, но через секунд десять резко изменился в лице. Его глаза впились в Гарри. — Могла, конечно. Беллатрикс — та ещё сука, когда добирается до кого-то, кто ей интересен. А Грейнджер ей интересна. Она постоянно говорила о ней: «Грязнокровка — то, грязнокровка —это». Если она взяла её, то не для простого допроса. Беллатрикс не любит таких банальностей. — Что это значит? — спросил Рон. Рабастан наклонился вперёд, насколько позволяли цепи. — Это значит, что, если ваша милая подружка у Беллатрикс, вам лучше молиться, чтобы вы нашли её живой. Моя невестка умеет растягивать удовольствие. И к тому моменту, как она закончит, от человека... М-м-м, мало что останется именно как от человека. Рон побледнел. Гарри сжал кулаки. — Где ещё она может быть? Думай быстрее. — Я сказал всё, что знаю. Поместье Блэков, лондонский дом, башня в Шотландии. А… ещё Коттедж в Гроувстрит. Но-о-о, понимаешь ли, мальчик, если она не хочет, чтобы её нашли, вы и не найдёте. Она слишком умна, — он усмехнулся, но криво, почти сочувственно. — И безумна: Азкабан её добил в конец. Мне даже жаль вашу подружку. Никто не заслуживает того, что Беллатрикс с ней сделает. Гарри развернулся и вышел. Рон — за ним.

***

На шестой день после пропажи они траснгрессировали на границу Уилтшира, когда солнце уже село. Гарри снял чары с палатки и свернул её в рюкзак, пока Рон проверял карту. Малфой-мэнор находился в нескольких милях к югу, за полосой старого леса и высокими коваными воротами, которые были видны за милю. Подходить вплотную было нельзя, ведь охранные чары срабатывали на любое живое существо, а сигнализация шла прямо в главный зал. Они выпили оборотное зелье ещё в палатке. Гарри стал немолодым волшебником с обветренным лицом и седыми бакенбардами, одним из егерей, у которых они украли волос в Министерстве. Рон превратился в низенького, коренастого мужчину с крысиными глазками. Лица были чужие, запасные, из флаконов, которые Гермиона заготовила заранее. При мысли о ней у обоих сжались челюсти. — Сколько у нас времени? — спросил Рон. — Час. Может, меньше. Зелье начинает выдыхаться через пятьдесят минут. Они двинулись через лес. Под ногами хрустели ветки, пахло сырой землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке ухала сова. Гарри шёл первым, подсвечивая путь палочкой слабым, приглушённым светом, который не был виден с опушки. Рон — за ним, постоянно оглядываясь. Через полчаса они вышли к краю леса. За деревьями начиналась огромная лужайка, а за ней сам Малфой-мэнор: высокий, тёмный, с острыми шпилями и стрельчатыми окнами, в которых кое-где горел свет. Он походил на замок из старой сказки, только в этой сказке не было рыцарей, а были Пожиратели Смерти. — Ворота — не вариант, — прошептал Гарри. — Там патруль. Видишь? Рон прищурился. У ворот действительно стояли две фигуры в тёмных мантиях. Один держал палочку наготове, второй прохаживался взад-вперёд. Свет от фонаря над воротами выхватывал их лица: они были бледные и напряжённые. — Чёрный ход? — спросил Рон. — Да. Добби говорил, что он с восточной стороны, за кухней. Они обошли поместье по широкой дуге, держась кромки леса. Восточная сторона выходила на хозяйственный двор, здесь стояли сараи, теплицы, голубятня. Охранных чар было меньше. Гарри знал это от Добби. Эльф рассказывал, что Малфои не считали нужным защищать помещения для прислуги так же тщательно, как парадный вход. Чёрный ход оказался низкой дубовой дверью, утопленной в стене между кухней и кладовой. Никакой магии на ней не было… только старый железный засов, который открывался снаружи нажатием на потайной камень. Добби показывал им этот камень много месяцев назад, когда выводил из поместья после допроса. Гарри нашарил его в темноте — третий слева от косяка, чуть выше уровня колена — и нажал. Раздался тихий щелчок. Засов отодвинулся. — Мантию, — прошептал Гарри. Они накинули мантию-невидимку и вошли. Внутри было темно и пахло сыростью. Узкий коридор вёл мимо кухни, а оттуда доносился звон посуды и