Моё лучшее творение

Беллатрикс выходила из транса медленно, как пловец, поднимающийся с большой глубины. Ритуальный зал плыл перед глазами: базальтовые стены, серебряные линии на полу, свечи из жира саламандры, которые горели ровно и бездымно все эти долгие дни. Она покачнулась. Палочка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по каменному полу. Кровь, которую она пролила в начале ритуала, давно застыла на мозаике из метеоритного железа тёмными, почти чёрными пятнами. Ритуал был закончен. Гермиона лежала на каменном алтаре без сознания. Лицо было бледным, но спокойным. Ни следа той боли, через которую она прошла, ни тени тех кошмаров, которые Беллатрикс конструировала для неё час за часом. Она выглядела так, будто просто уснула. Будто ей снился хороший сон. Беллатрикс подошла к алтарю. Ноги слушались плохо, да и голова кружилась, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на Гермиону: на её рассыпанные по камню волосы, на приоткрытые губы, на тонкую жилку, пульсирующую на шее. Жива. Она была жива. Ритуал сработал. Она протянула руку и коснулась лица Гермионы. Кончики пальцев скользнули по лбу, по щеке, по линии подбородка, едва ощутимо, почти благоговейно. Прикосновение было холодным, но внутри у Беллатрикс разливалось тепло. Странное, пугающее тепло. Оно поднималось откуда-то из глубины, из того места, которое она считала мёртвым. Из сердца, которое не билось по-настоящему уже много лет. Она провела пальцами по волосам Гермионы. Тёмно-каштановые пряди были спутанными, влажными от пота. Беллатрикс осторожно убрала их с лица и медленно заправила за ухо, словно прикасалась не к человеку, а к чему-то невероятно хрупкому. — Вот ты и моя, — прошептала она и осознала, что впервые эти слова звучат не как заявление собственника, а как нерушимая клятва. Она наклонилась и, подсунув одну руку под плечи Гермионы, а вторую под колени, подняла её с алтаря. Гермиона была лёгкой, даже легче, чем Беллатрикс ожидала. Или, может быть, просто магия всё ещё бурлила в крови, придавая сил. Беллатрикс прижала её к груди и понесла прочь из ритуального зала. Каменная лестница уходила вверх, в темноту. Факелы на стенах вспыхивали сами собой, когда Беллатрикс проходила мимо, и гасли за её спиной, отсекая путь назад. Ступени были старыми, стёртыми поколениями Блэков, и каждый шаг отдавался эхом в каменном колодце. Беллатрикс шла медленно и осторожно, прижимая Гермиону к груди, чувствуя тепло её тела сквозь ткань мантии, слыша её тихое размеренное дыхание. Она миновала тяжёлую дубовую дверь, отделявшую подвал от основного дома, и вышла в холл. Здесь было темно и тихо. Портреты предков спали в своих рамах. Старый гобелен с фамильным древом Блэков едва заметно колыхался от сквозняка. Лунный свет падал на каменный пол серебряными квадратами, проникая сквозь высокие стрельчатые окна. Беллатрикс шла через холл, и её шаги гулко отдавались под сводчатым потолком. Она прошла мимо двери в библиотеку — ту самую, которую вшила в память Гермионы, где в ложных воспоминаниях они вдвоём сидели у камина и читали старые фолианты. Минула детскую — туда она даже не взглянула. Прошла мимо портрета отца: Сигнус Блэк спал в своей раме, и его лицо во сне было таким же холодным и жестоким, как при жизни. Беллатрикс даже не остановилась возле него. Она уже давно перестала искать его одобрения. Она поднялась по главной лестнице на второй этаж. Здесь коридор был шире, а ковёр под ногами мягче. Она шла к западной башне, где находилась её спальня. Их спальня, потому что теперь всё здесь принадлежало им обеим. Дверь была приоткрыта. Беллатрикс толкнула её плечом и вошла. В спальне было темно, только луна серебрила волны за окном. Беллатрикс подошла к огромной, с тёмно-зелёным балдахином кровати и осторожно, бережно уложила Гермиону на простыни. Поправила подушку, укрыла бархатным одеялом и убрала прядь волос с лица. Гермиона чуть шевельнулась во сне. Её ресницы дрогнули, но она не проснулась — только тихо вздохнула и прижалась щекой к подушке. На её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Ей снились хорошие сны. Беллатрикс даже знала какие: библиотека, профессор Блэк, ночные разговоры у камина, поцелуй и дети. Их дети. Сириус Регулус Блэк — четыре года, тёмные кудряшки, серьёзные карие глаза. Ригель Нарцисса Блэк — два года, светлые волосы и смех, похожий на колокольчик. Беллатрикс села на край постели и замерла. Она смотрела на спящую Гермиону и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала то, чего Гермиона ещё не знала. Знала, что эти воспоминания — сплошная ложь. Что никаких детей нет. Что Сириус и Ригель — лишь искусно сконструированные фантомы, вшитые в чужое сознание. И когда Гермиона проснётся и поймёт это, когда осознает, что её дети никогда не существовали, эта улыбка исчезнет. Беллатрикс представила, как Гермиона откроет глаза и спросит: «Где они? Где Сириус? Где Ригель?». Сначала с улыбкой, после чуть удивлённо, потом тревожно, а затем и вовсе с нарастающей паникой. Как она вскочит с кровати и побежит по коридорам, распахивая двери, зовя малышей по именам. Как её голос сорвётся на крик. Как она повернётся к Беллатрикс и в её глазах будет не любовь, а ужас от того, что их дети пропали. Беллатрикс не могла этого допустить. Она создала эти воспоминания, чтобы контролировать Гермиону. Но теперь всё изменилось. Теперь она любила её. Любила по-настоящему. И мысль о том, что Гермиона проснётся и почувствует боль матери, потерявшей своих детей, была невыносима. Она должна была стереть их. Она подняла палочку. Пальцы дрожали, и она не узнавала свои руки. Руки, которые держали Круциатус на десятках жертв. Руки, которые резали плоть и ломали кости. Руки, которые никогда не дрожали — сейчас же бились в треморе, как копытца у неокрепшего оленёнка. Она приставила кончик палочки к виску Гермионы, туда, где пульсировала тонкая голубая жилка. Гермиона чуть шевельнулась во сне, но не проснулась. Её лицо было спокойным. Ей всё ещё снились их ребята: Сириус, бегущий по берегу, и Ригель, смеющаяся у неё на руках. Счастливые сны. Последнее счастье. — Прости меня, — прошептала Беллатрикс. — Прости меня, любовь моя. Obliviate. И она начала их стирать. Это было больно. Куда болезненнее, чем она ожидала. Каждое воспоминание, которое она вырывала из сознания Гермионы, отдавалось в ней самой. Она ликвидировала не просто образы. Она уничтожала самую заветную мечту. Их общую мечту. Семью, которая могла бы быть. Будущее, которое она сама придумала и в которое сама же так наивно поверила. Она работала быстро и точно. Слой за слоем. Год за годом. Вот исчез Сириус: его первое слово, его первые шаги, его игрушечная палочка, которой он размахивал, вопя, что станет самым сильным волшебником в мире. Вот исчезла Ригель: её смех, её светлые кудряшки, её привычка засыпать у Гермионы на руках. Вот исчезли прогулки по берегу вчетвером. Вот исчезли вечера у камина, где Сириус сидел на коленях у Беллатрикс, а Ригель — у Гермионы. Вот исчезло всё. Беллатрикс стирала и плакала. Слёзы текли по её щекам, падали на подушку, на волосы Гермионы, на одеяло. Она не вытирала их — она продолжала работать. Она должна была закончить ради Гермионы. Ради их будущего. Ради того, чтобы, когда Гермиона проснётся, она не чувствовала боли — а только любовь, только покой, только Беллатрикс. Когда всё было кончено, она опустила палочку. Рука упала на одеяло как плеть. Она посмотрела на Гермиону. Та всё ещё спала. На её лице больше не было улыбки, но не было и боли — только спокойствие, только тишина, только пустота там, где раньше было безграничное счастье в лице малышей. Беллатрикс наклонилась и поцеловала её в лоб. Губы были холодными и мокрыми от слёз. — У нас будут дети, — прошептала она. — Настоящие. Когда закончится война. Когда мы будем в безопасности. Я клянусь тебе. Сириус и Ригель. Самые настоящие. Я обещаю. Гермиона не слышала. Она ведь спала. И ей снились просто сны: без детей и без потерь. Сны, в которых были только она и Беллатрикс. И море за окном, бескрайнее как их любовь. Беллатрикс легла рядом, обняла девушку поверх одеяла и закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но она упрямо их не вытирала. Она оплакивала детей, которых только что убила во второй раз: сначала создала из ничего, а затем стёрла в ничто. Она оплакивала мечту, которую сама же разрушила ради той, кого полюбила. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и сожалений, теплилась надежда. Надежда на то, что однажды — не сейчас, не завтра — но в будущем всё сбудется. Они вчетвером пойдут по берегу моря, и это будет не иллюзия. Это будет правда: настоящая, живая, вечная.

***

Волан-де-Морт сидел во главе длинного стола в главном зале Малфой-мэнора, когда Беллатрикс опустилась перед ним на одно колено. Нагайна лежала у его ног, свернувшись кольцами, и её жёлтые глаза не мигая смотрели на вошедшую. В зале было темно, только несколько канделябров горели вдоль стен, и их пламя колебалось от сквозняка, хотя окон никто не открывал. Сам воздух здесь казался плотным, как вода на большой глубине, и пах старым камнем, воском и тем особым металлическим запахом, который появляется в комнате незадолго до того, как в ней прольётся кровь. Беллатрикс стояла, преклонив колено, и ждала, опустив голову. Она знала правила. Она нарушила их: исчезла без разрешения, не выходила на связь, не отвечала на призывы. И теперь она должна была заплатить за это: болью, унижением, да чем угодно, что Лорд сочтёт нужным. И она была готова. Она ожидала Круциатус — причём такой долгий и мучительный, чтобы нервы аж вывернуло наизнанку. Она предполагала, что он будет длиться минуты, может быть, даже часы. Она понимала, что будет кричать, ведь всегда в конце концов срывалась на крик: никто не мог выдержать Круциатус молча. Она знала, что потом, когда всё закончится, она будет лежать на каменном полу, не в силах пошевелиться, и благодарить его за науку. — Беллатрикс, — произнёс он. Голос был тихим почти ласковым. — Ты заставила меня ждать. — Да, мой Лорд, — её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Я виновата. Я готова принять наказание. — Наказание? — Он растянул слово, пробуя его на вкус. — Ты думаешь, я буду тебя наказывать? Она подняла голову. Этого она не ожидала. Наказание было неотъемлемой частью их отношений: она оступалась — он наказывал, она благодарила — он прощал. Так было всегда. Так было правильно. — Мой Лорд, я исчезла без вашего разрешения. Я не выходила на связь. Я не... — Ты сделала то, что считала нужным, — перебил он. — И теперь ты здесь. С подарком. Я прав? Она моргнула. Он знал. Конечно он знал. Он всегда всегда и обо всём был в курсе. — Да, мой Лорд. У меня для вас подарок. — Тогда встань, — он сделал жест, ленивый, почти небрежный. — Встань и расскажи мне, что ты сделала. Я хочу знать всё. Беллатрикс поднялась с колен. Ноги дрожали: она не ожидала, что всё пройдёт так... легко. Подозрительно легко. Где-то в глубине сознания зазвенел тревожный колокольчик, но она подавила его. Она должна была играть роль. Она начала рассказывать: сначала медленно, потом всё быстрее и увереннее о книге Салтыковой, которую нашла в тайнике за портретом прабабки Ликоры; о ритуале, описанном в ней — древнем, запрещённом, невероятно сложном; о том, как выследила грязнокровку Грейнджер у архива Министерства; о том, как схватила её без единого звука, без единого свидетеля; о тридцати трёх циклах опустошения, каждый страшнее предыдущего; о том, как перестраивала её сознание, кирпичик за кирпичиком, воспоминание за воспоминанием, пока от прежней Гермионы Грейнджер не осталось ничего. — Она любит меня, мой Лорд, — сказала Беллатрикс, и её голос дрогнул от гордости. — Она боготворит меня. Она пойдёт за мной куда угодно. Она сделает всё, что я прикажу. Она моё лучшее творение. И я с радостью предоставляю её вам. Волан-де-Морт слушал. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри зрела мысль: холодная, точная, безжалостная. Он смотрел на Беллатрикс и видел то, чего она сама о себе не знала. Он видел, как она говорит о Грейнджер, как в её голосе проступает не просто гордость мастера, а искренняя любовь. Он не показал этого. Он продолжал слушать, внимательно, не перебивая, и на его губах играла лёгкая, ничего не выражающая улыбка. — Ты превзошла саму себя, Беллатрикс, — произнёс он, когда она закончила. — Я всегда знал что ты моя лучшая слуга. — Благодарю, мой Лорд, — она склонила голову, и на её лице мелькнуло облегчение. — Но я хочу взглянуть на это своими глазами, — он поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. — Я хочу увидеть твой трофей. Приведи её ко мне завтра. Сюда. В главный зал. Продемонстрируй свой успех при всех. — Да, мой Лорд, — Беллатрикс снова склонила голову. — А теперь иди. Ты, должно быть, устала. Восстанови силы. Завтра у тебя важный день. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, отчего у Беллатрикс по спине пробежал холодок. Она не поняла, что именно не так. Она сказала себе, что это просто нервы, усталость после ритуала, эхо чужой боли, которая всё ещё звенела в её сознании. Она поклонилась и вышла. И в тот самый миг, когда она повернулась к двери и их глаза встретились в последний раз, он вошёл в её разум. Без палочки. Без слов. Просто скользнул в её сознание, как змея юркает в нору. Беллатрикс была сильна. Она была обучена окклюменции, но она только что провела изматывающий ритуал, не спала несколько дней и никак не ожидала атаки. Он прошёл сквозь её защиту, как нож проходит сквозь масло. И он увидел всё. Слой за слоем. Воспоминание за воспоминанием. Ритуальный зал. Алтарь. Кровь на мозаике. Гермиона без сознания. Беллатрикс, несущая её на руках вверх по лестнице. Спальня. Кровать с тёмно-зелёным балдахином. Беллатрикс, укладывающая её на простыни. Поправляющая подушку. Убирающая прядь волос с лица. Касающаяся её щеки кончиками пальцев. Наклоняющаяся и целующая её в лоб. Ложащаяся рядом. Обнимающая поверх одеяла. Закрывающая глаза. Плачущая. Шепчущая в темноту слова, которые он никогда не ожидал от неё услышать: «Я люблю тебя, Гермиона. Я люблю тебя». Он видел, как она стирала воспоминания о детях. Их отпрысках, её и грязнокровки Грейнджер. Сириус Регулус. Ригель Нарцисса. Мальчик с тёмными кудрями и девочка со светлыми волосами. Дети, которых она создала в ложных воспоминаниях, а потом стёрла, плача и задыхаясь от боли, потому что не могла допустить, чтобы Гермиона страдала. Он видел её мысли, мечты, планы: дом на скале, море, дети, жизнь без войны и Лорда, в которой она была не Пожирательницей, не убийцей, а просто женщиной, женой, матерью. Волан-де-Морт замер, не физически: материально он всё так же сидел в кресле, и на его лице всё так же играла лёгкая улыбка. Но внутри что-то остановилось. Что-то, чего он не привык чувствовать. Это не был гнев. Гнев был ему знаком. Это не было разочарование. Разочарование он тоже знал. Это было что-то другое. Что-то более холодное. Что-то более глубокое. Осознание. Осознание того, что Беллатрикс больше не принадлежит ему. Что её сердце, её мысли, её мечты — всё это отдано другой. Грязнокровке. Магглорождённой. Врагу. И это меняло всё. Он медленно, очень медленно вышел из её сознания. Он не показал, что был там. Не подал виду, что знает. Его лицо оставалось бесстрастным, а улыбка — всё такой же лёгкой, холодной и ничего не выражающей. Он смотрел, как Беллатрикс уходит, как за ней закрывается дверь, как её шаги стихают в конце коридора. И только когда она ушла, он позволил себе заговорить на парселтанге. Нагайна скользнула ближе и положила голову ему на колени. — Знаешь, Нагайна, — прошептал он, поглаживая её по чешуе. — Предательство принимает разные формы. Иногда это открытый бунт. Иногда — тайный заговор. А иногда — просто любовь. Любовь к тому, кого ты должен ненавидеть. Змея подняла голову и посмотрела на него не мигающими жёлтыми глазами. — Она думает, что я не знаю. Думает, что её маленький секрет в безопасности. Но я в курсе. Я знаю всё, — он помолчал. — Завтра она приведёт её сюда. Свою драгоценную грязнокровку. Свою любовь. И я покажу ей, что бывает с теми, кто любит кого-то больше, чем меня. Завтра всё закончится. Он оскалился, как хищник перед броском. И в этой улыбке не было ничего, кроме предвкушения. Предвкушения крови, боли, урока, который Беллатрикс запомнит навсегда, если переживёт его. Если он позволит ей его пережить...

