Первое апреля

Внутри просторного шелкового шатра Эонвэ царил густой полумрак, нарушаемый лишь колеблющимся пламенем нескольких свечей. Майтимо, бесшумно скользнув мимо внешних постов, замер у самого входа, крепче сжимая рукоять обнаженного кинжала. Его измученное лицо было бледным, а в глазах горел фанатичный, отчаянный блеск обреченного, готового пойти на любое преступление ради исполнения Клятвы. В шаге от деревянного сундука, где по сюжету должны были храниться два последних Сильмарилла, спиной к нему стоял Маглор. Он играл сам себя, послушно подыгрывая для виду и выдерживая нужную по сценарию паузу. Прямо на пути Майтимо, у самого сундука, застыли двое стражей в глубоких темных капюшонах, полностью скрывавших их лица. Майтимо хищно подобрался, занес кинжал и уже приготовился быстрым, точным ударом прирезать первого стража, как вдруг тот спокойно поднял руку и неторопливо скинул капюшон назад. Опс. Под тканью обнаружилось чистое, светлое лицо Короля Арды. Манвэ мягко и немного сочувственно посмотрел на опешившего эльда. Майтимо от неожиданности замер с поднятым ножом, его дыхание сперло, а клинок мелко задрожал в руке. Не успел он издать ни звука, как второй страж точно так же потянул край своего капюшона и сбросил его на плечи. Опс. Перед ним стоял его собственный, живой отец. Феанаро, наряженный в бутафорские доспехи глашатая Валар, криво и ехидно ухмыльнулся, глядя на родного сына. Реакция Майтимо была мгновенной и сокрушительной для его прошивки. Кинжал со звоном выпал из его онемевших пальцев, ударившись о ковер. Его глаза выкатились из орбит, а челюсть буквально отвисла от абсолютного, дикого и ошеломленного недоумения. Все его вековые страдания, безумная Клятва, сожженные земли Белерианда и скорбь по погибшему отцу в одну секунду столкнулись с тем, что верховный Вала и Феанаро стоят рядышком в одном шатре, как ни в чем не бывало, и молча смотрят на него. Майтимо судорожно схватился за голову обеими руками, его колени подогнулись, и он глухо осел прямо на землю, переводя безумный, офигевший взгляд с улыбающегося отца на сияющего Манвэ. Его разум, запрограммированный на яростный бой и трагическую гибель, поймал такой колоссальный когнитивный диссонанс, что на мониторах в операторской у белобрысого техника графики пульса шоковой матрицы опять зашкалили, выдавая идеальные показатели перегруза. — Отец?.. Владыка Манвэ?.. — наконец бессвязно и тонко пролепетал Майтимо, полностью теряя остатки своего грозного величия. — Но... как... вы же... Маглор, что здесь происходит?! Почему они вместе?! Маглор за его спиной перестал притворяться, шумно выдохнул, залез рукой в бутафорский сундук и вместо Сильмариллов достал оттуда открытую банку прохладной колы, протягивая её совершенно ошалевшему брату. Мысли в голове Майтимо не просто запутались — они со скрежетом столкнулись друг с другом, взрывая саму основу его личности. Еще секунду назад он был готов умереть, пролить кровь и навсегда проклясть свою душу ради того, чтобы забрать Камни из шатра Эонвэ. Каждое его воспоминание, от страшных дней на склоне Тангородрима до бесконечных битв, кричало о том, что Валар — далекие, холодные судьи, а его отец давно обратился в прах, израненый бичами балрогов. Но сейчас эта монолитная, выстраданная реальность лопалась, как дешевое стекло. Перед ним стоял живой Феанаро — тот самый отец, чье имя они кричали перед исходом из Амана. На нем были доспехи воинов Валинора, а рядом, мирно соприкасаясь с ним плечами, возвышался сам Манвэ Сулимо. В сознании Майтимо, запертом в рамки безупречной прошивки, эти две фигуры принципиально не могли находиться в одном помещении. Сама мысль о том, что верховный Вала и мятежный король нолдор могут вот так стоять и с ехидными ухмылками разглядывать его, казалась чудовищным, непостижимым бредом. В ушах Майтимо нарастал звенящий, оглушительный шум. Он судорожно пытался отыскать логическое объяснение: морок, колдовство, предсмертное видение свихнувшегося разума? Но холодный металл выпавшего кинжала, коснувшийся его колена, и резкий, осязаемый запах чадящих свечей были слишком настоящими. Боль в старых ранах, усталость и страх — все его физические ощущения, которые он испытывал с момента проникновения в лагерь, казались подлинными. А вот весь окружающий мир, вся его священная трагедия, великая Клятва и бесконечная война внезапно обернулись нелепым, вывернутым наизнанку фарсом. Майтимо судорожно потянулся вперед и перехватил у брата жестяную банку. Холодный металл обожег пальцы, а первый же глоток незнакомой шипучей жидкости заставил его закашляться. Странный сладкий вкус ударил в нос, окончательно выбивая из головы остатки трагического пафоса. Маглор внимательно посмотрел на него, криво усмехнулся и негромко произнес: — Загляни в правый рукав. Ну, он у тебя типа заколот, по канону. Майтимо на мгновение замер, глупо переводя взгляд с Маглора на отца. В его навязанной памяти четко сидел жуткий образ скалы