тихие голоса домовых эльфов. Гарри и Рон двигались медленно, стараясь не задеть ничего в темноте. Мантия скрывала их тела, но звук шагов по каменному полу оставался. Они шли на цыпочках, задерживая дыхание каждый раз, когда из кухни доносился особенно громкий звук. Коридор вывел их в главный холл. Здесь было светлее и на стенах горели канделябры, отбрасывая длинные тени на мраморный пол. Парадная лестница уходила вверх, на второй этаж. Где-то там, в западном крыле находился главный зал: Гарри знал это по своим ведениям. Именно там Волан-де-Морт проводил собрания. Но им нужно было не туда. Им нужна была малая гостиная, которая принадлежит полностью Нарциссе. Добби описывал её как «маленькую комнату с зелёными портьерами в конце восточного коридора, рядом с зимним садом, Гарри-сэр». Они двинулись по боковой лестнице — такой узкой, винтовой, которая предназначалась для прислуги. Ступени были стёртыми и скрипучими. На полпути вверх Рон замер и схватил Гарри за плечо. Сверху доносились шаги, тяжёлые и размеренные: кто-то спускался. Они прижались к стене. Мантия закрывала их, но лестница была слишком узкой: если бы проходящий задел их плечом, он бы почувствовал ткань. Гарри затаил дыхание. Шаги становились громче. Из темноты выплыла фигура в чёрной мантии — Яксли. Он прошёл в нескольких дюймах от них, и Гарри почувствовал запах табака и старого пота. Яксли не остановился, не обернулся, просто спустился вниз и скрылся в коридоре. Гарри выдохнул. — Пронесло... Они продолжили подъём. Наверху винтовая лестница вывела их в узкий коридор с единственной дверью в конце. Зимний сад был слева: Гарри разглядел сквозь стеклянные двери тёмные силуэты растений. Малая гостиная — справа. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивался оранжевый свет камина. Они вошли. Нарцисса сидела в кресле у огня, одна, с бокалом вина. Её светлые волосы были распущены, а на лице застыло выражение глубокой усталости. Когда Гарри скинул мантию, она вздрогнула, но не закричала. Только подняла пустые, усталые глаза и тихо сказала. — Вы рискуете жизнью, находясь здесь. Мой муж в соседнем крыле. Лорд в главном зале. Если вас увидят... — Не увидят, — сказал Гарри. — Мы быстро. Где сейчас Беллатрикс? Нарцисса отпила вина медленно, спокойно, как будто ничего необычного не происходило. — Я не знаю. — Она ваша сестра. Она исчезла несколько дней назад. Вы должны знать, где она. — Беллатрикс часто исчезает. Это не новость. Она не отчитывается передо мной. Она правая рука Тёмного Лорда, а я просто хозяйка дома, в котором он живёт. Мы уже почти не разговариваем. — Гермиона Грейнджер пропала, — сказал Рон. — Шесть дней назад. Примерно в то же время, что и ваша сестра. Вы знаете, где они могут быть? Нарцисса замерла. Бокал застыл в её руке. Костяшки пальцев побелели. Она смотрела в огонь, и Гарри видел, как внутри неё что-то происходит. Прошло несколько долгих секунд, и юноши повторили свой вопрос. — Вы знаете, что случилось? Нарцисса медленно поставила бокал на столик. Её лицо оставалось бледным, но что-то в нём изменилось, сломался какой-то внутренний барьер. — Я не знаю, где они, — сказала она. — Но я знаю, что они вместе. Рон шагнул вперёд. — Что?! — Беллатрикс упоминала её. Грейнджер. Белла была... одержима. Она говорила о ней постоянно… а потом исчезла. — Как вы думаете, что она с ней сделала? — Голос Рона дрогнул. — Я не знаю. Я не спрашивала. Я не могла спросить, — Нарцисса сжала руки на коленях. — Но я знаю, что ваша подруга у Беллатрикс. И я знаю, что это плохо. Очень плохо. — Где они? — Гарри шагнул ближе.  — Возможно в родовом поместье. — А другие места? — Дом матери продан после её смерти. Башня в Шотландии? Я даже не знаю, где она. Беллатрикс всегда была скрытной. Она не доверяет никому. Даже мне. Особенно мне, — в её голосе прозвучала горечь. Гарри смотрел на неё. Она не лгала. Она наконец-то говорила правду. Но… — Почему? — спросил он. Нарцисса молчала. Но в молчании был крик давней боли. Потом ответила шёпотом. — Потому что я устала. Потому что я видела, что наш отец делал с Беллатрикс. И я знаю, что теперь она делает что то такое же с кем-то ещё. Потому что у меня есть сын, и я не могу представить, чтобы с ним случилось то, что случилось с вашей подругой, — она подняла глаза. — Я не могу остановить сестру. Я не могу пойти против неё. Это смерть для всей моей семьи. Но я могу сказать вам то, что знаю. Остальное — ваше дело. Гарри кивнул. — Вы навряд ли сможете её найти, но в своих поисках… будьте осторожны, — сказала Нарцисса. — Беллатрикс — не просто Пожиратель. Она... сломлена. И то, что она делает с людьми… это что-то другое, нечто за гранью. Гарри набросил мантию. — Спасибо, — сказал он перед тем, как исчезнуть. — За правду. Я это запомню. Они ушли. Нарцисса осталась одна в тёмной гостиной. Она подняла бокал, посмотрела на остатки вина, а потом резким движением швырнула его в камин. Стекло разбилось, и вино зашипело на углях, пламя на мгновение ярко вспыхнуло, прежде чем погасло окончательно. Она закрыла лицо руками и заплакала.

***

Нарцисса трансгрессировала на утёс, когда ночь уже перевалила за середину. Она не была здесь много лет, с тех пор как умерла мать поместье официально отошло Беллатрикс. Старый особняк Блэков стоял на скале над морем, на северном побережье Франции, вдали от маггловских дорог и деревень. Волны бились о камни где-то далеко внизу, и их глухой ритмичный гул был единственным звуком на многие мили вокруг. Дом вырастал из скалы, как продолжение камня: высокий, тёмный, с острыми шпилями и стрельчатыми окнами, которые смотрели на море слепыми глазницами. Ни одно из них не горело. Только луна освещала старые стены, сложенные из серого гранита, и ветер с Атлантики трепал плющ, оплетавший восточную башню. Чугунные ворота были приоткрыты: или их забыли закрыть, или кому-то просто было всё равно. Нарцисса поёжилась. Она забыла, какой здесь холод: чуждый Лондону, влажный, пробирающий до костей, с солёным привкусом на губах и запахом водорослей. В детстве она ненавидела это место. Свой собственный дом. Отец заставлял их находиться здесь каждое лето после Хогвартса. И каждый раз она молилась, чтобы поскорее наступил сентябрь. Но сейчас её гнало сюда не чувство долга и не ностальгия. Поттер и Уизли ушли из Малфой-мэнора больше часа назад, и всё это время она сидела в гостиной, глядя на осколки бокала в камине, и чувствовала, как внутри что-то нарастает. Она сказала им правду. Сказала, что Беллатрикс с Гермионой. Сказала, что поместье — самое вероятное место. И теперь, когда слова были произнесены, она не могла просто сидеть и ждать. Она должна была увидеть всё своими глазами. Должна была убедиться. Дверь открылась, узнав кровь Блэков. Старые петли заскрипели точно так же, как в детстве. Внутри было темно и пахло пылью, солью и застарелой кожей. Нарцисса зажгла палочку и вошла. Холл встретил её знакомыми гобеленами на стенах, фамильным древом, портретами предков, которые спали в своих рамах. Пол из чёрного камня пробирал холодом даже сквозь подошвы туфель. Где-то далеко, в глубинах дома, море билось о скалы, и звук этот отдавался в стенах низкой, вибрирующей нотой. — Белла? — позвала она тихо. Никто не ответил. Только ветер завывал в каминных трубах. Она поднялась по главной лестнице на второй этаж. Перила были покрыты тонким слоем пыли, будто здесь не убирались эльфы. Она миновала свою детскую комнату, дверь в которую была приоткрыта. Она разглядела край своей старой постели, но пошла дальше, к спальне Беллатрикс в западной башне. Дверь так же была малость отворена. Нарцисса толкнула её. Внутри никого. Кровать застелена слишком аккуратно. Окно выходило на море, и луна серебрила волны. Камин холодный. На туалетном столике никаких колец, флаконов и безделушек. Комната выглядела необитаемой. Кроме одной детали. На прикроватном столике лежала книга. Тяжёлый фолиант в переплёте из тёмной кожи, с серебряными накладками по углам, почерневшими от времени и морской