***

Северус Снейп сидел в кресле директора Хогвартса и смотрел в камин. Огонь почти погас, только синие язычки пламени ещё лизали обугленные поленья, отбрасывая на стены дрожащие, болезненные тени. В кабинете было морозно. Он не стал разводить огонь заново. Холод помогал думать. Холод напоминал ему, что он ещё жив. Пергамент от Люциуса всё ещё лежал на столе: Яксли мёртв, Лорд в ярости, Грейнджер похищена. Грейнджер. Снейп прикрыл глаза, и перед ним встало лицо. Не лицо его ученицы, сначала другое. Десятилетняя Лили Эванс сидит на берегу реки в Коукворте и вертит в пальцах цветок. Лепестки раскрываются и закрываются, раскрываются и закрываются — маленькое чудо, которое она творит, ещё не зная, что это магия. Десятилетний он наблюдает из-за кустов, боясь дышать. Она поднимает голову, замечает его, улыбается. «Смотри, — говорит она. — Смотри, что я умею». И он смотрит. И влюбляется на всю жизнь. Потом другое лицо. Гермиона Грейнджер, одиннадцатилетняя, сидит за партой в его классе и тянет руку так высоко, что кажется вот-вот вывихнет плечо. Глаза горят, губы сжаты, вся поза одно сплошное требование: «Спросите меня. Я знаю ответ. Я всегда знаю ответ». Он помнит, как намеренно проигнорировал её тогда, прошёлся вдоль ряда, остановился у стола Малфоя, а принял ответ и вовсе Нотта. Краем глаза он видел, как она опускает руку, медленно, нехотя, и на её лице мелькает разочарование. Она не привыкла, чтобы её игнорировали. Она привыкла быть лучшей. Лили тоже не привыкла, и она тоже была лучшей. Он помнил, как Эванс сидела на уроке Флитвика и водила палочкой над пером. Левитация — это простое заклинание, но невозможно не отметить, что именно у неё перо взлетело первым. Он не мог не вспоминать, как она обернулась к нему, сияющая, и прошептала: «У меня получилось!» На что он в ответ лишь скупо улыбнулся. Не более чем уголками губ, но улыбнулся. Тогда он ещё умел это делать. Он помнил, как Грейнджер на втором курсе тайком варила Оборотное зелье в заброшенном туалете, нарушая десяток школьных правил. Он не знал об этом тогда, узнал уже позже от Дамблдора, но когда Альбус рассказал, Снейп даже не удивился. Грейнджер была способна на это. Она была способна на всё, что требовало немалого ума и недюжинной решительности. Лили тоже была такой. Теперь Гермиона Грейнджер была похищена. И где-то там, в темноте, с ней делали что-то, о чём Снейп не хотел даже думать. Он открыл глаза и уставился в умирающий огонь. В голове звучали два голоса. Один принадлежал Дамблдору, старому и мёртвому, но никак не желающему замолчать: «Северус, ты должен защищать Гарри. Чего бы это ни стоило. Ты обещал». Второй голос принадлежал Лили, молодой, живой и весёлой: «Северус, почему ты такой хмурый? У тебя такое лицо, будто ты только что съел лимон». Это было за неделю до их последней ссоры, за неделю до того, как он назвал её грязнокровкой, за неделю до того, как он потерял её навсегда. Он не плакал тогда. Не лил слёз и сейчас. Он разучился плакать много лет назад — в тот день, когда держал её мёртвое тело на руках в Годриковой впадине. Слёзы кончились. Осталась только сухая, выжженная пустота внутри. И теперь эта пустота требовала заполнения, склоняла к действию, но он не знал, как принять верное решение. Перед ним развернулась история его жизни как старая, пожелетвшая карта, исчерченная линиями выборов, каждый из которых вёл в тупик. Вот ему девятнадцать лет, и он принимает Тёмную метку. Вот ему двадцать лет, и он передаёт Дамблдору пророчество. Вот ему тридцать восемь лет, и он убивает единственного человека, который знал о его преданности правду. Каждый выбор — это попытка исправить последствия предыдущего решения. Каждый выбор — это новая ошибка. И теперь, когда Гермиона Грейнджер была в опасности, он снова должен был выбирать. Он вспомнил её на пятом курсе. Она вошла в его кабинет после отработки, когда Поттер опять что-то натворил, а она, как всегда, была рядом. Тогда он заметил на её мантии пятна крови. Не её, а Уизли, как он узнал позднее. Уизли тогда ранили на дуэли с Малфоем, и Грейнджер вместо того, чтобы идти в больничное крыло, сама обрабатывала его раны. Снейп видел, как она держала палочку: уверенно, спокойно, без тени сомнения. Она выучила целительные заклинания самостоятельно, по книгам и использовала их так, будто делала это всю жизнь. Он не похвалил её тогда. Он снял с неё десять баллов за «неопрятный вид». Но в тот вечер, сидя в этом самом кабинете, он позволил себе одну мысль короткую, как вспышка: «Она… Из неё вышел бы отличный слизеринец». Лили тоже могла бы быть слизеринкой. Шляпа предлагала ей это, что он знал, ведь слышал от неё самой. Но она выбрала Гриффиндор, свет, Поттера. Грейнджер тоже выбрала Поттера и свет, так же стояла рядом с ним, когда было страшно и больно, когда казалось, что весь мир ополчился против них. Она не была Лили. Она была жёстче, резче. Она не прощала так легко и не улыбалась так часто. Но сердцевина — та самая непреклонная, яростная, бескомпромиссная сердцевина — была той же. Сердцевина человека, который не бросает своих и сражается до конца. Снейп знал, что Лили не бросила бы Грейнджер. Если бы она была здесь, если бы она знала о происходящем, она бы уже действовала. Она бы не думала о прикрытии, не взвешивала бы риски — просто пошла бы и спасла, потому что для неё не существовало выбора между правильным и лёгким. Для неё существовало только правильное. Но он не был Лили. Он был тем, кто всегда делал неправильный выбор. Тем, кто приходит слишком поздно. Тем, кто стоит в темноте и смотрит пока другие умирают. Тем, кто убил светлейшего волшебника всех времён Дамблдора. Тем, кто предал всех, кого когда-либо любил. Тем, кто носил маску так долго, что она уже неотрывно приросла к лицу. Он поднял палочку и направил её на висок. Серебристая нить воспоминания потянулась за деревцем, а он извлёк её, бережно, как вынимают осколок стекла из раны, и опустил в Омут памяти. Он не хотел видеть это сейчас. Не хотел, чтобы это отвлекало его. Но, даже убрав воспоминание, он не мог убрать эмоцию. Это холодное и липкое, как болотная вода, чувство вины. За Лили. За Дамблдора. За Грейнджер. За всех, кого он не спас. Огонь в камине погас окончательно, и Снейп остался в темноте. Он смотрел в пустоту и думал о том, что Лили сказала бы ему сейчас: «Северус, ты лучше, чем ты думаешь. Ты всегда был лучше». Он не верил в это. Но он верил ей. Всегда. И, может быть, именно поэтому он всё ещё был здесь: сидел в кресле директора, смотрел в темноту и пытался найти способ спасти девочку, которая напоминала ему о той, кого он потерял. Он не знал, получится ли у него. Не мог предполагать, успеет ли. Не догадывался, живёт ли в нём ещё хоть что-то от того мальчика, который когда-то сидел на берегу реки и смотрел, как возлюбленная вертит в пальцах цветок. Но он знал одно: он должен попытаться. Ради Грейнджер. Ради Лили. Ради всего, что ещё можно было спасти. Он встал. Тень за его спиной метнулась по стене: высокая, чёрная, похожая на крыло гигантской птицы. В камине вспыхнуло зелёное пламя. Снейп тут же шагнул в него и исчез.

