Наш мир

      Следующий день встретил его лавиной чистого, сокрушительного шока. Едва Драко переступил порог скрытого домика, как понял: правила игры изменились бесповоротно. В воздухе пахло пьянящим ароматом мускуса, разгоряченной кожи и сладкой ванили.       Посреди гостиной высился постамент, на котором гордо красовалась точная силиконовая копия его достоинства. Кофейный стол опять был затянут в тяжелую, матовую черную кожу, а его ведьма… его невозможная, невыносимая ведьма восседала в глубоком кресле, больше похожем на королевский трон. На ней было надето что-то невесомое, абсолютно прозрачное, едва напоминающее пеньюар.       Но когда Драко опустил взгляд ниже, его дыхание перехватило. На изящной шее ведьмы, словно самое порочное и вызывающее украшение, красовался кожаный кляп. Его кляп. Тот самый, который он однажды оставил в этой комнате, высокомерно приказав ей покорно ждать его на коленях.       Теперь она надела его сама — но не как символ подчинения, а как трофей, превратив его в издевательское ожерелье. В тонких пальцах она уверенно сжимала плетку. Её потемневшие глаза горели первобытным предвкушением и абсолютной, безграничной властью. — Раздевайся, — коротко приказала она.       И он повиновался. Без единого слова, без единой попытки съязвить. Её власть над ним уже была абсолютной, и Драко добровольно сдался в этот плен. Спустя минуту он уже стоял перед ней на коленях на прохладном полу, избавившись от рубашки. Гермиона плавно наклонилась вперед, удерживая кончик плетки у его подбородка, и озвучила самое страшное, изощренное наказание: — Сегодня ты от меня ни разу не услышишь свое имя. Это тебе за каждый мой крик в пустой холодильник, когда я вслух, а не ментально, заказывала этот чертов ужин.       Драко прерывисто выдохнул. В его серых глазах вспыхнул опасный, азартный огонь. — Значит, мне придется довести тебя до экстаза гораздо больше раз, чем было ужинов в этом доме, — хрипло пообещал он.       Малфой подался вперед, прижимаясь губами к её лодыжке. Он оставлял обжигающие дорожки поцелуев на гладкой коже, медленно, с дразнящей неторопливостью поднимаясь всё выше к бедрам. Его пальцы очерчивали чувствительные изгибы, заставляя её тело судорожно вздрагивать. Драко пустил в ход всё свое мастерство, всю скопившуюся за сутки ярость и нежность, вынуждая её плавиться под его руками вопреки собственному запрету.       Дьявол, эта крышесносная ведьма знала, как отчаянно, до кровавых вспышек перед глазами он хотел услышать из её уст свое настоящее имя. И это было мучительно — ловить лишь её сладкие, задыхающиеся вздохи, эхом разлетающиеся по комнате. В тот день она была на своем троне, на кухонной столешнице, на дубовом книжном стеллаже, среди сотен фолиантов, и несколько раз — на покрытом черной кожей столе. Он брал её жадно, до изнеможения, вжимая в себя, но проклятая ведьма ни разу не нарушила обет. Ни одного чертового раза. Это была пытка её собственным молчанием, которая ощущалась едва ли не хуже Круциатуса. А после, когда всё закончилось, она ушла с затуманенным, пьяным взглядом и торжествующей улыбкой. Оставила его одного в звенящей пустоте домика. Малфой так и сидел на полу, медленно сходя с ума. Его привычный, холодный и выверенный мир был полностью разрушен женщиной, чьи шпильки шрамами протыкали ледяное аристократическое сердце. Она заставляла это сердце биться ради неё. Ради имени, которое еще вчера так легко слетало с её губ, и возможности дышать дальше — в этой странной, порочной вселенной, пахнущей сочным персиком и кислой вишней.       Но худшее наказание ждало его на следующий день, когда она не пришла. Это было выше его сил. Ожидание плавило мозг. Драко считал каждую чертову секунду, мерил шагами пустые комнаты их домика, но портал безмолвствовал. Её не было. Час за часом — удушающая тишина.       Вернувшись в свой лондонский пентхаус, он сразу налил себе дополна стакан чистого огневиски. Если эта невыносимая женщина решила проучить его за невинный обман с холодильником, то это был явный перебор. Жестокость его ведьмы переходила все мыслимые границы — она буквально лишала его воздуха.       Пытаясь заглушить нарастающую тревогу, Драко вышел на террасу. В лицо ударил прохладный вечерний воздух, но почти сразу до его слуха донеслись эхом разлетающиеся по улице яростные вопли. Какой-то мужчина орал так громко, что площадная брань отчетливо долетала до самого верха.       Драко раздраженно поморщился, собираясь уйти, но в следующую секунду очередной крик заставил его намертво застыть на месте. Снизу донесся женский возглас. Возможно, он уже окончательно сходил с ума в своем вынужденном затворничестве и везде искал её фантомы… Но этот чистый, упрямый звук до умопомрачения напоминал тембр его ведьмы.       