Пульс

Женя Я хочу кричать во всё горло о том, как же я счастлив! Он любит меня! Вы все услышали? Любит. Меня. Каждую ночь мы с Алексеем бегали на озеро и долго разговаривали обо всём и ни о чём. А потом долго целовались. Я рассказал ему про то, как меня в 10 лет покусала собака и теперь я боюсь этих животных до чёртиков; потом я рассказал, что ненавижу корицу и мятное мороженое, зато обожаю шоколадное настолько сильно, что готов душу за него продать. Он рассказал мне про свою бабушку, которая, когда ему было пять лет, учила его забивать гвозди. Он так трепетно о ней отзывался, что я чуть не расплакался. Сегодня последний день смены, все потихоньку начинают собирать вещи и готовиться к королевской ночи. — Что на этот раз будем делать? — спрашиваю я у Никиты. — Паста — банально, лягушки — тоже... — Слушай, Жека, — смущённо начинал он, и я сразу всё понял (ты ж мой сентиментальный мальчик), — я бы хотел сводить Нику на скамейку. Я не стал говорить другу, что это всё бред. Поэтому просто мило ему улыбнулся и пошёл помогать с подготовкой костра. Всё-таки любовь — это классно. Я впервые испытываю это чувство так ярко. Мне кажется, я таю словно мороженко, когда мы с Алексеем просто пересекаемся взглядами. Вот и сейчас он стоит и о чём-то болтает с Никой. За эту неделю я смог вытащить его в нашу компанию, и они неплохо поладили. Он стал более вежливым и начал больше улыбаться. Что не может меня не радовать. Я обожаю его улыбку. И меня очень греет то, что это я помогаю ему быть таким. Я подхожу к ним в тот момент, когда Ника громко выкрикивает: — Да я была готова все патлы ей повырывать! — Она переводит взгляд на меня и мило улыбается. — Привет, Женя. Я здороваюсь и, беря Лёшу за предплечье, увожу немного в сторону. — Отойдём ненадолго? — спрашиваю, он одобрительно кивает, и мы идём в сторону наших развалин. — О чём болтали? — закуривая, интересуюсь я. — Она рассказывала, что какая-то Оля вчера на дискотеке начала подкатывать к Никитосу, — выдыхая дым, говорил он. Я усмехаюсь, но потом заглядываю в тёмные глаза Лёши и осторожно задаю вопрос: — Какие планы на королевскую ночь? — Не знаю, — пожимает он плечами, — спать, наверное. — Ты что, совсем дурак? — Аж роняю сигарету от такого ответа. Это же просто надругательство над традициями! — Кто спит в королевскую ночь! В неё либо девчонок пугают, либо... — Я запинаюсь от смущения. — Либо что? — ухмыляется он и выжидающе смотрит на меня. Ну нельзя так на людей смотреть, с такими глазами надо всё время с закрытыми веками ходить. — Либо сосутся, чё, — отвечаю я, отворачиваюсь и закуриваю новую сигарету. Он начинает тихо смеяться, и я невольно улыбаюсь сам. — Думаю, выбор очевиден, — произносит Лёха наигранно серьёзным голосом, а потом его лицо становится серьёзным по-настоящему. — Слушай, Женя... — Что? — недоверчиво хмурюсь я. И чувствую, как во мне нарастает тревога. — Да нет, ничего, забей, — отмахивается он и выбрасывает окурок. Ой, не нравится мне это. Очень не нравится. Алексей Все сидят вокруг большого костра. Парочки обнимают друг друга, вожатые смеются, переговариваясь о чём-то. А рядом со мной сидит Рыжее чудовище. Я должен был ему сказать, но не мог. Я не могу признаться даже самому себе — это надо закончить. Так как же тогда признаться об этом другому? Разбить ему сердце... На себя мне всё равно, но он... Он выглядит таким счастливым. Я не хочу видеть слёзы на его глазах. Не хочу причинять ему боль, но я должен. На днях нам выдавали телефоны, чтобы связаться с родителями, и мать сказала то, от чего мне захотелось утопиться: «Когда вернёшься домой, мы пойдём в гости к друзьям Василия, они очень приличные люди, и у них есть дочь твоего возраста, вам надо обязательно познакомиться! И я прошу тебя: не разочаруй меня». Я должен слушаться. Должен быть благодарным. Должен, хоть и не хочу, но кого волнуют мои хотелки? — Жека, давай песню! — кричит Никита, нежно обнимая свою девушку за плечи. — Да, — поддерживает Ника, — сыграй что-нибудь про любовь! И он начинает играть: ...