***

Гермиона проснулась первой. За окнами поместья Блэков занимался серый атлантический рассвет и море внизу было спокойным, что редкость для этого берега. Волны лениво лизали скалы, как будто сам мир решил дать им несколько часов тишины перед тем, что должно было случиться. Она лежала, не открывая глаз, и чувствовала тепло. Не своё, а чужое, но и такое родное. Рядом с ней, обняв её поверх одеяла, спала Беллатрикс. Её дыхание было ровным и тихим, а лицо расслабленным, почти детским. Она выглядела чуть по другому нежели вчера, но это всё ещё была её любимая женщина. Просто Белла. Нет, не просто... Её Белла. Гермиона повернулась на бок и долго смотрела на неё: на длинные чёрные ресницы, которые чуть подрагивали во сне — наверное, Беллатрикс что-то снилось. На тонкие губы, которые обычно кривились в усмешке, а сейчас были мягкими и приоткрытыми. На бледную кожу, на которой проступала сетка голубоватых вен, такая тонкая, что, казалось, её можно порвать прикосновением. На родинку у виска, крошечную, почти незаметную, о существовании которой, наверное, не знал никто, кроме Гермионы. Она помнила эту родинку, не могла забыть, как впервые заметила её на первом курсе, а потом думала о ней все каникулы и рисовала эту женщину на полях своих учебников, сама не понимая зачем. Гермиона помнила всё: каждое мгновение их общей жизни с самого первого дня в Хогвартс-экспрессе. Одиннадцатилетняя девочка с маггловскими книжками, которая никогда не видела магии и боялась, что не справится. Она сидела одна. Все остальные купе были заняты: шумные компании, смех, крики, а она сидела одна и читала учебник, делая вид, что ей всё равно. Хотя ей, разумеется, было не всё равно. Ей было одиноко. Она привыкла быть одна в маггловской школе, где её дразнили: за оценки, за волосы, за то, что она всегда знала правильный ответ, но она надеялась, что здесь, в мире магии, всё будет иначе. Оказалось, что нет. Распределяющая шляпа отправила её в Гриффиндор, и она обрадовалась, ведь это факультет храбрых героев, где ценят смелость и честь! Но уже через неделю она поняла, что ошиблась. Однокурсники сторонились её. Они смеялись над её манерой говорить, её привычкой тянуть руку на каждом уроке, её энтузиазмом. Они называли её заучкой, всезнайкой, выскочкой. Они не садились рядом с ней в Большом зале. Они не выбирали её в пары на занятиях. Когда она шла по коридору, за её спиной шептались. Когда она отвечала на вопрос, кто-то обязательно закатывал глаза. Она была одна. Снова. Как всегда. Единственным человеком, который относился к ней неравнодушно, была профессор Блэк. Гермиона столкнулась с ней в библиотеке, в запретной секции, куда пробралась тайком, потому что учебников девочке уже не хватало. И профессор Блэк застала её. Гермиона думала, что её накажут, снимут баллы, выгонят. Но профессор Блэк просто посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом и сказала: «Ты далеко пойдёшь, если не дашь этим идиотам сломать тебя», и ушла. А Гермиона осталась стоять, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Впервые в жизни кто-то посмотрел на неё и увидел не странную заучку, а потенциал. С этого дня всё изменилось. Профессор Блэк стала её наставницей. Она давала ей книги, о которых другие студенты даже не слышали. Она учила её заклинаниям, которые не входили в школьную программу. Она разрешала ей сидеть в своём кабинете после уроков и задавать любые вопросы. И она никогда не смеялась над ней, не закатывала глаза, не шепталась за её спиной. Она смотрела на Гермиону с уважением, как на равную. На втором курсе Гермиона начала замечать, что ждёт каждого урока профессора Блэк с нетерпением, которое не могла объяснить. На третьем — что краснеет, когда профессор Блэк хвалит её. На четвёртом — что не может уснуть, всю ночь думая о ней. На пятом — что это, наверное, и есть любовь. На шестом — что чувства эти не лишены шанса. На седьмом же... Их первый поцелуй случился в библиотеке, поздно ночью, когда Гермиона готовилась к экзаменам. Ей уже исполнилось восемнадцать. Профессор Блэк подошла сзади, положила руки ей на плечи и сказала: «Ты устала. Иди спать». Гермиона повернулась, чтобы ответить, и их лица неожиданно оказались слишком близко. Она до сих пор не знает, кто сделал первый шаг. Наверное, она. А может и профессор Блэк. Это было неважно. Важно было то, что губы профессора Блэк оказались холодными и мягкими, а её руки сильными и осторожными. И Гермиона тогда поняла, что вот оно. Вот то, чего она ждала всю жизнь. После выпускного она переехала в поместье Блэков. Огромный дом на скале над морем стал её домом. В то время как Беллатрикс стала её жизнью. Теперь Гермиона лежала в их постели, смотрела на спящую Беллатрикс и в груди разливалось тепло. Она не знала, что будет сегодня. Но она знала одно: она не жалеет ни о чём. Ни о своём одиночестве в Гриффиндоре, ни о насмешках однокурсников, ни о том, что у неё никогда не было друзей. Ведь всё это привело её сюда — к Белле. Как вдруг Беллатрикс открыла глаза. На мгновение в них мелькнуло замешательство, но потом она увидела Гермиону и взгляд прояснился, наполнился теплом — тем самым, которое она не показывала никому и никогда. — Ты не спишь, — сказала она. Голос был хриплым ото сна, но по-родному мягким. — Я смотрела на тебя. — Долго? — Достаточно, чтобы вспомнить всю нашу жизнь. Как мы встретились. Как ты учила меня. Как я была одна, а потом появилась ты. Беллатрикс усмехнулась. — Ты не была одна. Ты просто ждала меня. — Я знаю, — Гермиона протянула руку и коснулась её щеки. — Я люблю тебя, Белла. — Я тоже тебя люблю, — Беллатрикс накрыла её ладонь своей. — Я никогда не говорила этого никому. Ты первая и единственная, ведь в конце концов именно ты моё лучшее творение. — Что?.. — Ничего, дорогая. Они лежали в тишине. За окном кричали чайки. Солнце поднималось над морем. — Нам нужно идти, — сказала наконец Беллатрикс. — Хорошо, куда? Беллатрикс села на кровати. Её лицо стало серьёзным. — Послушай меня. Я не знаю, что случится сегодня. Но мы должны быть готовы ко всему. Ты обязана играть роль. Ты — мой трофей, моё творение. Ты смотришь на меня как на госпожу. Ты не показываешь своих чувств. Ты не говоришь ни слова без моего разрешения. Поняла? — Хорошо… — Гермиона ничего не понимала, но собиралась послушаться любимую. — Если он заподозрит... если он заметит то, чего не должен видеть... — она замолчала. Её рука сжала руку Гермионы. — Я не хочу тебя терять. Я только нашла тебя. Лишь сейчас начала жить. — Ты не потеряешь меня. Что бы ни случилось, мы вместе. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом, на что Гермиона продолжила. — Я готова быть с тобой. В жизни или в смерти. Мне всё равно, Белла. Единственное, чего я боюсь, это остаться без тебя. Беллатрикс притянула её к себе и поцеловала. Долго, отчаянно, как будто этот поцелуй был последним. — Тогда идём, — прошептала она. Она встала и подошла к туалетному столику. Гермиона смотрела, как она надевает кольца одно за другим: серебро и чёрный камень, золото и изумруд — фамильные перстни Блэков. И с каждым надетым украшением Беллатрикс менялась. Исчезала та женщина, которая только что лежала рядом и шептала слова любви. Появлялась другая: холодная, властная, будто безумная. — Одевайся, — сказала она, не оборачиваясь. Гермиона надела простое чёрное платье и убрала волосы в пучок. Когда они спустились по лестнице и вышли на крыльцо, она взяла Беллатрикс за руку. Та не отдёрнула руку, только крепко сжала её пальцы, почти до боли. — Помни, — сказала она. — Я люблю тебя. Это единственная правда. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Ветер с Атлантики ударил в лицо. Беллатрикс подняла палочку. — Готова? — Готова. Раздался хлопок трансгрессии — и они исчезли.

***

Главный зал Малфой-мэнора был полон. Пожиратели Смерти сидели вдоль длинного стола: Люциус Малфой с лицом белым как мел, Долохов с нервно подрагивающей щекой, Кэрроу-старший и Кэрроу-младшая, ещё десяток тех, чьи имена не имели значения. Нарцисса сидела рядом с мужем, прямая, как струна, и её пальцы, сжимающие край стола, побелели от напряжения. Она знала, что сегодня что-то случится. Знала с того самого момента, как Беллатрикс вернулась и сказала, что приведёт свой трофей. Она не знала, что именно произойдёт, но страх уже поселился в её груди. Снейп стоял у дальней стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но внутри всё дрожало. Он знал то, чего не знали остальные. Понял, что Лорд увидел что-то, что изменило его настроение. Тот не сказал ни слова, но Снейп видел его улыбку, которая явно не предвещала ничего хорошего. Волан-де-Морт сидел во главе стола. Нагайна лежала у его ног, свернувшись кольцами. Он был спокоен, даже слишком спокоен. Его красные глаза смотрели на дверь, и на губах играла лёгкая холодная улыбка. Он ждал. Знал, что они придут, был уверен, что Беллатрикс приведёт свою грязнокровку, и предвкушал, что сегодня всё закончится. Как вдруг дверь распахнулась. Беллатрикс вошла в зал с высоко поднятой головой. Её шаги были чёткими, уверенными, а лицо бесстрастным. Она играла свою роль. За ней, на полшага позади, шла Гермиона Грейнджер. Девушка была одета в простое чёрное платье, её волосы были убраны в аккуратный пучок, а на лице застыло выражение смиренной готовности. Она не выглядела как пленница. Она не выглядела как жертва. Она выглядела как человек, который пришёл сюда по своей воле. Они остановились перед столом. Беллатрикс опустилась на одно колено. Гермиона следом повторила за ней. — Мой Лорд, — произнесла Беллатрикс, и её голос звучал гордо. — Я привела вам свой трофей. Гермиона Грейнджер. Моё творение. Теперь она ваша. Волан-де-Морт поднялся, медленно и величественно, как змея, разворачивающаяся из колец. Его босые ступни бесшумно ступали по каменному полу. Он обошёл стол и остановился перед двумя женщинами, преклонившими колени. Посмотрел на Беллатрикс, потом на Гермиону, а затем снова на Беллатрикс. — Подними голову, — приказал он Гермионе. Она подчинилась. Её карие глаза встретились с его красными. Она не дрогнула, даже не отвела взгляд, казалось, на её лице не было страха. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Ты знаешь, кому принадлежишь? — Я знаю, кому принадлежу, — она бросила короткий взгляд на Беллатрикс и быстро сориентировалась. — Ей. А через неё — вам. Волан-де-Морт улыбнулся, тонко и холодно. — Хорошо. Очень хорошо, — он повернулся к Беллатрикс. — Ты хорошо послужила мне. Ты всегда была моей самой верной слугой. Моей лучшей из лучших. Беллатрикс подняла на него глаза, и в них мелькнула надежда — та самая детская надежда на одобрение, которую она никогда не могла подавить до конца. Волан-де-Морт продолжал улыбаться. — Именно поэтому твоё предательство ранит меня так глубоко. Улыбка сползла с лица Беллатрикс. — Мой Лорд?.. Я не предавала вас. Я... — Ты думала, я не узнаю? — он наклонил голову набок. — Я был в твоём разуме вчера. Я видел всё: каждую мысль, чувство и постыдную тайну, которую ты прятала даже от себя. Беллатрикс побледнела. Её лицо, и без того бледное, стало серым, как пепел. Нарцисса хотела кинуться к сестре, но ее удерживали неизвестные ей путы. Люциус же стоял рядом, как гора. — Я видел, как ты целовала её, — продолжал Волан-де-Морт, и его голос звучал почти ласково, почти нежно. — Я видел, как ты плакала над ней. Я видел, как ты шептала ей слова, которые должна была посвящать только мне. Ты полюбила её. Грязнокровку. Ты променяла своего Лорда на это отродье. — Мой Лорд, я... — Беллатрикс открыла рот, но слова застряли в горле. Она не могла отрицать. Не могла оправдаться, ведь это было правдой, а он чуял любую ложь. — Ты предала меня, — произнёс он. — Не действием и не словом, а даже хуже — самим сердцем. И за это ты заплатишь. Он поднял палочку. — Круцио! Беллатрикс закричала. Этот вопль разорвал тишину зала, отразился от каменных стен и пронзил каждого, кто сидел за столом. Её тело извивалось на полу, спина выгибалась под невозможными углами, пальцы скребли каменные плиты, оставляя кровавые следы. Круциатус длился и длился, дольше, чем когда-либо. Лорд не спешил. Он наслаждался каждым мгновением. Гермиона бросилась вперёд, но невидимая сила отшвырнула её к стене. Она ударилась головой о камень, и перед глазами поплыли тёмные круги. Она попыталась встать, но заклинание прижимало её к стене, не давая пошевелиться. Нарцисса вцепилась в край стола так, что ногти сломались. Она не замечала боли. Она смотрела на свою сестру, на то, как та корчится на полу, как кричит, как смотрит на Лорда глазами, полными боли и непонимания. Снейп стоял неподвижно. Его лицо было бесстрастным, но внутри всё кипело. Когда-то он видел погибшую Лили. Теперь же он видел, как умирает Беллатрикс, пока не физически, но это было лишь вопросом времени. И он ничего не мог сделать. Ничего. Только стоять и смотреть. Только ждать, когда это закончится. Ему нужно спасти Поттера, чтобы боль всех остальных прекратилась, и об этой цели нельзя забывать. Волан-де-Морт опустил палочку. Беллатрикс лежала на полу, тяжело дыша. По её телу пробегали судороги, кровь из прокушенной губы стекала по подбородку, но она подняла голову и посмотрела на Лорда. — Я... любила вас, — выдавила она. Каждое слово давалось с трудом. — Больше... жизни. Но вы... никогда не выражали любовь... в ответ. Вы не умеете... этого. А она... умеет. Она научила... и меня. И за это... я благодарна. Волан-де-Морт смотрел на неё. Его красные глаза горели. — Ты благодарна, — повторил он. — За любовь грязнокровки. И это всё, что ты можешь сказать перед смертью? — Это всё... что имеет... значение. — Тогда умри с ней вместе! Он повернул палочку к Гермионе, и Беллатрикс закричала не от боли, а от ужаса. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Она поползла по полу, оставляя кровавый след, пытаясь закрыть Гермиону собой. — НЕТ! НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! УБЕЙ МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! Я УМОЛЯЮ! — О, не переживай, Белла, я убью вас обеих, — ответил Волан-де-Морт почти ласково. — Но сначала ты узришь, как умирает она. Ты будешь смотреть, не отводя взгляд. Это мой последний приказ и подарок. Он взмахнул палочкой, но не для Авада Кедавры — для другого заклинания: тёмного, древнего, того самого, которым он совсем недавно убил Яксли. Воздух в зале сгустился. Стало трудно дышать. Гермиона посмотрела на Беллатрикс в последний раз. Их глаза встретились, и Гермиона улыбнулась. Спокойно, светло, как будто всё было в порядке. Как будто они не умирали. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда любила. Заклинание ударило. Тело Гермионы разорвало на части. Кровь хлынула на каменный пол широкой горячей волной, залив плиты, забрызгав край стола, попав на мантию Люциуса, на лицо Долохова, на подол платья Нарциссы. Она закричала, но крик тут же был заглушён рыданиями. Снейп закрыл глаза. Он не мог на это смотреть. Однако не мог и не смотреть. Беллатрикс стояла на коленях в луже крови, тёплой и густой. Это её кровь. Кровь Гермионы. Она смотрела на то, что осталось от женщины, которую любила. На каштановые волосы, разметавшиеся по камню. На руку: тонкую, бледную, которая ещё минуту назад держала её за пальцы. На лицо: всё ещё красивое, всё ещё её, но уже пустое. Уже мёртвое. Она открыла рот, чтобы вновь закричать, но крик не вышел. Только тихий, сдавленный хрип. Она схватила Гермиону за плечи, прижала к груди, прислонилась щекой к её волосам. Кровь была повсюду: на её лице, руках, платье, однако она не замечала. Она лишь гладила Гермиону по голове и шептала. — Пожалуйста... Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня... Я люблю тебя. Я люблю тебя... Пожалуйста... В зале стояла мёртвая тишина. Только рыдания Нарциссы. Только тяжёлое дыхание Беллатрикс. Только капанье крови с края стола на пол. Кап, кап, кап. Волан-де-Морт смотрел на неё сверху вниз. На его лице не было ни жалости, ни торжества. Только холодное, спокойное удовлетворение. — Ты сама выбрала это, — сказал он. — Ты могла быть моей навсегда. Вместо этого ты выбрала грязнокровку. Что ж. Теперь вы будете вместе. Навсегда. — Да, — прошептала Беллатрикс. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде больше не было страха. Только пустота. — Вместе. Спасибо. Он поднял палочку. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка. Беллатрикс в последний раз дёрнулась, крепче прижалась щекой к волосам Гермионы и замерла. Её глаза остались открытыми, и они смотрели на ту, кого она любила. Даже после смерти она не могла отвести от неё взгляда. Две женщины лежали на каменном полу главного зала Малфой-мэнора. Одна с каштановыми волосами, разметавшимися по плитам. Другая с чёрными, прижавшаяся лицом к любимой. Кровь смешалась с кровью. Их пальцы переплелись то ли случайно, то ли Беллатрикс успела найти руку Гермионы в последний миг. Они были вместе. В смерти, как и в воспоминаниях. Волан-де-Морт опустил палочку. Посмотрел на тела. Потом повернулся к Пожирателям. — Уберите это. И запомните: предательство не остаётся безнаказанным. Никогда. Он вышел. Нагайна скользнула за ним, и её чешуя оставляла извилистый след в луже крови. Пожиратели начали расходиться: молча, быстро, стараясь не наступать в кровь и не смотреть друг на друга. Долохов вышел первым, почти бегом. Кэрроу — за ним. Люциус поднялся, пошатываясь, и протянул руку Нарциссе. Она не взяла её. Она сидела, закрыв лицо руками, и беззвучно плакала. — Я не могу, — прошептала она. — Я не могу её оставить. Я уже однажды оставила её. В детстве. Когда отец... когда она... я не вмешалась. Я никогда не вмешивалась. А теперь... Домовые эльфы уже суетились вокруг тел с тряпками и носилками. Они подняли Беллатрикс и Гермиону, осторожно, почти благоговейно. Их пальцы всё ещё были переплетены. Эльфы не пытались разнять их. Они положили обеих на одни носилки и понесли к выходу. Нарцисса смотрела, как они уходят. Её сестра и её любовь. Две женщины, которые нашли друг друга слишком поздно и потеряли слишком рано. Кровь всё ещё блестела на каменном полу. Запах стоял в воздухе. За окнами завывал ветер.