Тангородрима, удар меча Финьо и пустой, заколотый наглухо правый рукав, который он носил веками. Он машинально отставил банку с напитком, и судорожно потянул левой рукой плотную ткань правого плеча, разрывая бутафорские швы и заглядывая внутрь одеяния. Там была рука. Целая, сильная, безупречно сформированная эльдарская рука со всеми пятью пальцами. Калечить дорогостоящего клона пранкеры, разумеется, не стали — генетики просто вырастили идеальное тело, а рукав зашили поверх полноценной конечности чисто ради антуража. Майтимо тупо уставился на свои пальцы, медленно сгибая и разгибая их. Он коснулся ладонью лица, провел по щеке и почувствовал, как пальцы правой руки слушаются его так, словно он никогда её и не терял. Этот физический факт окончательно добил его. Вековая боль от потери, гордость преодоления, его личная вечная инвалидность — все это оказалось просто зашитой нитками тканью. — Она... на месте, — тонко выдохнул он, и его взгляд, устремленный на Феанаро, стал совершенно ошалевшим. Феанаро молча подошел ближе, опустился на пол рядом со старшим сыном и крепко сжал его обретенную правую руку своей ладонью. Майтимо потянулся за банкой на полу. Поднес к губам... сделал второй глоток, и на этот раз холодная газировка уже не показалась ему такой чужеродной. Он шумно выдохнул, чувствуя, как пузырьки колы приятно покалывают горло, и снова уставился на свою правую ладонь. Пальцы двигались плавно, без малейшего намека на когда-то пережитую боль, фантомные муки которой его разум послушно воспроизводил до этой секунды. Целостность собственного тела возвращала ему странное, давно забытое ощущение уверенности. Если его память лгала, а рука осталась настоящей, может, и вся эта бесконечная, выматывающая война на уничтожение была лишь дурным сном, от которого он наконец-то проснулся на полу этого шатра? Майтимо поднял глаза на отца, бережно сжимавшего его ладонь, и в его ошалевшем взгляде сквозь пелену дикого недоумения впервые пробилась слабая, но совершенно отчетливая улыбка облегчения. Он медленно перевел дух, готовый слушать любую правду, какой бы безумной она ни оказалась. Феанаро тоже улыбнулся сыну — тепло, но с той самой горькой, понимающей иронией, которая теперь заменяла ему прежнее королевское величие. Он похлопал Майтимо по целому правому предплечью и негромко произнес: — Вот когда ты на свою руку сейчас смотрел, я в точности понял, какое у меня самого лицо было, когда мне показали сундук Сильмариллов. Майтимо замер со вскрытой жестянкой у самых губ, так и не сделав третий глоток. Его брови взлетели вверх, а ошалевший взгляд устремился на отца с такой силой, словно разум эльда окончательно заклинило на этом слове. — Сундук... чего?! — сиплым от предельного шока голосом переспросил он, едва не выронив колу на ковер. В его прошитой памяти эти три Камня были величайшей, неповторимой святыней Арды, ради которой пролились реки крови, а тут отец так буднично, между делом, произнес слово «сундук», словно речь шла о кузнечных болванках или корзине корнеплодов. И тут сзади подал голос Маглор. Он ехидно сощурился, ткнул пальцем в Феанаро и с готовностью нажаловался брату: — Это ты еще не все знаешь, Майтимо! Ты бы видел, что этот великий мастер мне устроил. Стою я, значит, на побережье, по уши в экзистенциальной скорби. Рука горит, слезы рекой, Сильмарилл в пучину зашвыриваю и уже песню заунывную затянул. И тут прямо из волн выныривает этот водолаз! В резиновом черном костюме, с какими-то трубками и железными баллонами на спине. Маску на лоб сдвигает, держит мой Камень в руке и давай орать на весь полигон, как я посмел отцовским добром разбрасываться! Я там чуть на месте от шока не помер. Майтимо не выдержал. Он откинул голову назад и расхохотался в голос — громко, искренне, до слез, полностью забыв про кинжал, Клятву и лагерь Эонвэ. Трагедия его семьи, длившаяся целую эпоху в его памяти, прямо сейчас рассыпалась на куски, шитая белыми нитками. Феанаро лишь снисходительно хмыкнул, наблюдая за рвущимся наружу хохотом старшего сына, пока Манвэ у входа в шатер продолжал тепло улыбаться, довольный тем, что еще один клон успешно выбрался из ментальной ловушки. — А тебя как разыграли? — решились спросить Короля Арды оба феаноринга. Тот покраснел. Потом мстительно посмотрел на Феанаро. И рассказал подробно и в красках. Майтимо сидел на ковре шатра, медленно переводя взгляд с отца на ехидно сияющего Манвэ. История с розовыми хитонами и поцелуем Валар взасос окончательно выбила из старшего сына нолдор способность удивляться. На его лице отразилась такая смесь дикого неверия и безудержного веселья, что его плечи начали мелко подрагивать от беззвучного смеха. — Розовые... хитоны? — Майтимо прижал здоровую правую руку ко лбу, чувствуя, как последние остатки его прежнего сознания капитулируют перед этим трэшем. — Отец, ты... и Саурон? Одно ложе перед Кругом Судьбы? Да если бы мне это на Тангородриме приснилось, я бы сам со скалы сбросился.