соли. Нарцисса подошла ближе, подняла палочку повыше и прочла название, вытесненное на обложке выцветшими, едва различимыми буквами. «Чернейшие узы Кровавой барыни». Она никогда не видела эту книгу раньше. Ни в библиотеке отца, ни в собраниях Малфоев, ни в запретных секциях Хогвартса. Но название говорило само за себя. «Узы». «Кровавая барыня». И ещё имя автора, которое она с трудом разобрала под основным заголовком — Дарья Салтыкова. Имя было русским, незнакомым, но от него веяло чем-то тёмным, как от всех имён, которые становятся легендами не благодаря доблести, а благодаря жестокости. Она осторожно открыла книгу. Страницы были из старого пергамента, желтоватого и ломкого по краям. Чернила же были странного, бурого оттенка, как запёкшаяся кровь. Нарцисса пробежала глазами по оглавлению, и каждое слово било её как удар хлыста. «Глава первая: об опустошении сознания и подготовке сосуда». «Глава вторая: о построении ложных воспоминаний». «Глава третья: о замещении привязанностей и перековке воли». «Глава четвёртая: о методах удержания и закрепления результата». «Глава пятая…» Дальше она читать не стала. Руки дрожали так сильно, что строчки прыгали перед глазами. Она захлопнула книгу, звук этот раздался в тишине спальни как выстрел. Она не знала точно, что содержится в этих главах. Но смысл был ясен и так. Эта книга не учила пытать. Она учила стирать человека и создавать на его месте другого: послушного, преданного, любящего. Это была магия уничтожения души. Нарцисса стояла, прижимая книгу к груди, и чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая волна ужаса. Беллатрикс не просто похитила Гермиону Грейнджер. Она не держала её в подвале для допросов. Она не пытала её Круциатусом. Она делала с ней что-то, чего Нарцисса даже не могла вообразить. Что-то, для чего потребовалась эта книга. Что-то необратимое. Она положила книгу обратно на столик осторожно, как будто та могла взорваться. Отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Воздух в комнате стал плотным и вязким. Ей казалось, что стены сдвигаются, что тени в углах шевелятся, что море внизу ревёт громче, чем должно. Ее сестра была где-то здесь. Где-то в этом доме. Скорее всего, в подвале, вырубленном в скале. И Гермиона Грейнджер тоже. Прямо сейчас. Пока Нарцисса стояла здесь с книгой в руках, её сестра делала с девушкой то, что было описано в этих главах. Опустошала сознание. Строила ложные воспоминания. Замещала привязанности. Перековывала волю. Нарцисса попятилась к двери. Ноги не слушались. Она ударилась плечом о косяк и даже не почувствовала боли. Ей нужно было уйти. Нужно было бежать. Нужно было сделать хоть что-то! Например, спуститься в подвал, остановить сестру и спасти девушку. Но она не могла. Она знала, что не сможет. Потому что Беллатрикс была сильнее. Потому что ритуал возможно уже закончился. Потому что... даже если нет, то что она могла сделать? Встать между сестрой и её жертвой?  Беллатрикс не остановилась бы. Даже перед сестрой. Она спустилась по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Вышла через парадную дверь на холодный ночной воздух. Ветер ударил в лицо, принеся с собой солёные брызги. Она стояла на краю утёса, глядя на море, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Такие же солёные как океан. Она ничего не сделала: не спустилась в подвал, не попыталась остановить сестру — Нарцисса просто ушла. Потому что Блэки не вмешиваются. Потому что Блэки выживают. Потому что, как бы ни было прискорбно, она была Блэк до последней капли крови, а Блэки всегда выбирают себя. — Прости меня, — прошептала она в темноту, и ветер унёс её слова в море. — Прости меня, девочка. Она трансгрессировала обратно в Малфой-мэнор и пообещала себе больше никогда не возвращаться в дом на скале. А книга так и осталась лежать на прикроватном столике, и море внизу всё так же билось о камни, заглушая всё, что происходило в подвале. Всё, что нельзя было услышать. Всё, что уже нельзя было исправить.