***

Люциус заметил это раньше, чем кто-либо другой. Он всегда замечал. Годы жизни с Нарциссой научили его читать её лицо, как карту: каждую тень, каждую дрожь ресниц, каждое движение пальцев. И сейчас, глядя на жену, он видел то, чего не видели остальные: она вот-вот встанет, бросится к Беллатрикс и без сомнений погибнет. Беллатрикс стояла на коленях перед Тёмным Лордом, и её лицо было серым от страха. Лорд говорил что-то, но Люциус не слышал слов. Кровь стучала в ушах слишком громко, но он видел, как меняется лицо Нарциссы. Как расширяются её глаза. Как она подаётся вперёд, сама того не замечая. Как её пальцы, сжимающие край стола, белеют от напряжения. Он знал это выражение. Видел его, когда Беллатрикс вернулась из Азкабана: сломленная, безумная, чужая. И тогда Нарцисса провела всю ночь у её постели, держа сестру за руку, хотя та даже не узнавала её. И то же он наблюдал сейчас. Это было выражение человека, который больше не может стоять в стороне, который должен вмешаться, даже если это будет стоить ему жизни. Люциус не мог этого допустить. Не потому что боялся Лорда. Не потому что дорожил своей жизнью. А потому что не представлял своей жизни без своей жены. Он любил её. Любил так, как не любил никого и ничего: ни свой титул, ни своё состояние, ни свою власть. Всё это было прахом по сравнению с ней. Он мог потерять поместье, состояние, положение в Министерстве — всё это он пережил бы. Он мог потерять даже благосклонность Лорда, чего невозможно не бояться, но можно вынести. Но потерять её? Этого он допустить не мог. Этого он не выдержал бы. Он помнил день, когда впервые увидел её. Ему было семнадцать лет, ей — шестнадцать. Бал у Блэков, старый дом на скале во Франции, сотни свечей и море чёрного шёлка. Она стояла у окна, отдельно от остальных, и смотрела на дождь. Он подошёл к ней, самоуверенно и нагло, каким был в юности, и сказал что-то глупое про погоду. Она повернулась, посмотрела на него светлыми глазами и ответила так, что он подавился собственным смехом. Она была остра, как бритва, холодна, как лёд, и прекрасна, как зимняя ночь. Он влюбился в неё в ту же секунду. С тех пор прошло больше двадцати лет. Двадцати лет брака, войны, страха, потерь и редких минут покоя. Их любовь не была громкой. Они не кричали о ней на каждом углу. Они не писали стихов и не пели серенад. Их любовь была в другом: в том, как она поправляла ему воротник перед выходом; в том, как он наливал ей чай, когда она уставала; в том, как они сидели вдвоём в гостиной после долгого дня, не разговаривая, а просто держась за руки; в том, как они оба смотрели на Драко с гордостью и надеждой, которая с каждым годом войны становилась всё более хрупкой. А сейчас их любовь была в том, что он не мог дать ей умереть. Даже если для этого, нужно было её заколдовать. Даже если она возненавидит его. Даже если она никогда его не простит. Он медленно, очень медленно, достал палочку из внутреннего кармана мантии. Никто не смотрел на него: все взгляды были прикованы к Лорду и Беллатрикс. Снейп стоял у дальней стены. Долохов нервно дёргал щекой. Кэрроу-старший что-то шептал сестре. Никто не видел, как Люциус Малфой направляет палочку на собственную жену. Он прошептал заклинание. Заклинание, которое его отец использовал на матери, а дед — на бабушке, когда те могли переступить черту. Заклинание, которое не ломало волю, а мягко удерживало тело на месте. Жертва не осознавала чар. Она просто чувствовала, что не может пошевелиться, как во сне, как в кошмаре. Нарцисса замерла. Её тело напряглось, но не двинулось с места. Она попыталась встать, однако ноги не слушались. Попробовала поднять руку — и та осталась лежать на столе. Она бросила быстрый взгляд на мужа, в её глазах плескались боль, гнев и непонимание. «Как ты можешь? Как ты смеешь?» Люциус встретил этот взгляд спокойно. Только едва заметно покачал головой. «Нет. Не сейчас. Не здесь». «Я люблю тебя — говорили его глаза. — И именно поэтому я не дам тебе умереть. Даже если ты меня за это возненавидишь. Даже если ты никогда меня не простишь. Ты будешь жить. Ты будешь жить, и Драко будет жить, и я буду жить, чтобы когда-нибудь, когда этот кошмар закончится, ты смогла снова улыбаться». В этот момент Лорд поднял палочку и произнёс «Круцио». Беллатрикс закричала. Нарцисса дёрнулась инстинктивно, всем телом, но чары держали её крепко. Она не могла встать и броситься к сестре. Она не могла ничего — только смотреть и слушать крики. Люциус смотрел на жену и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Он причинял ей боль. Не физическую, а хуже. Он лишал её права попрощаться и вмешаться, отнимал у неё сестру, с которой она выросла, с которой делила детство, с которой пережила ад дома Блэков. Он делал это ради неё, но от этого было не легче. Он вспомнил, как Нарцисса плакала, когда Беллатрикс посадили в Азкабан. Рыдала ночами, думая, что он не слышит. А он, разумеется, всё слышал. Он лежал рядом и делал вид, что спит, слушая её сдавленные рыдания, и ничего не мог сделать. Тогда он поклялся себе, что защитит её, чего бы ему это ни стоило. Любой ценой. Даже ценой её ненависти. Круциатус закончился. Беллатрикс лежала на полу, тяжело дыша. Лорд повернул палочку к Грейнджер. Нарцисса снова дёрнулась, и Люциус почувствовал, как его заклинание трещит по швам. Она боролась. Она всегда боролась. Даже против магии, даже против собственного тела. Он усилил чары, и Нарцисса замерла снова. «Прости меня, — думал он. — Прости меня, моя любовь. Поздно… Прости, что я делаю это. Прости, что я всегда выбираю за тебя. Но я не могу иначе. Я не могу потерять тебя». Грейнджер умерла. Беллатрикс закричала страшно, нечеловечески. Нарцисса плакала, не в силах двинуться или отвернуться. Люциус смотрел на жену и чувствовал, как по его собственным щекам текут слёзы. Он не плакал с детства: ни когда его пытал Лорд за провал в Министерстве, ни когда Драко получил Метку. Но сейчас, глядя на лицо Нарциссы, искажённое горем, залитое слезами, он не мог сдержаться. Он отнимал у неё возможность быть рядом с сестрой в последний миг. Да, он делал это, потому что любил её, но и ненавидел себя за это. Лорд убил Беллатрикс. Зелёная вспышка погасла. В зале повисла тишина, которую нарушали только рыдания Нарциссы и капанье крови. Лорд вышел. Пожиратели начали расходиться. И только когда последний из них покинул зал, Люциус опустил палочку и снял чары. Нарцисса вскочила резко, как будто её отпустила невидимая пружина. Она бросилась вперёд, туда, где лежали тела, но Люциус поймал её за руку. — Пусти, — прошептала она. Голос был мёртвым. — Пусти меня к ней. — Не сейчас. Там эльфы. Они всё сделают. — Мне всё равно. Отпусти меня. Я должна... я должна... Она не договорила. Рыдания заглушили слова. Она перестала вырываться и просто стояла, прижавшись лицом к его плечу, и плакала. Люциус обнял её: осторожно, почти невесомо, как будто боялся сломать. Он гладил её по волосам: медленно, размеренно, как гладил Драко в детстве, когда тот просыпался от кошмаров. Он не говорил ни слова, не пытался утешить, а просто стоял и держал её, пока она плакала. — Ты заколдовал меня, — сказала она через несколько минут. Голос был глухим. — Да. — Ты не дал мне попрощаться. Ты не дал мне... я могла бы... может быть, если бы я... — Если бы ты вмешалась, ты была бы мертва, — перебил он. — Ты, я и, возможно, Драко. Лорд не прощает. Ты знаешь это. Она замолчала, ведь прекрасно знала. — Я не прощу тебя, — сказала она наконец. — Я знаю, — он продолжал гладить её по волосам. — Но ты будешь жить. Ты будешь жить, Нарцисса. И Драко будет жить. И, может быть, однажды, когда всё это закончится... тогда ты поймёшь. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах — тех самых светлых глазах, в которые он влюбился двадцать лет назад — стояла боль, смешанная с любовью: к сестре, которую она только что потеряла; к мужу который только что предал её ради её же спасения; к сыну, ради которого она жила. — Я люблю тебя, — сказала она. — И ненавижу тебя за это. — Я знаю, — повторил он. — Я тоже тебя люблю. Они стояли посреди пустого зала вдвоём. Вокруг них густела кровь на каменном полу, скрипели опрокинутые стулья, вился запах смерти. А они лишь стояли и держались друг за друга. Потому что больше ничего не оставалось. Потому что, когда мир рушится, держаться можно только за тех, без кого и не представляешь этот мир. — Идём, — сказал наконец Люциус. — Я провожу тебя в нашу комнату. — Я не хочу отдыхать. Я хочу к ней. — Знаю. Позже. Когда всё утихнет. Я обещаю. Она посмотрела на него долгим пустым взглядом. — Ты всегда обещаешь и никогда не выполняешь. — На этот раз выполню, — он взял её под руку. — Идём. Она не сопротивлялась. Она шла, как тень, как кукла, как женщина, которая только что потеряла всё. У двери она позволила себе обернуться в последний раз. Затем дверь закрылась. Люциус увёл Нарциссу прочь. Он не знал, что будет дальше. Не был уверен, простит ли она его когда-нибудь. Не мог предполагать, переживут ли они эту войну. Но верил в одно: пока она рядом, пока она дышит, пока её сердце бьётся, у него есть ради чего жить. И ради неё он будет бороться за жизнь всегда.