Хрустальный стакан с грохотом разлетелся о кафель террасы. Малфой пулей вылетел в коридор, безумно вколачивая пальцы в кнопку вызова лифта.       Гнев и паника лавиной затапливали сознание. Едва кабина сорвалась вниз, он уже слышал через шахту, как весь холл здания буквально содрогается от чужого бесчинства. Драко рычал от ярости, готовый лично придушить гада, посмевшего повысить голос на его женщину.       Но когда двери лифта с тихим звоном разъехались, Драко остолбенел. Не от парализующего заклятия — от дикого, сокрушительного шока. Реальность перед его глазами с треском раскололась на куски.       Прямо посреди холла высотки устроила грязные разборки «образцовая» семейная парочка Уизли. Рыжий придурок Рон, багровый от злости, орал на всю улицу, матерясь и швыряя вещи из распахнутого чемодана прямо под ноги… Гермионе Грейнджер.       Рон был страшен в своем уязвленном эго. Его лицо налилось свекольной краснотой, рыжие волосы стояли дыбом, а пальцы судорожно сжимали разодранную кожаную ручку. — Ах, значит, квартиру ты себе присмотрела?! — вопил Уизли, и его голос срывался на свистящий фальцет, разлетаясь эхом от мраморных стен. — Тихо сбежать захотела?! Завела себе гнездышко?! После всего, что я для тебя сделал, ты выставляешь меня полным кретином перед всеми! Из-за твоей гордости мама весь день на каплях!       Гермиона стояла неподвижно, прямая как стрела, сцепив пальцы на ручке сумочки так крепко, что побелели костяшки. Она выглядела измотанной в этой министерской мантии, но в её глазах, устремленных на мужа, горело презрение. — Рон, замолчи. Немедленно перестань орать на всё здание, — её тон, в отличие от его крика, был тихим, ледяным и вибрировал от сдерживаемой ярости. — Ты ведешь себя как истерик. Мы всё обсудили. Мои вещи были собраны. Какое право ты имел врываться сюда? — Какое право?! — Рон издал дикий, сухой смешок и с силой пнул ногой дорожную сумку. Замок не выдержал, крышка распахнулась, и на начищенный до блеска мрамор полетел личный гардероб. — Я твой муж! Но тебе же плевать! Ты всегда думала только о себе, о своей карьере, о своих дурацких правилах! Ты ни дня не жила ради нашей семьи! Забирай свое барахло, слышишь?! Забирай все!       С этими словами он схватил ворох одежды, туфли и с силой швырнул их в её сторону. Одна из туфель с глухим стуком ударилась о пол прямо у её ног. Гермиона даже не вздрогнула. Она лишь опустила взгляд на разбросанные вещи, и на секунду на её лице промелькнула такая острая, глухая боль, что у Драко, наблюдавшего за этим из лифта, перехватило дыхание. — Это всё, на что ты способен, Рональд? — тихо, с убийственным спокойствием спросила она, поднимая на него глаза. — Швыряться вещами в холле? Ты не изменился. Ты остался тем же мальчишкой, который бросает близких, как только становится слишком сложно. Я ухожу не из-за карьеры. Я ухожу, потому что больше не люблю тебя. И не любила уже очень давно.       Эти слова ударили по Рону сильнее любого заклятия. Его челюсть дернулась, взгляд стал диким, и он сделал широкий, угрожающий шаг вперед, сокращая расстояние между ними: — Ах ты… Да кому ты нужна будешь со своим невыносимым характером?! Ты сгниешь в этой своей новой дыре в полном одиночестве!       Мраморный холл высотки погрузился в звенящую, удушающую тишину. Рон тяжело, прерывисто дышал, все еще сжимая в кулаках обрывки одежды, а Гермиона стояла неподвижно, застыв каменным изваянием перед лицом его неприкрытой злости.       В этот момент глухой, размеренный стук дорогих мужских туфель эхом разнесся по помещению. Из тени лифта убийственно уверенной походкой вышел Драко Малфой.       Его идеальный платиновый облик и ледяное выражение лица резко контрастировали с тем хаосом, который устроил здесь Уизли. Драко плавно приблизился к раскиданным вещам, проигнорировав ошалело уставившегося на него Рона. Почти ленивым, аристократическим движением он наклонился, поднял с пола вторую серую туфлю и, выпрямившись, протянул её Гермионе. — Миссис Уизли, кажется, это ваше, — его голос прозвучал бархатно и ровно, но в глубине серых глаз плясали опасные искры.       Гермиона резко повернула голову. Когда её взгляд встретился с его лицом, где-то в глубине души пробежала судорога сокрушительного шока. Растерянность в потемневших глазах была такой глубокой, что Драко невольно замер. Она даже не прикоснулась к обуви в его руке. Гермиона расправила плечи и посмотрела ему прямо в душу. — Мисс Грейнджер, — отчеканила она, и её голос дрогнул лишь на долю секунды, — и всё это, — она пренебрежительно окинула взглядом разбросанный гардероб, — из прошлой жизни. Мне оно больше не принадлежит.       