***

Волан-де-Морт сидел во главе длинного стола в главном зале Малфой-мэнора. Зал был погружён в полумрак, только несколько канделябров горели вдоль стен, отбрасывая на лица присутствующих дрожащие тени. За окнами выл ветер и пламя свечей колебалось, но сам Лорд оставался неподвижным, как змея перед броском. Он был не в духе. Пожиратели чувствовали это. Они сидели вдоль стола, стараясь не встречаться с ним взглядом, и говорили тише обычного. Никто не хотел привлекать внимание. Никто не хотел стать мишенью. Даже Нагайна, свернувшаяся кольцами у его ног, лежала неподвижно и лишь изредка высовывала раздвоенный язык, чтобы попробовать воздух на вкус. Беллатрикс не появлялась уже неделю. Волан-де-Морт не привык ждать. Ждать — удел слабых, а он не был слабым. Он был Лордом Волан-де-Мортом, величайшим волшебником из ныне живущих, наследником Салазара Слизерина, покорителем смерти. Ему не нужно было ждать, потому что это другие ждали его. Ждали его слова, приказа, милости или гнева. Так было всегда. Так должно было быть. Но Беллатрикс заставляла его ждать. И это было неприятно. Он не волновался. Волнение — это для обычных людей, для тех, кто боится потерь и цепляется за жалкие привязанности. Волан-де-Морт не был таким. Смерть Беллатрикс была бы потерей. Пожалуй, самой чувствительной утратой среди всех его слуг, но не больше. Инструмент можно заменить. Даже самый полезный и самый острый. Но дело было не в потере. Дело было в неизвестности. Он не знал, где она. Он не знал, что она делает. Он не знал, почему она исчезла, не спросив разрешения, не поставив в известность, не оставив даже намёка на сообщение. За все годы службы Беллатрикс никогда так не поступала. Она была одержима им, а он знал это и использовал. Её преданность граничила с безумием, с религиозным поклонением, с тем странным тёмным чувством, которое она, кажется, принимала за любовь. Она не могла исчезнуть просто так. Что-то произошло. Что-то, о чём он не знал. И это раздражало больше всего. — Где Беллатрикс? Голос прозвучал шипяще тихо, почти шёпотом, но каждый Пожиратель за столом вздрогнул. Люциус Малфой, сидевший по правую руку, побледнел и покачал головой. — Я не знаю, мой Лорд. Она не появлялась в поместье уже неделю. — Неделю, — Волан-де-Морт растянул слово, пробуя его на вкус. — Семь дней. И никто из вас не знает, где она. Никто не знает, что она делает. Никто не потрудился выяснить. Тишина. Яксли нервно сглотнул. Долохов опустил глаза. Даже Люциус молчал. — Возможно… — осторожно произнёс Яксли. — Возможно она действует по собственной инициативе. Вы же знаете Беллатрикс. Она всегда была... — Всегда была моей, — перебил его Волан-де-Морт. В его голосе прорезался холод, от которого Яксли осёкся на полуслове. — Её инициатива принадлежит мне. Её действия принадлежат мне. Её жизнь принадлежит мне. Она не смеет исчезать на неделю без моего ведома. Это не в её праве. Он обвёл взглядом сидящих за столом. Красные глаза, похожие на угли, задерживались на каждом из присутствующих ровно столько, чтобы человек успел почувствовать холод в груди. — Есть ли среди вас кто-то, кто знает больше, чем говорит? Молчание повергло в ужас всю комнату. — Я жду. — Мой Лорд, — снова заговорил Яксли, и его голос дрогнул, — ходят слухи... Только слухи, ничего определённого... что её видели у архива Министерства неделю назад. В тот вечер, когда она исчезла. Волан-де-Морт медленно повернул голову. Яксли сжался под его взглядом. — Архив Министерства, — повторил он. — И что же Беллатрикс могла там искать? — Я не знаю, мой Лорд. Но в тот же вечер там видели… девушку. Грязнокровку. Подружку Поттера. Грейнджер. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как Нагайна скользит чешуёй по каменному полу. Волан-де-Морт не шевелился. Его лицо, бледное и змееподобное, оставалось бесстрастным. Но всё… вдруг сложилось, как деталь головоломки, которая наконец-то встала на место. Грейнджер. Та самая грязнокровка, о которой Беллатрикс с таким пылом с кем-то беседовала. Тогда Беллатрикс была почти в экстазе, и он видел это, хотя она пыталась скрыть. Это было не просто исполнение долга. Это было личное. — Беллатрикс... — произнёс он задумчиво, — Моя верная Беллатрикс всегда питала слабость к выдающимся экземплярам. Она любит ломать то, что выделяется из толпы. Лучшая ученица Хогвартса за последние десятилетия. Мозг Поттера, — он помолчал. — Да, это похоже на неё. Найти достойную жертву. Уединиться с ней. Растянуть удовольствие. Он поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом, и все за столом вздрогнули. — Но есть разница, — продолжил он, — между преданностью и одержимостью. Преданность подразумевает, что слуга ставит волю господина выше своих желаний. Одержимость подразумевает обратное, — он сделал паузу. — Если Беллатрикс похитила Грейнджер ради собственного удовольствия, не спросив меня, не поставив своего повелителя в известность, не подумав о том, как это повлияет на наши планы, значит она поставила свои желания выше моей воли. Этого я не прощаю. Никто не осмелился заговорить. Люциус смотрел в стол. Яксли, казалось, перестал дышать. — Ты, Корбан, — Волан-де-Морт повернулся к нему, и его голос стал мягким, почти ласковым. — Ты знал об этом слухе. Ты услышал его и молчал. Яксли вскочил. Стул опрокинулся за его спиной. Он упал на колени не из почтения, а потому что ноги больше не держали. Его лицо блестело от пота, а губы тряслись. — Мой Лорд, прошу вас! Я виноват! Я признаю! Дайте мне шанс! Я найду Беллатрикс! Я лично обшарю каждую подворотню, каждый дом, каждую... — Ты уже сделал достаточно, Корбан, — голос Волан-де-Морта был тихим, почти интимным. — Ты показал, чего ты стоишь. Ты показал, что твой страх сильнее твоей преданности. Ты показал, что ты не слуга. Ты червь. Он поднял палочку. Яксли открыл рот, чтобы закричать, но крик не успел родиться. Палочка описала резкую дугу, и тело Яксли разорвало на несколько частей. Правая рука отделилась от плеча и упала на стол с глухим влажным стуком. Пальцы ещё дёргались, скребли по дубовой столешнице. Левая рука отлетела к стене, оставляя за собой кровавый след. Нога надломилась, и туловище начало заваливаться на бок, а голова покатилась по каменному полу и замерла у ног Долохова. Глаза всё ещё были открыты. Рот —раскрыт в беззвучном крике. Кровь хлынула на каменный пол широкой горячей волной, залила скатерть, забрызгала мантию Люциуса. Однако никто не смел пошевелиться. Но перед тем, как тьма окончательно поглотила его, Корбан Яксли успел увидеть кое-что. Свою правую руку на столе. И обручальное кольцо, которое блестело на безымянном пальце. Элиза. Она умерла пять лет назад. Драконья оспа: жестокая, стремительная, не оставляющая шансов. Он помнил, как сидел у её постели в больнице Святого Мунго, сжимая её горячую сухую ладонь, и целители говорили что-то о последних