***

Гарри проснулся от того, что шрам обожгло болью так сильно, что он скатился с кровати и упал на колени, прижимая ладони ко лбу. Палатка вокруг него исчезла. Лес растворился. Рон, спавший на соседней койке, пропал. Всё испарилось — осталась только боль, но потом и она отступила — и тогда он увидел. Он стоял в главном зале Малфой-мэнора. Нет, не он. Волан-де-Морт. Он смотрел его глазами, чувствовал его эмоции: холод, удовлетворение, предвкушение и нечто тёмное, горькое, похожее на яд. Кажется, Лорд был разочарован. И это разочарование было направлено на женщину, стоящую перед ним на коленях. Беллатрикс Лестрейндж. Она была бледна как смерть. Её лицо, обычно полное безумного восторга, сейчас было серым от страха. Но в глазах всё ещё горел огонь — то самое фанатичное пламя, которое Гарри видел столько раз. Она смотрела на Лорда и ждала своего приговора. Рядом с ней так же на коленях стояла Гермиона. Гарри чуть не закричал, увидев её. Гермиона! Их Гермиона. Живая. Она была в простом чёрном платье, с волосами, убранными в аккуратный пучок. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Она не выглядела как пленница. Она не выглядела как жертва. Она смотрела на Беллатрикс, и в её глазах плескалась любовь. Та самая любовь, которую Гарри видел раньше, когда девушка смотрела на Рона. Только теперь этот взгляд был направлен на женщину, которая когда-то пытала её в этом самом зале, убила Сириуса и столько лет служила Тёмному Лорду. Гарри не понимал, что случилось, что с ней сделали и почему она так смотрит. Волан-де-Морт говорил. Гарри внимательно слушал его голос: холодный, высокий, проникающий в самую душу. — Ты хорошо послужила мне, Беллатрикс. Ты всегда была моей самой верной слугой. Моей лучшей из лучших. Именно поэтому твоё предательство ранит меня так глубоко. — Мой Лорд?.. — Голос Беллатрикс дрогнул. — Я не предавала вас. Я... — Я был в твоём разуме. Я видел всё: как ты целовала её, как ты плакала над ней, как ты шептала ей слова, которые должна была посвящать только мне. Ты полюбила грязнокровку. Ты променяла своего Лорда на это отродье. Беллатрикс побледнела ещё больше. Она открыла рот, но не смогла ничего сказать. — Ты предала меня, — продолжал Лорд. — Не действием и не словом, а даже хуже — самим сердцем. И за это ты заплатишь. Он поднял палочку. — Круцио! Беллатрикс закричала. Этот крик разорвал тишину зала, отразился от каменных стен, пронзил Гарри насквозь. Её тело извивалось на полу, спина выгибалась под невозможными углами, пальцы скребли каменные плиты, оставляя кровавые следы. Круциатус длился и длился, дольше, чем когда-либо. Лорд не спешил. Он наслаждался каждым мгновением. Гарри чувствовал это наслаждение: отвратительное, тошнотворное, как гниющее мясо на языке. Гермиона бросилась вперёд, но невидимая сила отшвырнула её к стене. Она ударилась головой о камень, и Гарри увидел кровь на её виске. Она попыталась встать, но, видимо, какое-то заклинание держало её. В зале были и другие. Нарцисса Малфой сидела за столом, и её лицо было белым как мел, а по щекам её текли слёзы. Люциус сжимал её руку, но она не отвечала. Снейп стоял у стены: неподвижный, бледный, с лицом, которое не выражало ничего, но Гарри видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палочку. Круциатус закончился. Беллатрикс лежала на полу, тяжело дыша. Она подняла голову и посмотрела на Лорда. — Я любила вас, — сказала она. Голос был слабым, но твёрдым. — Больше жизни. Но вы никогда не выражали любовь в ответ. Вы не умеете этого. А она умеет. Она научила и меня. И за это я благодарна. Лорд смотрел на неё. — Тогда умри с ней вместе. Он повернул палочку к Гермионе. Беллатрикс бросилась вперёд, закрывая её собой. — НЕТ! УБЕЙ МЕНЯ! ТОЛЬКО МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! Я УМОЛЯЮ! — О, не переживай, Белла, я убью вас обеих. Но сначала ты посмотришь, как умирает она. Он взмахнул палочкой. Это была не Авада Кедавра. Воздух в зале сгустился. Гермиона посмотрела на Беллатрикс в последний раз. Их глаза встретились. И Гермиона улыбнулась. Спокойно, светло, как будто всё было в порядке. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда любила. Заклинание ударило. Тело Гермионы разорвало на части. Кровь хлынула на каменный пол широкой, горячей волной, залив плиты, забрызгав край стола, попав на мантию Люциуса, на подол платья Нарциссы. Блондинка закричала. Снейп закрыл глаза. Беллатрикс стояла на коленях в луже крови. Она схватила Гермиону за плечи, прижала к груди, прислонилась щекой к её волосам. Она лишь гладила Гермиону по голове и шептала. — Пожалуйста... Пожалуйста, не уходи... Не оставляй меня... Я люблю тебя... Лорд поднял палочку снова. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка. Беллатрикс дёрнулась и замерла. Они лежали вместе как две женщины, которые любили друг друга. Их пальцы переплелись. Даже в смерти они были вместе. Гарри вынырнул из видения, хватая ртом воздух. Он стоял на коленях на полу палатки, и его трясло. Шрам горел, но он не замечал. Перед глазами всё ещё стояла картина того, как Гермиона падает. Кровь на каменном полу. Беллатрикс, прижимающая её к груди. — Гарри! Гарри, что случилось?! Рон тряс его за плечи. Его лицо было бледным и испуганным. — Гермиона, — выдавил Гарри. — Она... они... — Что? Что с ней? Гарри, что ты видел?! — Она мертва. Лорд убил их. Беллатрикс и Гермиону. Они мертвы. Рон замер. Его руки, державшие Гарри за плечи, опустились. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его лицо стало белым как мел. — Нет, — сказал он. — Нет, ты ошибаешься. Этого не может быть. Она всегда выживает. Она самая умная из нас. Она не могла просто... — Я видел это. Я был там, Рон. Я чувствовал то, что чувствовал Лорд. И он убил её. Он убил их обеих. — Нет! — Рон ударил кулаком по стене палатки, и вся конструкция зашаталась. — Ты не понимаешь! Я люблю её! Я всегда любил её! Я должен был сказать ей! Я должен был пойти с ней! Я должен был... Он замолчал. Его плечи опустились. Он сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Из его груди вырвался звук: тихий, сдавленный, похожий на вой раненого зверя. Гарри сидел рядом и не мог плакать. Слёзы застыли где-то внутри. Он смотрел в пустоту и думал о том, что Гермионы больше нет. Что он никогда больше не услышит её голос. Никогда не увидит, как она закатывает глаза на очередную глупость Рона. Никогда не получит от неё лекцию о том, что нужно быть осторожнее. Она была их мозгом, его названной сестрой. И теперь её нет. — Как мы будем без неё?.. — прошептал Рон. — Как мы найдём крестражи? Как мы победим? Она всегда знала, что делать. А теперь... — Мы найдём их, — сказал Гарри. Голос был мёртвым, но твёрдым. — Мы найдём их и уничтожим. Ради неё.

***

Прошло два дня. Они не выходили из палатки. Рон почти не ел, лишь сидел на койке и смотрел в одну точку. Гарри же пытался найти выход из ситуации. Он перебирал заметки Гермионы — те, что она оставила в своей расшитой бисером сумке, которую они забрали из палатки в лесу Дин. Сумка была с заклинанием незримого расширения, и внутри лежало всё: книги, зелья, карты, записи. А также дневник. Гермиона вела его всё это время. Она записывала туда всё, что узнала о крестражах. Гарри нашёл его на дне сумки и открыл дрожащими руками. Почерк Гермионы был аккуратным, ровным, с маленькими завитушками на буквах. Он читал и чувствовал, как она стоит рядом, направляет его и подсказывает. «Дневник Тома Реддла — уничтожен (Гарри, клык василиска). Кольцо Марволо Мракса — уничтожено (Дамблдор, меч Гриффиндора). Медальон Слизерина — возможно, украден Р.А.Б. (предположительно Регулус Арктурус Блэк). Найти Кикимера. Чаша Пенелопы Пуффендуй — возможно, в банке Гринготтс, ячейка Лестрейнджей (очень опасно). Диадема Кандиды Когтевран — уничтожена (Дамблдор, неизвестно). Змея Нагайна — всегда при Лорде (убить мечом). Гарри Поттер — крестраж (предположительно… нужно подтверждение, пока не знаю, как узнать наверняка)». — Она знала, — прошептал Гарри, глядя на последнюю строчку. — Она догадывалась про меня и ничего нам не сказала. — Она всегда всё знала, — ответил Рон, подходя и садясь рядом. — Она была на порядок умнее нас обоих. Они начали поиски. Первым был медальон. Гермиона вычислила, что Р.А.Б. — это Регулус Арктурус Блэк. Она даже дала им подсказку, что домовой эльф Кикимер может что-то знать. Они трансгрессировали на площадь Гриммо и проникли в старый дом Блэков. Кикимер встретил их с ненавистью, он всё ещё служил высокородной семье и ненавидел всех, кто не носил имя Блэк. Но когда Гарри упомянул Регулуса, эльф изменился в лице. Он рассказал всё: как Регулус украл медальон, как велел Кикимеру уничтожить его, как погиб в пещере. Медальон был в доме — Кикимер хранил его все эти годы, не в силах выполнить приказ хозяина. — Я уничтожу его, — сказал Гарри. — Я клянусь. Ради Регулуса. Ради всех. Медальон был тяжёлым и холодным. Когда Рон поднял меч Гриффиндора, чтобы ударить, медальон открылся и из него вырвался голос. Голос Гермионы. «Ты всегда был слабым, Рон. Ты никогда не был достоин меня. Ты позволил мне умереть так просто». Рон замер. Его рука дрогнула. Гарри схватил его за плечо. — Это не она. Это ложь. Бей. Рон закричал и ударил. Меч рассёк медальон пополам. Тёмный дым вырвался наружу, и голос умолк навсегда. Рон стоял, тяжело дыша, и слёзы текли по его щекам. — Она никогда бы так не сказала, — прошептал он. — Знаю, — ответил Гарри. — Она любила тебя. Всегда. Чаша была следующей. Они проникли в Гринготтс с помощью гоблина Крюкохвата — того самого, которого Гарри когда-то спас, сам того не зная. Крюкохват согласился помочь, потому что ненавидел Лорда за порабощение гоблинов. Они пробрались в ячейку Лестрейнджей через лабиринты подземелий, мимо дракона, прикованного цепями, мимо ловушек и заклятий. В ячейке были горы золота, артефакты, драгоценности. И среди всего этого маленькая золотая чаша с гербом Пуффендуя. Они схватили её и побежали. Дракон вырвался на свободу, и они вылетели из Гринготтса на его спине, вцепившись в чешую, пока гоблины гневно кричали что-то внизу. Чашу уничтожил мечом Гарри, в том же лесу Дин, где они когда-то прятались втроём. Где Гермиона варила им чай и читала лекции...

***

Гарри и Рон трансгрессировали в Хогсмид вдвоём, приземлившись на замёрзшую землю за пределами деревни. Ночь была тёмной, беззвёздной, и только огни «Трёх мётел» горели вдалеке, маня теплом и безопасностью. Но эта умиротворённость была иллюзией: Пожиратели повсюду, егеря патрулируют улицы, дементоры летают на въездах в деревню, и их рваные плащи колышутся на ветру, которого словно и нет. Они пробирались переулками, прячась в тенях. Без Гермионы всё было сложнее. Она всегда шла первой, знала дорогу, сверялась с картой. Теперь у них не было ни карты, ни плана, ни её. Рон держался рядом, сжимая палочку, и его лицо было мрачным. Он почти не разговаривал с тех пор, как Гарри рассказал ему о том видении, как Лорд убил Гермиону и Беллатрикс в Малфой-мэноре. Юноша лишь кивал, выполнял задание и шёл вперёд. Гарри знал, что внутри у друга всё кипит. Но сейчас не было времени для горевания. Они должны были добраться до Хогвартса. Должны были закончить начатое. Ради неё. — Ты как? — спросил Гарри, когда они остановились перевести дух за старым сараем на окраине. — Нормально, — ответил Рон, и его голос был глухим. — Я в порядке. — Ты не в порядке. — А кто сейчас в порядке? — Рон посмотрел на него, и в его глазах была пустота. — Она мертва, Гарри. Гермиона мертва. И я ничего не сделал. Я не смог её спасти… Я просто сидел в палатке и ждал, пока её убивали. — Ты не мог знать. Никто не мог. — Я должен был, — Рон отвернулся. — Я должен был быть с ней. Я должен был пойти с ней в архив. Я должен был защитить её. Гарри положил руку ему на плечо. — Мы отомстим за неё. Сегодня. Вместе. Рон кивнул и вытер глаза рукавом. — Вместе, — повторил он. Они двинулись дальше. У окраины Хогсмида их уже ждал Аберфорт Дамблдор, брат Альбуса, хозяин «Кабаньей головы», старый, ворчливый, с глазами которые видели слишком много. Он впустил их через чёрный ход, провёл через закопчённый трактир, где пахло козлом и прокисшим пивом, и открыл тайный ход в подвале. — Вы вовремя, — сказал он, оглядывая их. — Замок готовится к обороне. МакГонагалл уже активировала защитные чары. Но вас там ждут не только друзья. — Знаю, — ответил Гарри. — Мы готовы. Аберфорт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Девочка с вами была, — сказал он. — Грейнджер. Где она? Гарри покачал головой. Аберфорт закрыл глаза. На мгновение он показался совсем стариком, куда старше, чем был, куда старше, чем кто-либо. — Жаль. Она была лучшей из вас, придурков. Всегда такой была. Я видел её здесь пару раз: она заходила за книгами, которые я держу для Ордена. Умная девочка. Храбрая, — он помолчал. — Идите. Отомстите за неё и за моего брата.