Не дожидаясь ответа, Гермиона резко развернулась, обошла Малфоя и стремительно шагнула в распахнутые двери того самого лифта, из которого он только что вышел. Она судорожно нажала на кнопку своего седьмого этажа. Створки сомкнулись, отрезая её от мужчин, и кабина унесла её вверх, оставляя наедине с лихорадочными, пугающими мыслями. Рон несколько секунд просто хватал ртом воздух, переводя безумный взор со светящегося табло лифта на Драко, в руке которого всё еще покоилась серая туфля. В его ограниченном, воспаленном от ревности мозге появление Малфоя в этом холле мгновенно сложилось в самую грязную и уродливую картину. — Так вот к кому ты сбежала… — прохрипел Рон, и его лицо исказилось от дикой, ядовитой злости. Он сделал шаг к Малфою, брызжа слюной. — К этому Пожирателю?! К этой холеной слизеринской твари?! Продажная шлюха!       Он не успел договорить. Серая туфля с тихим стуком отлетела на мрамор. Без единого слова, не тратя времени на то, чтобы достать палочку, Малфой шагнул вперед, мертвой хваткой вцепился в грудки роновской куртки и с такой силой впечатал его в ближайшую бетонную колонну, что у Уизли вышибло воздух из легких. — Слушай меня внимательно, Уизли, — тихо, зловеще процедил Драко, и от этого ледяного шепота у Рона по спине пробежали мурашки — Мне просто чертовски не посчастливилось жить в одном доме с женщиной, которую преследует законченный идиот. О том, что она вообще сняла здесь квартиру, я впервые узнал ровно две минуты назад — когда из-за твоего бараньего ора затряслись стены на моем этаже. Драко еще сильнее вжал его в серый монолит, так что у Уизли жалобно хрустнули ребра. — Твой грязный рот больше никогда — слышишь меня, ублюдок? — никогда не произнесет её имя в таком тоне. Ты потерял её не потому, что у неё кто-то есть. Ты потерял её, потому что ты ничтожество, способное только швыряться вещами в холлах. А теперь собери это дерьмо с пола и проваливай. Если я еще раз увижу тебя в радиусе мили от этой высотки, аврорат будет собирать твои кости по всему Лондону. Пошел вон.       Малфой с отвращением разжал пальцы. Оставляя жалкого Рона за спиной и даже не оглянувшись на то, как тот кулем повалился на колени, судорожно глотая воздух, Драко стремительно направился к лифту. Гнев и презрение к рыжему ничтожеству всё еще жгли изнутри, но едва металлические двери с тихим звоном разъехались, Малфой шагнул внутрь и застыл.       Его обдало лавиной сокрушительного, парализующего шока. Вся замкнутая кабина лифта, секунду назад опустившаяся сверху, была насквозь пропитана тонким, дразнящим ароматом. Шлейф сочного персика и вишни. Тот самый уникальный запах. Память о его безымянной ведьме, осязаемой волной заполнила легкие.       Пазл в голове сошелся с оглушительным, пугающим треском. Грейнджер. Это была Грейнджер.       Сердце Драко пропустило удар, а по спине разлился ледяной пот. Но уже в следующий миг он яростно, почти судорожно тряхнул платиной волос, заставляя себя очнуться. «Нет. Бред. Этого просто не может быть», — мысленно приказал себе он, глядя на закрывающиеся створки. Разум цинично и трезво выстроил железобетонную стену отрицания. Гермиона Грейнджер — гордость министерства, святая золотая девочка — никогда в жизни не оказалась бы с ним даже в одной комнате. Не после войны. Не после Мэнора. Не после всего того кошмара, который он и его семья сотворили с ней. Она презирала его фамилию каждой клеточкой своего тела. Мысль о том, что Грейнджер добровольно отдавала ему контроль под водой, кусала губы и до боли шептала его имя в предрассветных сумерках, казалась изощренным издевательством воспаленного одиночеством мозга. Это было просто совпадение. Магловская парфюмерия, штампованное производство, чертов сбой его собственных рецепторов, сошедших с ума на почве удушающего беспокойства. Поднимаясь он буквально задыхался от глухой, разрушительной злости. Он мерил шагами пустые, холодные комнаты, швырял вещи и никак не мог успокоиться. Драко злился. Злился из-за того, что, возможно, у его ведьмы там, в её скрытой реальности, точно такой же придурок-муж. Что её связывает клятва верности с подобным рыжим ничтожеством, способным орать и швыряться вещами в холле. Мысль о том, что его хрупкую королеву с кожаной плеткой кто-то смеет унижать, выжигала кровь чистой яростью.       Он просто отогнал безумную мысль о Грейнджер, запер её в самый дальний угол сознания. Сидя в темноте, Драко отчаянно, до боли в груди надеялся и молил лишь об одном — чтобы завтра его ведьма снова переступила порог их скрытого от чужих глаз мира. Чтобы она вернулась к нему и позволила ему защитить её от всех ублюдков этой вселенной.