Наш мир

      Едва Драко переступил порог изменённого домика, она поняла: капкан захлопнулся, и правила игры теперь диктует она. Воздух, густо пропитанный мускусом и сладкой ванилью, казался осязаемым.       Сидя в глубоком кресле, словно на королевском троне, Гермиона лениво и с наслаждением наблюдала за его замешательством. Прозрачная ткань пеньюара едва скрывала тело, но её главным оружием была не нагота. Жёсткий кожаный кляп, застёгнутый на изящной шее вместо ошейника, ощущался как самое дорогое, честно завоёванное украшение. Символ его прошлой высокомерной выходки, который она превратила в главный трофей своей победы.       В тонких пальцах, впервые державших плетку, рукоять лежала на удивление привычно и уверенно. Заметив, как у Малфоя перехватило дыхание, Гермиона внутренне возликовала: её расчетливый разум просчитал эту мизансцену безупречно. — Раздевайся, — коротко приказала она, наслаждаясь каждым звуком собственного властного голоса. Черт, эта игра возбуждала её до предела.       Он молча сбросил рубашку и опустился перед ней на колени. Один этот жест покорности со стороны холеного аристократа уже довел её до критической точки. В голове она уже трижды произнесла его имя, смакуя каждую букву.       Его хриплое, дерзкое обещание довести её до экстаза больше раз, чем было ужинов в этом доме, лишь сильнее разожгло внутренний пожар. Но когда Малфой подался вперед и прижался горячими губами к её лодыжке, Гермионе стоило колоссальных усилий не выдать себя прерывистым вздохом.       Обжигающие дорожки его поцелуев медленно, с дразнящей, невыносимой неторопливостью поднимались всё выше по гладкой коже бедер. Чувствительные изгибы тела отзывались судорожной дрожью на каждое прикосновение его умелых, горячих пальцев. Этот мужчина пустил в ход всё свое мастерство, всю скопившуюся за сутки ярость и нежность, буквально заставляя её плавиться под его руками.       Внутри Гермионы шла жестокая, изнуряющая война: тело отчаянно требовало полной капитуляции, но разум крепко держал оборону. Она задыхалась от захлестнувшего наслаждения, до крови кусала губы, но оставалась непреклонна — этот платиновый дракон не услышит от неё ни единого звука, напоминающего его имя.       Но она сама - Гермиона Грейнджер не учла одного: её собственный изощренный приговор обернулся против неё самой, превратившись в персональный, удушающий ад.       Ловить лишь собственные сладкие, задыхающиеся вздохи, эхом разлетающиеся по комнате, было невыносимо. От каждого его глубокого, неистового толчка, от каждого укуса на бедрах и шее внутри неё рушились последние барьеры.       И в любое из этих мгновений её разум буквально взрывался. Под закрытыми веками набатом стучало единственное слово. «Драко… Драко… Драко…» — мысленно умоляла она, когда он приподнимал её за ягодицы на столе. «Драко, пожалуйста…» — беззвучно кричало всё её существо, когда его пальцы до боли сжимали её талию у книжного стеллажа. «Драко!» — на грани безумия выло всё её тело, когда он, по-хозяйски расположившись на её троне, уверенно перехватывал её за бедра, то медленно опуская, то резко приподнимая её на себе, заставляя ловить воздух ртом.       Имя рвалось наружу, царапало горло, жгло язык, требуя немедленной капитуляции. Гермионе хотелось закричать его во весь голос, раствориться в нем, отдать ему эту чертову победу, лишь бы прекратить спазм в груди. Но упрямая, гордая гриффиндорская натура держала оборону на пределе возможностей. Она до крови кусала губы, задыхалась в мускусном запахе комнаты, прятала лицо в его плече, но ни разу, ни одного чертового раза не нарушила свой обет. Это была пытка её собственным, выверенным молчанием. Её тело плавилось от оргазмов, пока измученная душа вела жестокую, безмолвную войну с самой собой.       Когда сил уже не осталось, Гермиона уходила с торжествующей улыбкой — зеркальным отражением той, которой он сам щеголял прошлым вечером. Она оставила его одного в звенящей пустоте домика.       А после, когда магия кольца наконец выдернула её обратно и пространство скрытого домика схлопнулось, Гермиона распахнула глаза на кровати своей квартиры. Окончательно ломаясь под тяжестью скопившегося удушья, она судорожно глотнула воздух, и первое, что лавиной сорвалось с её искусанных, дрожащих губ в пустоту стен, был хриплый, отчаянный звук: — Драко…       Её привычный, правильный и предсказуемый мир был полностью разрушен человеком, чьи платиновые пряди до сих пор фантомно скользили между её пальцев. Он заставил её израненное сердце снова биться. Впервые за долгие годы она чувствовала себя живой не вопреки, а благодаря своей темной, порочной страсти.       