*** 

Они нашли его в Визжащей хижине. Они знали, что Снейп где-то здесь, потому что у Гарри было видение, как Лорд вызвал его к себе, как они говорили о чём-то, а потом Волан-де-Морт ушёл, оставив слугу умирать. Они не знали, за что. Не знали, почему. Но они должны были успеть. Хижина была разрушена: стены пробиты, мебель перевёрнута, на полу валялись осколки стекла. Снейп лежал на полу, прижавшись спиной к стене. Его чёрная мантия была пропитана кровью. Нагайна поработала на славу: её клыки оставили рваные раны на его шее, и кровь текла, не переставая, собираясь в тёмную лужу на полу. Его лицо было белым как мел, но глаза — те самые чёрные, непроницаемые глаза, которые Гарри помнил с первого курса — были открыты. Он был ещё жив. Гарри опустился на колени рядом с ним. Рон стоял чуть позади, сжимая палочку, не зная, что делать. Он ненавидел Снейпа всю свою жизнь: с первого урока зельеварения, с первого несправедливо снятого балла, с первого едкого замечания. Но сейчас, глядя на умирающего человека, он не чувствовал ненависти. Только глухую пустоту. — Поттер, — прошептал Снейп. Голос был слабым, едва слышным, но в нём всё ещё звучала та самая властная нота. — Возьми... воспоминания. Он поднял дрожащую руку к виску. Серебристая нить потянулась за его пальцами, густая и переливающаяся. Гарри понял. Он достал из кармана пустой флакон, который всегда носил с собой, и поднёс к виску Снейпа. Нить скользнула внутрь, заполняя бутылёк мерцающим светом. — В Омут памяти, — прошептал Снейп. — Посмотри... всё. Всё, что я... не успел сказать. Гарри сжал флакон в руке. Он смотрел на Снейпа и видел не врага, а человека, который умирал у него на глазах, который что-то скрывал всё это время. Причём что-то важное. — Почему? — спросил он. — Почему Лорд решил убить вас? Снейп попытался усмехнуться, но вышло только подобие гримасы. — Он думает... что я — хозяин Бузинной палочки. Потому что именно я убил Дамблдора. Он не знает... что хозяином стали вы. В ту ночь... в ту ночь, когда Драко разоружил Дамблдора, а я... закончил начатое. Палочка перешла к Драко. А потом... вы разоружили Драко в одной из своей вылазок. Палочка ваша. Всегда была вашей. Гарри молчал. В голове крутились мысли: Дамблдор, Драко, Малфой-мэнор и Гермиона. Их Гермиона, которая была там, в этом самом поместье, когда они попали в засаду. Которую пытала Беллатрикс. Которая умерла от рук Волан-де-Морта. — Гермиона, — сказал Гарри, и голос дрогнул. — Вы знали? Знали, что с ней случилось? Снейп закрыл глаза, и на его лице отразилась боль, ещё более глубокая, чем текущая физическая. Боль человека, который потерял то, что не смог защитить. — Я знал, — прошептал он. — Знал, что она у Беллатрикс. Знал, что Лорд... планирует что-то. Но я ничего не сделал. Как и тогда... с Лили. Гарри замер. Имя матери, произнесённое умирающим Снейпом, ударило его сильнее любого заклинания. Лили. Его мать. Снейп знал её. Снейп... — Лили? — повторил он. — Вы знали мою мать? Снейп открыл глаза. В них стояли слёзы. Это была первая влага, которую Гарри видел на этом жёстком, бесстрастном лице. Северус Снейп снова научился плакать, однако только к моменту своей смерти. — Я любил её, — сказал он. — Всю свою жизнь. С самого детства. Мы росли вместе. Я был тем, кто рассказал ей о магии. Я должен... я должен был защищать её. И не смог. Я предал её, назвав грязнокровкой, когда она просто заступилась за меня. Я передал Лорду пророчество… не зная, что оно о ней. А когда узнал... то умолял Дамблдора спрятать её. Я сделал всё, что мог. Но этого было недостаточно. Гарри не мог дышать. Снейп любил его мать. Снейп был тем, кто передал пророчество. Снейп был тем, кто умолял Дамблдора спасти её. Вся его жизнь: служение Дамблдору, ненависть к Поттеру, защита Гарри, которого он якобы ненавидел — всё это было из-за Лили. Из-за любви. — Я думал, что смогу искупить это, — продолжил Снейп. Его голос становился всё тише. — Думал, что если буду защищать вас... если буду шпионить... если буду сражаться... то когда-нибудь заслужу прощение. Но я не заслужил. Я снова не успел. Я должен был спасти Грейнджер. Она... она напоминала мне её. Лили. Не внешностью, конечно, а характером, умом и бесстрашием. Она была магглорожденной, как и Лили. Она была лучшей ученицей, как и Лили. Она заступалась за слабых, как и Лили. А я... я снова стоял в стороне и позволил этому случиться. Рон шагнул вперёд. Его лицо было искажено болью, гневом, горем. — Вы могли её спасти? — спросил он. Голос дрожал. — Вы знали где она и ничего не сделали? — Я не мог, — ответил Снейп. — Если бы я вмешался, Лорд убил бы меня. И тогда я не смог бы помочь Поттеру. Не смог бы передать ему то, что нужно для победы. Я выбирал между жизнью Грейнджер и судьбой всего мира, — он помолчал. — Это не оправдание. Я знаю. Я прекрасно это понимаю. Рон отвернулся. Он не мог смотреть на Снейпа, не мог его слушать. Гермиона была там, в Малфой-мэноре, и Снейп обо всём знал. Знал и ничего не сделал. Но Гарри смотрел на умирающего и видел не предателя, а запутавшегося человека, раздавленного грузом собственных ошибок. Человека, который потерял любовь всей своей жизни и провёл остаток дней, пытаясь искупить то, что нельзя искупить. Человека, который снова и снова терял тех, кого должен был защитить: сначала Лили, теперь Гермиону, что так на неё похожа в его глазах. — Беллатрикс, — прошептал Снейп, и его голос стал совсем слабым. — Она тоже... любила. По-своему. Безумно, неправильно, но любила. Я видел... последние минуты их жизни. Она любила Грейнджер так же, как я любил Лили. И так же потеряла. Он закашлялся. Кровь потекла из уголка рта, стекая по подбородку. Его дыхание стало прерывистым, неровным. — Посмотрите воспоминания, — прошептал он. — Там всё: о Лили, о Дамблдоре, о пророчестве, о том, что вы должны умереть. Вы крестраж. Кусочек души Лорда живёт в вас. Вы должны позволить ему убить вас. Только тогда... только тогда он станет смертным. Гарри кивнул. Он уже знал это из записей Гермионы. — Я знаю. Я сделаю это. Снейп посмотрел на него долгим взглядом. А потом его глаза переместились на что-то за спиной мальчиков, чего Гарри не видел. — Лили, — прошептал он. — Прости меня. Я пытался... я так пытался... Он замолчал. Его глаза застыли, глядя в пустоту. Грудь перестала подниматься. Северус Снейп был мёртв. Гарри закрыл ему глаза. Рон стоял рядом, и по его щекам текли слёзы. Юноша не знал, о ком плачет больше: о Гермионе, о Снейпе или в принципе обо всех, кого они потеряли. — Мы должны идти, — сказал Гарри. — У нас есть воспоминания. У нас есть правда. Мы должны закончить это. Они вышли из Визжащей хижины, оставив тело Снейпа в темноте. Но Гарри знал, что скоро всё закончится. Он умрёт и вернётся. А потом они победят. Ради Лили. Ради Гермионы. Ради всех. И где-то там, за гранью, Снейп наконец-то нашёл покой. Может быть, Лили ждала его и даже простила. Возможно, он наконец-то смог сказать ей всё, что не успел при жизни. А может быть, он просто исчез, как исчезают все, кто умирает несчастным. Но его воспоминания остались. Его правда осталась. И Гарри понесёт её с собой в последнюю битву. В последний бой. До самой победы.  

***

Они прошли через тайный ход: узкий, тёмный, вырубленный в скале, с низким потолком, о который Рон пару раз ударился головой. Воздух был спёртым, пахло сыростью и землёй. Туннель казался бесконечным, но наконец они вышли к Выручай-комнате. Там их уже ждали Невилл, Джинни, Полумна, Симус, Дин, Ли Джордан и вообще все, кто отказался покидать замок и был готов сражаться до конца. Они вскочили при виде Гарри, окружили его, засыпали вопросами. Но первый вопрос был очевидным... — Где Гермиона? Гарри покачал головой. Тишина. Джинни прижала ладонь ко рту. Полумна закрыла глаза. Невилл сжал кулаки так, что побелели костяшки. Рон стоял в стороне, отвернувшись к стене, и напряжённо молчал. — Она была нашей подругой, — сказал наконец Невилл. — Мы будем сражаться ради неё. — Да, — ответил Гарри. — Будем.

***

МакГонагалл собрала всех в Большом зале. Столы были сдвинуты к стенам, на них лежали карты, амулеты, запасы зелий. Факелы горели ярко, но их свет не мог разогнать тьму, сгущавшуюся за окнами. Профессора стояли у возвышения: Флитвик, Спраут, Слизнорт и сама Минерва — все прямые, суровые, с глазами, горящими сталью. Она говорила о плане обороны. Флитвик возьмёт астрономическую башню, Спраут — теплицы, Слизнорт — подземелья, старшекурсники укрепят стены, младшекурсников следует эвакуировать через тайный ход в «Кабанью голову». — Поттер, — окликнула она, когда Гарри вошёл. — Вы вернулись. Где мисс Грейнджер? — Мертва, — ответил он. — Лорд убил её в Малфой-мэноре. МакГонагалл закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них горела ярость. — Тогда мы будем сражаться так, чтобы её смерть была не напрасной. Что вам нужно? — Мне нужно найти Нагайну. Это последний крестраж. Без неё Лорд смертен. — Змея с Лордом. Они пока не вступили в бой. Лорд ждёт чего-то. — Он ждёт меня, — сказал Гарри. — И я приду к нему. Но сначала нужно прорвать их линию. МакГонагалл кивнула. — Тогда идите, сражайтесь и обязательно возвращайтесь живыми. Гарри и Рон вышли из Большого зала. Замок гудел от голосов: студенты занимали позиции, преподаватели накладывали защитные чары, портреты перекрикивались, передавая сообщения. И тут раздался голос: холодный, высокий, проникающий в самую душу. Голос Волан-де-Морта. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. — Я знаю, что вы готовитесь к битве. Ваши усилия бесполезны. Вы не можете сражаться со мной. Жаль будет убивать вас. Я с большим уважением отношусь к преподавателям Хогвартса и не хочу проливать волшебную кровь. Отдайте мне Гарри Поттера, и никто не пострадает. Отдайте мне Гарри Поттера, и я оставлю школу в покое. Отдайте мне Гарри Поттера, и вы будете вознаграждены. У вас есть время до полуночи. Тишина. А потом голос Пэнси Паркинсон прозвучал пронзительно и испуганно. — Он здесь! Поттер здесь! Хватайте его! Гарри не успел среагировать. За него среагировали другие. Гриффиндорцы, когтевранцы, пуффендуйцы, некоторые слизеринцы — все, кто остался, встали между ним и Пэнси. Невилл вышел вперёд, прихрамывая, с палочкой наготове. — Кто хочет сдать Поттера, будет иметь дело со мной. — И со мной! — сказала Джинни. — И со мной, — сказала Полумна. — И со мной! — сказал Эрни Макмиллан. Пэнси отступила, побледнев. МакГонагалл шагнула вперёд и подняла палочку. — Мисс Паркинсон, вы и все, кто не желает сражаться, покинете замок через эвакуационный выход немедленно. Слизеринцы начали подниматься: кто-то с облегчением, кто-то с опущенной головой, но некоторые остались. Несколько старшекурсников в зелёных галстуках встали рядом с гриффиндорцами. Гарри заметил среди них Драко Малфоя, Дафну Гринграсс и Блейза Забини. Они встретились с ним взглядом и молча кивнули. МакГонагалл повернулась к оставшимся. — Защитные чары активированы. Займите позиции. И да поможет нам Мерлин.