часах, чего он совсем не слышал. Он смотрел на её лицо… Оно было бледное и осунувшееся, но… всё ещё красивое, всё ещё его. Она была единственным человеком, перед которым он не носил маску. Единственной, кому мог сказать: «Мне страшно». Единственной, кто никогда не видел ни Пожирателя Смерти, ни слугу Тёмного Лорда, а просто Корбана: слишком усталого, слишком сломленного, который когда-то выбрал не ту сторону и уже не знал, как сойти с этого пути. Когда она умерла, он не снял кольцо. Носил его как напоминание. Как якорь. Как молчаливое признание, что где-то там, под слоями жестокости и страха, всё ещё жил тот Корбан, которого она любила. Который танцевал с ней на их свадьбе под маггловскую музыку, потому что ей нравился этот смешной ритм. Который держал на руках их первенца и плакал первый и последний раз в жизни, потому что не знал, что способен на такую любовь, что его способны так полюбить. Теперь его рука с этим кольцом лежала на столе, и эльфы просто выбросят её. И никто никогда не узнает, что Яксли вообще был способен любить. Эта мысль была горше боли. Горше страха. Горше самой смерти. «Элиза» — подумал он. И это было последнее осмысленное слово в его жизни. Волан-де-Морт опустил палочку. Он посмотрел на останки: на руки, всё ещё подёргивающиеся на столе, на голову, застывшую у ног Долохова, и на лужу крови, растекающуюся по древнему камню — и на его лице ничего не отразилось. Только холодное, спокойное равнодушие человека, который только что раздавил муравья. — Уберите это, — сказал он. — И передайте остальным: я не потерплю нерадивости. Если кто-то знает что-то о Беллатрикс и молчит, он разделит судьбу Корбана. Если кто-то узнает что-то в будущем и не доложит немедленно, то и он тоже. Я не люблю повторять дважды. Волан-де-Морт вернулся на своё место. Нагайна подползла ближе и положила голову ему на колени. Он рассеянно погладил её по чешуе. — Идите, — сказал он. — Найдите её. И когда найдёте, передайте, что её Лорд ждёт объяснений. Если объяснения меня удовлетворят, она будет прощена небольшой болью. Если нет... Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Все и так знали. Пожиратели начали расходиться, стараясь не шуметь. Через минуту в зале остались только Волан-де-Морт, Нагайна и колеблющиеся тени на стенах. Он смотрел в темноту за окном. Где-то там, в ночи его верная слуга делала что-то, о чём он не знал. Что-то, что могло быть актом преданности, а могло — актом неповиновения. И от того, чем это окажется, зависела её жизнь. Волан-де-Морт не привык сомневаться в своих слугах. Он читал их мысли, он видел их страхи, он знал их слабости. Но Беллатрикс... она всегда была другой. Её разум был закрыт для него не полностью, но достаточно, чтобы он не мог видеть всего. Окклюменция, которой обучил её Сигнус. Или может быть безумие. Безумие — лучший щит от легилименции. Он не знал, что она делает. И это беспокоило его. — Нагайна, — прошептал он на парселтанге. — Мы живём в интересные времена. Даже самые верные слуги иногда забывают своё место. Но ничего. Мы напомним. Змея подняла голову и посмотрела на него немигающими жёлтыми глазами. Волан-де-Морт улыбнулся той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Беллатрикс вернётся. Рано или поздно. И когда она вернётся, он узнает правду. Всю правду. До последней мысли, до последнего желания, до последнего постыдного секрета, который она пыталась спрятать даже от него.