О да, месть за напрасные крики у холодильника и его издевательскую ухмылку вышла поистине изощренной. Гермиона выдержала этот обет молчания до конца, превратив каждую секунду их близости в сладкую, невыносимую пытку для себя и его эго.       Она забрала у него контроль, лишила имени, но взамен подарила всю себя — без остатка.       Короткий, рваный сон принес лишь временное забытье, а на следующее утро жесткая реальность снова взяла свое.       Весь этот бесконечный день в Министерстве Гермиона затаив дыхание возвращалась к ночным образам. Воспоминание о том, как Драко без единого слова сопротивления опустился перед ней на колени на прохладный пол, подчиняясь взмаху её плетки, до сих пор приятно обжигало кожу. Она предвкушала их новую встречу с замиранием сердца. Ей отчаянно хотелось скорее сбежать в их изолированный рай, где не было ни боли, ни упреков, ни серого лондонского брака. Чтобы заглушить лихорадочное ожидание, Гермиона с головой погрузилась в работу. Она до позднего вечера засиделась в кабинете, дотошно шлифуя масштабный проект по полному запрету и жесткому ограничению использования Маховиков времени. Вчера совет Департамента в очередной раз отклонил её доклад, сославшись на «недостаточное количество зафиксированных опасных случаев». Но сдаваться Грейнджер не собиралась. Гордость заставляла её строчка за строчкой переписывать аргументы, хотя мысли то и дело настойчиво уносились в их общий тайный мир.       Когда часы подобрались слишком близко к одиннадцати, она наконец отложила пергаменты. До заветного момента, когда золотое кольцо на её груди согреется и вернет её к жизни, оставались считанные минуты. Гермиона почти бежала по темным лондонским улицам к своей квартире на седьмом этаже высотки. Ей нужно было просто успеть закрыть за собой дверь, переступить порог спальни и исчезнуть.       Но у самого угла дома её хрупкие иллюзии разбились в прах. Из тени переулка дорогу ей преградил Рон.       Гермиона внутренне замерла, чувствуя, как сердце покрывается ледяной коркой. Не дав ей опомниться, Уизли придвинулся вплотную, попытался порывисто схватить её за локоть и поцеловать в губы, словно их страшного разговора и её ухода никогда не существовало. Гермиона резко отпрянула, вырывая руку. — Рон, перестань. Я ушла. Я просила тебя не преследовать меня, — сухо, с трудом разжимая губы, произнесла она.       Этот отпор стал детонатором. С каждым мгновением, с каждым её шагом в сторону стеклянных дверей холла, речь Рона стремительно теряла остатки мнимой нежности. Его тон мгновенно перешел на ядовитые упреки, а затем — на оглушительный, свистящий крик. Он шел за ней по пятам, размахивая её чемоданом и вываливая всю скопившуюся обиду. Он обвинял её в эгоизме, в разрушении семьи, в том, что её дурацкая гордость довела Молли до нервного срыва. Прямо в холле он швырнул чемодан на пол, и под её ноги полетели личные вещи, туфли, обрывки одежды.       Гермиона стояла неподвижно, прямая как стрела, крепко сжимая ручку сумочки и чувствуя, как время безжалостно истекает, а её личный ад разворачивается прямо на глазах у сонных консьержей.       Она слушала бывшего мужа и не чувствовала абсолютно ничего. Эмоциональный вакуум завладел ею ровно до той секунды, пока за спиной с тихим звоном не разъехались створки лифта, и в звенящей тишине холла не раздался знакомый, бархатный тембр: — Миссис Уизли, кажется, это ваше.       Гермиона резко повернула голову, и в эту секунду её мир раскололся. Шок от его появления мгновенно смыл маску министерского чиновника. В ушах оглушительно зазвенело, напрочь заглушая очередную тираду Рона, а воздух в холле внезапно стал густым и горячим — точь-в-точь как в поднимающемся паре ванной комнаты. Взгляд Гермионы лихорадочно скользнул по фигуре Малфоя, фиксируя идеальный разлет плеч, жесткий силуэт под дорогой тканью рубашки и ту самую властную, гипнотическую осанку. Сердце совершило болезненный кульбит и рухнуло куда-то вниз, лишая возможности сделать вдох. В это безумное, ослепляющее мгновение Гермиона напрочь забыла, где находится. Вся школьная вражда, Пожиратели смерти и здравый смысл просто испарились. Её истощенный разум выдал дикую, крышесносную ошибку: перед ней стоял её Дракон. Тот самый мужчина, который добровольно опустился перед ней на колени, чье сердце гулко билось под её ладонью, чью кожу она исступленно целовала в предрассветных сумерках, и кто прямо сейчас пришел защитить её от этого кошмара.       