***

Они вернулись в замок, когда битва ненадолго затихла. Волан-де-Морт дал защитникам Хогвартса передышку, ровно час до полуночи, чтобы они могли оплакать своих мёртвых и подготовиться к новому штурму. Гарри догадывался, что это ловушка. Знал, что Лорд просто ждёт, когда он сдастся. Но у него был этот час. И он должен был использовать его с умом. Омут памяти стоял в кабинете Дамблдора. Гарри и Рон поднялись туда по винтовой лестнице, мимо горгульи, которая пропустила их без пароля, словно зная, что сегодня любые пароли не так важны. Кабинет был пуст. Портреты директоров спали в своих рамах (или умело притворялись спящими). Феникс Дамблдора давно улетел. Всё здесь напоминало о человеке, которого больше не было. Гарри подошёл к каменной чаше, стоявшей на столе. Омут памяти — древний артефакт, в который они уже погружались раньше. Тогда они смотрели воспоминания о Томе Реддле. Теперь им предстояло увидеть воспоминания Северуса Снейпа. Человека, которого Гарри ненавидел всю свою жизнь. Человека, который только что умер у него на руках. Он вылил серебристую субстанцию из флакона в чашу. Жидкость закружилась, замерцала, образуя водоворот. Гарри посмотрел на Рона. Тот стоял рядом: бледный, измученный, с красными от слёз глазами. — Готов? — спросил Гарри. — Нет, — ответил Рон. — Но давай. Они наклонились над чашей и вместе погрузились в воспоминания. Перед ними возник маленький мальчик с чёрными волосами и худым лицом. Он сидит на берегу реки и смотрит на девочку с рыжими волосами, которая вертит в пальцах цветок. Лепестки раскрываются и закрываются. Магия. Первая магия, которую он знает не по книге. — Лили, — шепчет мальчик. — Ты... ты волшебница. Девочка оборачивается и улыбается. — Северус! Ты пришёл! Смотри, что я умею! Он садится рядом с ней, и они заворожённо говорят о волшебстве. Он рассказывает ей о Хогвартсе, о будущем. Он держит её за руку, и в его глазах обожание. Первая любовь. Гарри смотрел и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Его мать Лили Эванс и его профессор Северус Снейп — друзья детства. Воспоминания сменяли друг друга. Хогвартс-экспресс. Лили и Северус сидят в купе. Она говорит о Гриффиндоре. Он — о Слизерине. Первое расхождение. Первая трещина. Распределение. Лили уходит к гриффиндорцам. Северус — к слизеринцам. Он смотрит на неё через весь зал, и в его глазах отчаяние. Школьные годы. Мародёры издеваются над Снейпом. Джеймс Поттер подвешивает его в воздухе. Лили пытается заступиться. Снейп кричит на неё с уязвленной гордостью «Грязнокровка!» Он не хотел этого, никогда даже подумать не мог, но слово вырвалось. И Лили уходит. Навсегда. Рон дёрнулся, увидев это. Он сжал кулаки, и Гарри услышал, как он прошептал: «Чёрт». Он ненавидел Снейпа. Но это… это было слишком знакомо. Слишком похоже на то, как он сам иногда срывался на Гермиону. Только он успевал извиниться. А Снейп — нет. Гарри смотрел на отца и чувствовал тошноту. Джеймс Поттер был героем! Он умер, сражаясь с Волан-де-Мортом. Но здесь, в этих воспоминаниях, он был просто жестоким подростком, который мучил слабого. Снейп не был невинной жертвой, он тоже творил тёмные дела, но в этот момент, подвешенный в воздухе, униженный перед всей школой, он был просто мальчишкой, которого сломали. Следующее воспоминание. Ночь. Снейп стоит на коленях перед Дамблдором. Его лицо искажено горем. — Вы должны спрятать их. Спрятать всех. Лорд выбрал Поттеров. Он убьёт их. Он убьёт Лили. — А что ты предложишь взамен, Северус? — Всё. Всё, что угодно. Дамблдор смотрит на него долгим, изучающим взглядом. — Ты любишь её. — Да. — Тогда ты будешь служить мне. Ты станешь моим шпионом. Ты будешь защищать её сына, когда придёт время. Ты будешь делать всё, что я скажу. Согласен? — Да! Да, я согласен. Гарри смотрел и не мог дышать. Снейп перешёл на сторону Дамблдора ради Лили: вся его двойная жизнь, весь этот риск, все эти годы шпионажа — всё ради неё. Ради женщины, которая выбрала другого. Следующее воспоминание. Годрикова впадина. Дом разрушен. Снейп входит внутрь и видит тело Лили на полу. Он падает на колени, прижимает её к груди, плачет. Этот звук тихий, надрывный, полный такой боли, что Гарри почувствовал её как свою собственную. В углу комнаты плачет младенец — это Гарри. Он сам. Но Снейп не смотрит на него. Он смотрит только на Лили: на её рыжие волосы, разметавшиеся по полу, на её зелёные глаза, открытые, пустые и уже мёртвые. — Прости меня, — шепчет он. — Прости меня, Лили. Я не успел. Я снова не успел. Гарри почувствовал, как по его щекам текут слёзы. Он не плакал о матери с детства, ведь не помнил её. Но сейчас, глядя на Снейпа, который держал её мёртвое тело, он рыдал: о ней, о себе, о человеке, которого ненавидел всю жизнь и который оказывается любил его мать больше всего на свете. Рон стоял рядом и молчал. Его лицо было мокрым от слёз. Он тоже плакал. Но о Гермионе... Воспоминания продолжались. Дамблдор говорит Снейпу: «Ты должен защищать Гарри. Когда придёт время, ты должен будешь рассказать ему правду. Он крестраж. Он должен умереть, чтобы Лорд стал смертным». Снейп бледнеет. — Вы растили его как свинью на убой? Вы всё это время знали, что он должен умереть, и ничего не сказали? — Я делал то, что должен был, Северус. Как и ты. — Вы просите меня отдать сына Лили на смерть? — Я прошу тебя сделать то, что спасёт мир. То, ради чего Лили отдала свою жизнь. Её жертва живёт в Гарри. И только он может покончить с Лордом. Снейп долго молчит. Потом достаёт палочку и вызывает Патронуса. Серебряная лань вырывается из его палочки и бежит по кабинету. Такая же, как у Лили. Всегда такая же. — Я сделаю это, — говорит он. — Ради неё. Гарри смотрел и чувствовал, как внутри что-то рушится. Дамблдор знал. Причём с самого начала. Он растил его как оружие, готовил к смерти. А Снейп… Снейп, который ненавидел его, который унижал его, который снимал баллы и давал отработки, защищал его всё это время. Ради Лили. Ради любви. Последнее воспоминание. Снейп стоит в кабинете Дамблдора после его смерти. Он смотрит на портрет старого волшебника. — Я должен был спасти её, — говорит он. — Грейнджер. Она была... она ведь была так похожа на Лили. Я должен был что-то сделать. — Ты не мог, Северус, — отвечает портрет. — Если бы ты вмешался, Лорд убил бы тебя. И тогда ты не смог бы помочь Гарри. Ты сделал правильный выбор. — Правильный выбор, — повторяет Снейп с горечью. — Я всю жизнь делаю правильный выбор. И каждый раз теряю тех, кого должен был защитить: Лили, Грейнджер. Кто следующий? Поттер? Он замолкает. А потом тихо добавляет: — Я устал. Я так устал. Воспоминания закончились. Гарри и Рон вынырнули из Омута памяти и оказались в кабинете директора. Оба молчали, словно вовсе не могли говорить. Рон первым нарушил тишину. — Он любил её, — сказал он. — Гермиону. Не так, как Лили. Но он... он видел её. Он хотел её спасти. И не смог. — Да, — ответил Гарри. — Он не смог. — Я ненавидел его, — продолжил Рон. — Всю жизнь. А теперь... теперь я не знаю. Он был ублюдком, но одновременно и человеком. Он любил, терял и пытался всё исправить. — Как мы все, — сказал Гарри. Они стояли в тишине. За окнами занимался рассвет. Час передышки подходил к концу. Скоро нужно было идти в лес и умирать. Гарри посмотрел на теперь пустой флакон с воспоминаниями. Потом — на портрет Дамблдора. Старый волшебник спал, но Гарри знал, что он всё слышал. — Я сделаю это, — сказал он. — Ради мамы. Ради Гермионы. Ради всех, кого мы потеряли. Рон кивнул. Его лицо было мрачным, но в глазах горел огонь. — Я с тобой. До конца. Они вышли из кабинета и спустились в Большой зал, где живые оплакивали мёртвых. Впереди была последняя битва, несущая только смерть. Но у них была правда и любовь — те самые, что Снейп пронёс через всю жизнь. И этого было достаточно. Этого было даже больше, чем достаточно.