Я искал тебя, Заглядывал во все магазины. Прилавки хранили твой запах тёплого смеха и сухого вина... Кто-то из девчонок начинает тихо подпевать, а я пялюсь на Женю, которого освещает огонь, и он от этого становится ещё более рыжим. Я вижу каждую грёбаную веснушку на его шее. Шее, которую я целовал. На пальцах, которые нежно сжимал своими руками. ...Подозревал в твоей краже всех, включая кассиров, Они ведь тоже могли смотреть в твои стеклянно-пустые глаза... Каждое слово словно ножиком режет по сердцу. Я больше никогда его не увижу. ...Я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, чьи волосы цвета ржи, А тонкие запястья лишь слегка на твои похожи... Но, может, я смогу забыть? Начну новую жизнь, как нормальные люди. Обзаведусь девушкой и семьёй. Я же смогу? ...Через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты. Я искал тебя в каждой чёртовой очереди... Где ты?.. Конечно, смогу. Я стану нормальным. И будет у меня простая спокойная жизнь. Без него. Но нужна ли мне такая жизнь? ...Время придёт, Мы окажемся рядом. Не торопись, всё своим чередом — Тебе так далеко до заката... А кто, собственно, будет меня спрашивать, что мне надо, а что нет? Когда отчим узнал, куда я бегал всё лето, я ещё долго не мог нормально сидеть. В моменте я правда думал, что он убьёт меня, а это он даже не знал про Юру. ...А я здесь полежу, Я тебя подожду, Я тебя дождусь, Тебя дождусь... Я больше не могу этого выносить. Встаю и ухожу в сторону домов под предлогом того, что мне стало плохо. А мне реально плохо. Нет. Мне откровенно хуёво. Я падаю на кровать лицом в подушку. В голове на репите звучат слова мамы и отчима про благодарность, я вижу болотные глаза, полные ненависти, и изо всех сил пытаюсь сдержать слёзы. Отчим приедет в шесть утра, чтобы забрать меня. Если повезёт, Рыжик тогда будет ещё спать, и мне не придётся болезненно прощаться. Не придётся смотреть ему в лицо. — Лёша, с тобой всё нормально? — слышу голос, от которого сердце начинает бешено биться, будто я выпил десять литров кофе залпом. Медленно поднимаю голову и сажусь на кровать. — Всё хорошо, просто... — просто я конченый идиот, — голова что-то разболелась. — Ну ты даёшь, — как-то грустно, будто что-то зная, ухмыляясь, произносит Женя и садится напротив меня. — Точно! У меня же для тебя есть подарок. Он лезет рукой в тумбочку, достаёт оттуда свой плеер с наушниками и протягивает его мне. — Это же твой плеер, ты без него жить не можешь, — тихо говорю я, слова царапают горло. Сука, почему ты такой... — И что? — улыбаясь, восклицает он. — Пусть будет твоим, ты должен привыкать слушать музыку! Со мной в твоей жизни её будет много. Блять. Не будет. Не будет музыки, не будет тебя в моей жизни. Глаза начинают наполняться влагой, но я терплю, сдерживаю в себе эту слабость. И шепчу, глядя на вещь в своей руке: — Спасибо, — а потом мы обнимаемся. Я сжимаю его тело так крепко и нежно, мне хочется никогда тебя не отпускать, мой Женечка. «Не разочаруй меня». Мы отстраняемся друг от друга, и я чувствую, как