Она была на грани. Горло сдавило спазмом. Гермиона едва удержала на самом кончике языка роковое, запретное созвучие, чуть не назвав Малфоя по имени прямо перед Роном. Этот низкий, бархатный тембр казался ей до умопомрачения знакомым. Стоило на долю секунды прикрыть веки, как она физически ощутила его тепло, обжигающее дыхание в макушку и размеренные движения рук, смывающие с неё дневную грязь.       Но воспоминание о магии сокрытия их домика безжалостно ударило наотмашь, возвращая в суровую реальность. Холодные серые глаза Драко Малфоя смотрели на неё свысока, без тени того благоговения и покорности, которые она видела ночью. Это была иллюзия. Всего лишь абсурдное, пугающее совпадение совпадений. Перед ней стоял Малфой — её давний школьный враг. Она видела, как он замер, пристально всматриваясь в её лицо, словно тоже что-то искал.       Гриффиндорская гордость взяла верх быстрее, чем шок окончательно её парализовал. На затянувшейся паузе Гермиона заставила себя сделать судорожный вдох, собирая остатки воли. Она даже не прикоснулась к обуви в его руке. Упрямо расправила плечи и посмотрела ему прямо в душу, навсегда отсекая прошлое: — Мисс Грейнджер, — отчеканила она, и её голос дрогнул лишь на долю секунды, — и всё это — из прошлой жизни. Мне оно больше не принадлежит.       Не дожидаясь ответа, Гермиона резко развернулась, обошла застывшего Малфоя и стремительно шагнула в распахнутые двери лифта. Судорожно нажала на кнопку седьмого этажа. Створки сомкнулись, отрезая её от мужчин, и кабина унесла её вверх, оставляя наедине с лихорадочными, пугающими мыслями.       Буквально влетев в квартиру, Гермиона даже не зажгла свет. Её всю крупно, судорожно трясло от диссонанса и пережитого страха. Не помня себя от паники, она выпила сонное зелье и рухнула на кровать, мертвой хваткой цепляясь за золотое кольцо на груди. На часах было одинадцать пятнадцать. Каждое мгновение ожидания казалось невыносимым. Пространство магловской высотки мгновенно схлопнулось, утягивая её в круговорот бесшумной магии — туда, где должно было быть её единственное спасение.       Тяжелая дубовая дверь скрытого домика отворилась, но навстречу ей не поднялась лавина привычного платинового тепла.       Гермиона переступила порог и замерла. Внутри было пусто. Совершенно, оглушительно пусто.       Место, которое еще вчера дарило ей абсолютную безопасность, заземляло и укрывало от внешнего мира, в одно мгновение превратилось в изнуряющую пыточную. Без него эти стены потеряли свой смысл. Гермиона судорожно оглядела гостиную: кофейный стол, затянутый в черную кожу, глубокое кресло-трон, постамент — всё казалось застывшим, мертвым натюрмортом.       Она опоздала всего на пятнадцать минут. Чертовы пятнадцать минут, которые ушли на скандал с Роном, ледяную дуэль в холле высотки и лихорадочные попытки унять страхи в пустой квартире. Но в пространстве этого магического домика время текло по иным, безжалостным законам. Для Драко эти мгновения обратились в бесконечные часы. Время, на которое она оставила его в полнейшем, парализующем неведении. Время, в течение которого он мерил шагами комнату, медленно сходя с ума.       Гермиона сползла по закрывшейся дубовой двери, обхватив колени руками. Звенящая тишина убежища теперь давила на барабанные перепонки, наказывая за каждую секунду промедления. Накануне она лишила его своего голоса, а сегодня — лишила присутствия. И теперь, глядя на пустую комнату, она до боли, до крика в груди осознала, насколько сильно этот высокомерный мужчина, её личный мерзавец, успел прорасти под кожу. Насколько отчаянно ей нужен был именно он — её Дракон. Её Драко.       На следующий день они всё же встретились в домике, но от прежней чувственной близости не осталось и следа. Драко был натянут как струна. Он сидел в кресле, неестественно прямой, с ледяным, наглухо закрытым лицом, и пустым взглядом смотрел куда-то сквозь стену.       Каждое его движение дышало удушающим напряжением. Гермиона, чьи нервы после вчерашнего кошмара в холле высотки и пугающей пустоты убежища были обнажены до предела, не выдержала этой ледяной стены первой. Паника липкой волной подкатила к горлу: она не понимала причин, и это неведение доводило её до умопомрачения.       