***

Первыми ударили великаны. Они шли через Запретный лес, ломая деревья как спички, и их дубины крушили внешние стены замка. Камни сыпались вниз, и студенты на стенах едва успевали уворачиваться. Грохот стоял такой, что земля дрожала под ногами. Огромные фигуры, в два раза выше башен, шагали сквозь тьму, и их рёв заглушал крики. — Держать строй! — кричал Невилл, командуя отрядом на западной стене. — Не отступать! Великан замахнулся на башню Гриффиндора. Его дубина, вырванная из целого дерева, описала дугу и врезалась в каменную кладку. Окна взорвались осколками, и несколько студентов упали со стены. Но в тот же миг в великана полетели заклинания, прямо десятки разом. Флитвик — с астрономической башни, Спраут — из теплиц, студенты — со стен, и все они били одновременно. Великан пошатнулся, заревел и рухнул на землю, подмяв под себя нескольких оборотней. Оборотни атаковали с флангов. Они были быстрыми и свирепыми, их жёлтые глаза горели в темноте. Фенрир Сивый вёл их в бой, как самый страшный из оборотней: с пастью, полной острых зубов, и когтями, которые могли разорвать человека пополам. Он прорывался через баррикаду у входа в подземелья, где прятались младшекурсники. Дети кричали. Гарри и Рон побежали туда. — Ступефай! — крикнул Гарри, и заклинание ударило Сивого в грудь. Оборотень пошатнулся, но устоял. Рон выхватил меч Гриффиндора. Лезвие сверкнуло в свете факелов. Сивый прыгнул — и Рон ударил. Меч рассёк оборотня от плеча до пояса. Кровь хлынула на камни: горячая, густая, тёмная. Сивый страшно, нечеловечески закричал и рухнул. Он попытался подняться, скрёб когтями по камню, но Джинни добила его заклинанием, и оборотень замер навсегда. Дементоры наступали с севера. Они плыли над полем боя, и их присутствие высасывало тепло из воздуха. Там, где они проходили, трава покрывалась инеем, а бойцы падали на колени, теряя волю к борьбе. Гарри видел, как один дементор склонился над Невиллом. Лонгботтом пытался поднять палочку, но его рука предательски дрожала. Гарри побежал к нему. Он думал о Гермионе. О том, как она лежала на полу Малфой-мэнора. О том, как Беллатрикс прижимала её к груди. О том, что Лорд должен заплатить. За всех. — Экспекто Патронум! Серебряный олень вырвался из его палочки и понёсся на дементоров. Он был ярче, чем когда-либо: чем в тот день на озере, чем в Министерстве. Его свет разгонял тьму, и дементоры отступали, шипя и закрываясь рваными плащами. За ним летели другие Патронусы: собака Рона, кошка МакГонагалл, заяц Полумны, лебедь Чжоу Чанг — десятки стражей светлой магии. Они оттеснили дементоров обратно в лес, и на поле боя стало теплее. Пожиратели Смерти атаковали главные ворота. Антонин Долохов, брат и сестра Кэрроу, Рабастан Лестрейндж вели их в бой. Они шли плотным строем, прикрываясь щитовыми чарами, и заклинания студентов отскакивали от них, не причиняя вреда. — Держать строй! — кричала МакГонагалл. — Не отступать! Кингсли Бруствер сражался у ворот вместе с аврорами. Он был великолепен: высокий, сильный, с палочкой, которая плясала в его руке, посылая заклинания одно за другим. Он уложил троих Пожирателей, прежде чем на него напал Долохов. Они сошлись в жестокой дуэли. Заклинания сталкивались в воздухе, разбрасывая искры. Долохов был быстрее, но Кингсли был сильнее. Он загнал Долохова в угол и уже поднял палочку для последнего удара, когда из темноты вынырнул ещё один Пожиратель, молодой, с лицом, искажённым страхом и яростью. Он ударил Кингсли в спину. Кингсли пошатнулся, но устоял. Долохов воспользовался моментом и нанёс удар. — Авада Кедавра! Кингсли рухнул. — КИНГСЛИ! — закричал Артур Уизли, но было поздно. Глава авроров, верный соратник Ордена Феникса, человек, который сражался до последнего, был мёртв. Но Пожиратели давили. Они прорвали баррикаду у ворот и ворвались во внутренний двор. Студенты отступали. Гарри видел, как Кэрроу-младшая схватила первокурсника, маленького мальчика, который он не успел убежать и ещё даже толком не умел колдовать, и подняла палочку. Гарри Поттер не добежал, не успел прийти на помощь. Но успел Перси Уизли, который год назад предал семью ради карьеры в Министерстве, вернулся лишь сегодня и теперь стоял рядом с отцом и братьями, плача и прося прощения. Перси шагнул вперёд и закрыл мальчика собой. Заклинание Кэрроу ударило его в грудь. Перси упал. — НЕТ! — закричал Артур Уизли и бросился к сыну. Фред, Джордж и Рон побежали за ним. Они окружили Перси. Фред поднял палочку. — Ты заплатишь за это, — сказал он Кэрроу. Он и Джордж ударили одновременно. Два заклинания слились в одно, и Кэрроу отлетела к стене. Амикус бросился на помощь сестре, но его встретила Молли Уизли. — Не трогай мою семью! — крикнула она и ударила заклятием. Амикус Кэрроу рухнул. Но бой не закончился. Из бокового коридора вырвался Рабастан Лестрейндж. Его лицо было искажено безумной яростью: он только что потерял брата Рудольфуса, убитого аврором на верхних этажах, и теперь в отчаянии искал мести. Он увидел Уизли, сгрудившихся вокруг раненого Перси, и бросился к ним. Фред заметил его первым. Он встал, закрывая братьев, и поднял палочку. На его лице была та самая ухмылка, с которой он всегда шёл в бой, уверенная, почти наглая. Он думал, что успеет. Он всегда так думал. А в этот раз не успел... Заклинание Рабастана ударило его в грудь — не Авада Кедавра, а какое-то тёмное, древнее заклинание, которое разрывало плоть изнутри. Фред пошатнулся. Ухмылка застыла на его лице… та самая ухмылка, с которой он продавал волшебные розыгрыши, с которой дразнил Перси, с которой смотрел на Джорджа, когда они задумывали очередную шалость. А потом он упал. Его глаза остались открытыми, и в них застыло удивление, почти смешливое, как будто он не мог поверить, что это правда происходит с ним. Фред Уизли, который никогда не унывал, который смешил всех даже в самые тёмные дни, который был половиной самого блестящего дуэта Хогвартса, был мёртв. — ФРЕД! — закричал Джордж и бросился к брату. Он упал на колени, схватил его за плечи, тряс, звал по имени. Но Фред не отвечал. Джордж прижал его к груди и страшно зарыдал, так надрывно, как плачет человек, лишившийся половины себя. Рон замер. Его лицо стало белым, потом серым. Он смотрел на мёртвого брата и не мог пошевелиться. Внутри у него что-то сломалось окончательно — что-то, что держалось всё это время, с тех пор как погибла Гермиона. Сейчас, глядя на Фреда, он будто потерял последнее. А потом Рабастан ударил снова. Рон не успел поднять палочку. Заклинание ударило его в грудь. На его лице застыло удивление, словно детское. Он посмотрел на Гарри, их глаза встретились на одно короткое мгновение. В этом взгляде было всё: их дружба, приключения, шахматная партия на первом курсе, полёт на Форде на втором, ссоры и примирения, Гермиона, Фред да все, кого они любили. Рон улыбнулся слишком слабо, едва заметно, и рухнул на каменный пол. — РОН! — закричал Гарри и бросился к нему. Он упал на колени, схватил друга за плечи, тряс, звал по имени. Но Рон не отвечал. Его глаза были открыты, и в них застыло то самое удивление. Рон Уизли, лучший друг Гарри Поттера, человек, который всегда был рядом, который боялся пауков и любил сладости, который ревновал и обижался, но всегда возвращался, был мёртв. — Рон… Гарри держал его на руках и не мог поверить. Сначала Гермиона, теперь Рон. Его лучшие друзья, его семья. Оба мертвы. Джордж поднял палочку. Его лицо было мокрым от слёз, но рука не дрожала. Он посмотрел на Рабастана, и в его глазах была пустота — та самая, которая появляется, когда человек теряет всё, даже самое последнее. — Ты убил… моих братьев, — сказал он. Голос был тихим, почти спокойным. Рабастан рассмеялся безумным, лающим смехом. — И мир стал чище! Джордж не ответил. Он просто поднял палочку и ударил. Это не было боевое заклинание, а чистая, незамутнённая ярость. Рабастан попытался блокировать, но не смог. Заклинание пробило его щит, ударило в грудь и отшвырнуло к стене. Но он не умер. Мужчина поднялся, шатаясь, и снова замахнулся. И тут вперёд вышла Молли Уизли. Она не кричала, не плакала. Её лицо было спокойным, таким же каким бывает море перед штормом. Она посмотрела на тело Фреда, лежащее на каменном полу. На тело Рона, которое всё ещё держал Гарри. На Джорджа, который стоял, пошатываясь, с палочкой в руке. На раненого Перси. На Артура, который стоял над ним, закрывая его собой. И после женщина перевела взгляд на Рабастана Лестрейнджа. — Ты убил моих сыновей, — сказала она. Голос был тихим, почти будничным. — Ты убил Фреда. Ты убил Рона. Рабастан усмехнулся. — Одним рыжим больше, одним меньше. Какая разница, мамаша? Нарожаешь ещё. Молли не ответила. Она подняла палочку. Рабастан сделал то же самое. Они сошлись в центре зала — мать, потерявшая двоих детей, и убийца, который не знал ни любви, ни жалости. Они сражались. Заклинания сталкивались в воздухе, разбрасывая искры. Рабастан был быстрее и моложе, но Молли была яростнее. Она думала о Роне — ее маленьком мальчике, который боялся пауков и любил сладости, который прижимался к ней, когда ему было страшно, который вырос и стал храбрым мужчиной. О Фреде, который смешил её даже в самые тёмные дни, который родился вторым и всю жизнь был неразлучен с Джорджем. О её малыше Перси… Обо всех своих семерых детях, которых она готова была защищать до последнего вздоха. Рабастан ударил тёмным заклинанием — Молли блокировала его. Он отправил в неё заклятие снова — она уклонилась. А потом она произнесла заклинание, которого он не ожидал. Заклинание, пропитанное любовью и яростью одновременно. Оно ударило Рабастана в сердце. Его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, и он замертво рухнул на каменный пол. Молли опустила палочку. Её лицо было бледным, но спокойным. Она повернулась к телам своих сыновей, упала на колени и прижала их к груди Фреда одной рукой, Рона другой. А после подошла к Перси и расплакалась. Артур обнял её сзади. Джордж стоял рядом, держась за плечо отца. Гарри стоял в стороне и смотрел на них, на эту родную ему семью, которая потеряла троих сыновей за эту войну: Фреда, Рона, а до этого ещё и Билла. Уильям погиб несколькими месяцами раньше, защищая свою жену Флёр от нападения Пожирателей. Флёр умерла вместе с ним, они сражались спина к спине, и их нашли держащимися за руки даже в смерти. А битва всё шла. На другом конце поля боя погибали другие. Колин Криви лежал у подножия лестницы. Ему было шестнадцать. Он пробрался в замок тайком, потому что хотел сражаться. Его тело было скрючено в неестественной позе, а фотоаппарат всё ещё висел на шее, разбитый вдребезги. Рядом с ним лежал его младший брат Деннис. Ему было четырнадцать, он бросился за Колином и погиб от того же заклинания. Два брата, ещё совсем дети. Пожиратели отступали. Долохов пал от руки Флитвика. Алекто Кэрроу была убита. Амикуса уничтожила Молли. Рабастан Лестрейндж был мёртв. Оставшиеся Пожиратели бежали в лес. Но Лорд ещё не вступил в бой.

***

Гарри знал: чтобы победить, он должен умереть. Крестраж внутри него должен быть уничтожен. И он пошёл в Запретный лес. Один. Оставив всех. В чаще было тихо. Гарри шёл медленно, не таясь. Шрам больше не болел. Он просто знал, куда идти. Вот он, лагерь Пожирателей. Вокруг десятки фигур в масках. В центре стоял Волан-де-Морт: высокий, бледный, с красными глазами, горящими в темноте. Нагайна вилась у его ног, защищённая магическим пузырём. — Гарри Поттер, — произнёс он. — Мальчик, который выжил, пришёл умереть. Гарри вышел на поляну и остановился. — Я здесь. Отпусти моих друзей. Покинь Хогвартс. Убей меня и закончи это. Волан-де-Морт улыбнулся. — Ты смелый мальчик. Глупый, но смелый. Он поднял палочку. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка. Гарри почувствовал, как заклинание ударило его в грудь, и мир исчез.

***

Гарри открыл глаза. Вокруг лился белый свет и стояла тишина. Это был перрон, уходящий в бесконечность. На скамейке неподалёку сидел Альбус Дамблдор. Рядом с ним, свернувшись клубком, лежало маленькое, сморщенное существо — огрызок души Волан-де-Морта. Он хныкал, и этот звук был полон такой глубокой безнадёжной боли, что у Гарри на мгновение сжалось сердце. — Не жалей его, Гарри, — тихо сказал Дамблдор. — Он сам выбрал этот путь. Гарри смотрел на существо и думал о Томе Реддле, мальчике из приюта, который никогда не знал любви. О человеке, который мог бы стать великим волшебником, но стал чудовищем. — А теперь посмотри туда, — сказал Дамблдор. Гарри обернулся. В конце перрона стояли четверо: Беллатрикс Лестрейндж, Гермиона Грейнджер, Рон и Фред Уизли. Рон выглядел так же, как в день своей смерти. Фред стоял рядом с ним, и на его лице была та самая ухмылка, живая и настоящая. Гермиона и Беллатрикс держались за руки. Они все были вместе и, кажется, ждали его. — Гарри, — сказала Гермиона. — Ты пришёл. — Вы все здесь, — прошептал Гарри. — Рон. Фред. Гермиона. — И Беллатрикс, — добавил Рон. — Не смотри так. Здесь всё иначе. Здесь мы все просто души. Просто люди, которые любили. Фред хмыкнул. — Знаешь, я всегда думал, что загробная жизнь будет скучной. А тут вполне ничего. Рон рассказывает анекдоты. Гермиона всех строит. Беллатрикс учится улыбаться. Снейп, кстати, тоже был здесь, но решил поскорее уехать… Интересно, почему? — он подмигнул. — Передай Джорджу, что я в порядке. И что я всегда буду с ним. Он услышит меня в своем голосе, если захочет. — Обязательно передам. Гермиона шагнула вперёд и обняла Гарри. — Ты должен вернуться, — сказала она. — Там ещё есть те, кто нуждается в тебе: Джинни, Невилл, Джордж. Да все, Гарри. — Вы счастливы? — спросил Гарри. — Да, — ответила Гермиона. — Впервые в жизни по-настоящему. — Да, — ответил Рон. — И ты будь счастлив. Живи. Ради нас. — Да, — ответил Фред. — И скажи Джорджу, что я жду его. Но не слишком скоро. Пусть сначала проживёт жизнь, насыщенную и длинную, с кучей шуток и приколов. Как я бы хотел! Они вошли в поезд. Беллатрикс задержалась на ступеньках и обернулась. — Спасибо, Поттер, — сказала она. — За то, что был её другом. И за то, что победил. Дверь закрылась. Поезд тронулся и исчез в белизне. — Что теперь? — спросил Гарри Дамблдора. — Ты выбираешь. Гарри подумал о Джинни, Невилле, Джордже, всём Хогвартсе. — Я возвращаюсь.

***

Он открыл глаза в Запретном лесу. Нарцисса Малфой склонилась над ним, проверяя, жив ли он. Её волосы задели его лицо. — Драко, — прошептала она. — Он жив? Мой сын в замке? Гарри чуть заметно кивнул. Нарцисса выпрямилась и громогласно заявила. — Мёртв. Пожиратели заликовали. Волан-де-Морт рассмеялся. Хагрид понёс тело Гарри к замку, плача. У ворот Хогвартса их встретили защитники. Сразу раздались крики ужаса и рыдания. Джинни закричала. МакГонагалл стояла с каменным лицом, но по её щекам текли слёзы. В то время как Волан-де-Морт произносил речь о победе, Невилл, воспользовавшись моментом, выхватил из Распределяющей шляпы меч Гриффиндора и одним ударом отсёк голову Нагайне. Из пасти змеи вырвался ужасный крик, и рептилия рухнула на пол. В суматохе Гарри вскочил. — Он жив! — закричали все. Волан-де-Морт развернулся, и его лицо исказилось яростью. Они сошлись в центре Большого зала. Две фигуры. Две палочки. — Авада Кедавра! — Экспеллиармус! Зелёный луч столкнулся с красным. Гарри думал о Гермионе, Роне, Фреде, Колине и Деннисе, Кингсли, Билле и Флёр. Обо всех, кто отдал жизнь ради этой победы. Зелёный луч отразился и ударил в грудь Волан-де-Морта. Тёмный Лорд пошатнулся, его красные глаза расширились от ужаса, что момент его поражения настал, и он упал замертво. Тишина. А потом взрыв: возгласы радости, объятия, победа! Гарри стоял над телом Лорда и смотрел вверх, на первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь разрушенный потолок. Где-то там, за гранью, Гермиона, Рон, Фред и Беллатрикс смотрели на него, улыбались и, наверное, в чём-то поправляли его, как и всегда. Гарри стоял среди руин замка и выживших защитников, и на его лице была уставшая улыбка облегчения. Потому что всё закончилось. Потому что они победили. Потому что любовь оказалась сильнее всего. По крайней мере точно сильнее тьмы.