по телу проходит дрожь. Парень берёт маленький листочек и карандаш, что-то пишет и протягивает его мне. — Это мой номер телефона, — говорит он, заглядывая мне прямо в душу, — свяжись со мной, когда будешь в городе. Я нервно киваю. Он мило мне улыбается и уходит. Женя Я просыпаюсь утром, в комнате прохладно, а на душе как-то неспокойно. Поворачиваю голову и вижу пустую идеально заправленную кровать. Уехал. Сука, и даже не попрощался. Но я оставил ему свой телефон, а значит, он обязательно мне позвонит. Позвонит же? Что-то вчера было в нём странное, что-то тревожное, будто он постоянно хотел мне признаться в чём-то, но молчал. Утро тихое. Все лениво собирают свои вещи, Никита трындит что-то про Нику и про то, как они сходили ночью на скамейку поцелуев. Потом за мной на машине приезжает мама, я прощаюсь со всеми ребятами и с Юлией Дмитриевной. Вожатая крепко обнимает меня и говорит, что будет скучать по моей безумной голове, я обещаю вернуться в роли вожатого, на что она кидает строгое: «Не дай бог». Всю дорогу до дома мама расспрашивает про смену, про ребят, не появилось ли у меня девчонки. Я коротко отвечаю на все вопросы. Тошно. Почему он не попрощался. То и дело проверяю телефон в надежде увидеть хотя бы сообщение. Но всё напрасно. Он не пишет. Я догадывался, что так будет, ещё тогда, когда задавал ему вопрос на берегу озера, но мне так хотелось верить, что это не правда. Что он не оставит меня. Наивный идиот. *** — Женечка, — тихо начинает разговор мама за ужином, — что случилось? На тебе лица целый день нет. И меня прорывает. Я рассказываю ей всё: про кровать у окна, про зайца, про первый поцелуй, про то, как мы ночью плавали в озере, про Никитино свидание, про последний вечер вместе, когда я подарил ему свой плеер и оставил телефон. Из глаз непроизвольно начинают течь горячие слёзы, я хватаю воздух ртом, продолжая говорить дрожащим голосом. С каждым словом лицо мамы бледнеет, но она молчит, позволяя мне выговориться. После всего она тяжело выдыхает, и на её лице появляется лёгкая улыбка. А я чувствую себя совсем маленьким ребёнком. Встаю из-за стола и крепко сжимаю её в объятиях. Она гладит меня по спине и что-то шепчет мне в плечо: — Любовь жестока так же сильно, как прекрасна, но всё пройдёт, мой мальчик. Всё пройдёт. А когда? Никто не знает. Я снова сажусь за стол, а мама уходит куда-то, возвращаясь с фотографией в рамке. На снимке она с моим папой сидят в книжном магазине: мама смеётся, а папа улыбается, держа меня, ещё совсем крохотного, на руках. — Когда умер твой папа, — начинает она, и её голос дрожит, — мне казалось, что я умерла вместе с ним. Но мне надо было жить ради тебя, сын. Я не могла бросить тебя одного, хотя моментами я ходила по мосту и думала...в общем не важно. Я выкинула все вещи, поменяла квартиру и город, но воспоминания из головы не вытащить, понимаешь? Ты рос и становился всё больше похож на него, отчего мне было ужасно паршиво, но я продолжала жить, продолжала любить тебя. Люди иногда уходят, хотим мы этого или нет, это больно, но не значит, что нужно всё бросать. У тебя есть ты сам, и это самое главное. Я не смогла больше влюбиться, но какие мои годы, а ты ещё совсем молод, всё впереди. Так что я прошу тебя, сынок, — на её глазах наворачиваются слёзы, — постарайся это отпустить и жить дальше. Ради себя, не терзай свою душу. Я сижу не дыша. Мы никогда не поднимали тему отца после похорон. Тяжело. Больно. Гадко. Но я смотрю в глаза маме и пересиливаю себя, чтобы улыбнуться. — Я буду жить, мам, буду.