Пытаясь пробить холодный панцирь и заглушить собственный нарастающий страх, она шагнула вперед.       Гермиона подошла к нему и тихо, робко опустилась на его колени, крепко обняв за шею. — Драко… — произнесла она едва слышно, утыкаясь носом в изгиб его шеи.       Он вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна. В следующую секунду он рванулся к ней, крепко, до хруста в ребрах сжал в объятиях и стал жадно, судорожно вдыхать запах её волос. — Я боялся, что ты не придешь… — хрипло, почти надломленно выдохнул он.       От этого надрывного признания у неё болезненно сжалось сердце. Страх потерять их хрупкий общий мир на секунду отступил перед его внезапной уязвимостью.       Она не знала, сколько они так просидели в полумраке комнаты. Её Дракон лишь молчал и прижимал её к себе всё сильнее, с удушающей, собственнической силой, словно панически боялся, что стоит ему разжать пальцы — и она исчезнет навсегда. Это безмолвие давило, подпитывая её внутреннюю тревогу.       Гермиона мягко взяла его лицо в ладони и заставила заглянуть себе в глаза. В их серой глубине плескалось целое море нежности, отчаянно смешанное с глухим волнением. Ей было невыносимо страшно. — Что случилось, Драко? — тихо спросила она, и её голос сорвался.       Мужчина перехватил её запястья. Его пальцы мелко дрожали, а взгляд стал отчаянным, почти требующим. — Как тебя зовут? — его голос вибрировал от скрытого страдания и затаенного страха. — Как мне тебя найти? Кто ты в реальном мире? Я хочу быть с тобой настоящей!       Гермиону словно пронзило отравленной стрелой. Паника лавиной обрушилась на неё, вышибая воздух из легких. Сердце заколотилось в бешеном, рваном ритме, а к горлу подступило оцепенение.       Кем бы не был этот незнакомец, выбравший облик Малфоя как щит, ей было до тошноты страшно обнаружить себя. Огласка гарантированно обернулась бы публичным кошмаром: Рон оставался всеобщим любимцем и признанным героем войны. Но еще сильнее её парализовало собственное имя — имя Гермионы Грейнджер, которое знал абсолютно каждый маг от мала до велика и которое неизбежно спровоцировало бы лавину министерских скандалов и грязных газетных сплетен. Что, если её настоящее имя, отягощенное золотым каноном и долгом, в одно мгновение разрушит это хрупкое, защищенное убежище? Что, если реальный, безжалостный мир растопчет их иллюзию? Неизвестность убивала изнутри. — Я… — слова застряли в горле раскаленным комком. Ей хотелось вцепиться в его плечи, умолять не смотреть на неё этим мертвым, леденящим взглядом, но вместо этого она была вынуждена продолжать свою трусливую игру в прятки. Изнутри заживо выжигали ядовитые сомнения: поверит ли он? Не сочтет ли её слова пустой, грязной отговоркой женщины, которая просто использует его тело, чтобы сбежать от постылой реальности? — Я та, кто отдал тебе сердце… но прошу тебя, дай мне время. Я развожусь. Как только я буду принадлежать самой себе, когда я наконец верну себя… мы.. мы обязательно увидимся… в Лондоне. Обещаю.       Каждое слово давалось с физической, почти невыносимой болью. К горлу подкатывал удушливый стыд от мысли, что её туманное «обещаю» звучит как жестокое предательство после его абсолютной, пугающей искренности. Ей казалось, что, пытаясь защитить их тайный рай от призраков внешнего мира, она собственными руками разрушает то единственное, ради чего её сердце вообще продолжало биться.       Драко медленно поднял на неё серые глаза. В их глубине больше не осталось ни капли прежней надежды, ни отчаянного азарта — только глухая, изматывающая серая мгла.       Эта невыносимая, пугающая немота ранила её сильнее всех пыток в Мэноре. Гермиона смотрела на его исказившееся от страдания лицо, и её гриффиндорская оборона затрещала по всем швам. Она испугалась этой глухой покорности до дрожи в коленях. Ей стало плевать на правила, на страхи, на Рона. Она уже была готова полностью сдаться — готова была назвать и имя, и настоящую фамилию, и адрес, сделать всё, что угодно, лишь бы прекратить эту жуткую пытку, лишь бы убрать мертвую тоску из его глаз. Но то, что он тихо произнес дальше, выжгло в её душе черную, зияющую дыру: — Две недели, — он медленно разжал пальцы и отстранился — У тебя будет две недели без меня, чтобы всё решить.