Первое апреля

Над гранитным залом крепости клубились мрачные спецэффектные тени, которые Саурон заставлял шевелиться легким движением пальцев на скрытом пульте управления. Финдарато, сидевший на каменном полу в цепях, изо всех сил старался выдать максимальный накал каноничной драмы. Его безупречный эльдарский голос взлетал под своды, звеня чистой силой Валинора, плетя заклинания верности, света и нерушимой надежды. Он пел свою песнь, выкладываясь на полную, и смотрел на Саурона с яростным, гордым вызовом, готовый биться до последнего вздоха за чистоту своего духа. Саурон выждал, пока эльда закончит свой пафосный куплет и затихнет, тяжело дыша. Майа медленно поднялся со своего трона, окутанный черным дымом, принял максимально грозную позу и с абсолютно серьезным, каменным лицом, громогласно запол на весь зал: — В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла-а-а... Звук, пропущенный через мощные скрытые динамики с легким дисторшном, раскатился под сводами темной цитадели как громовое проклятие. Саурон чеканил каждое слово детской новогодней песенки с такой зловещей, эпической мощью, словно зачитывал смертный приговор всей расе эльдар. Куплет про зайчишку трусишку прозвучал как древнее пророчество рока. Финдарато застыл на полу, так и не успев набрать в легкие воздуха для следующей атакующей строфы. Его величественный профиль вытянулся, челюсть слегка приоткрылась, а в широко распахнутых глазах зажглось то самое монументальное, ошалелое офигение, ради которого военные и выделяли допфинансирование. Король Нарготронда тупо переводил взгляд со зловещих, шевелящихся теней на Саурона, который продолжал с непоколебимым достоинством басить про метель и мороз, полностью ломая всю структуру песенного поединка. В операторской рубке за стеклом Мелькор и Феанаро уже откровенно сползали по стене, содрогаясь от беззвучного хохота, а белобрысый техник судорожно фиксировал на экранах стопроцентный перегруз очередной шоковой матрицы. Финдарато так и замер на каменных плитах, занеся руку для нового величественного жеста, который теперь выглядел бесконечно нелепо. Его дыхание перехватило, а великолепный эльдарский голос, способный состязаться с силой стихий, окончательно пропал. Разум эльдарского владыки, запрограммированный на высокое противостояние света и тьмы, споткнулся о незамысловатый мотив и строчки про пушистый снег, выдавая системный сбой. Он смотрел на Саурона, который с мрачным и суровым достоинством продолжал выводить куплет про мороз, и в его глазах разгоралось такое глубокое, ошалелое недоумение, словно Майа заговорил на языке, которого никогда не существовало в Арде. Вся его выстраданная клятва верности, готовность погибнуть в этих застенках и гордость короля Нарготронда в одно мгновение рассыпались перед этой монотонной, абсурдной песней. Финдарато медленно опустил руку, его плечи безвольно поникли, а на бледном лице отразился такой колоссальный когнитивный диссонанс, что он даже забыл про тяжелые цепи на своих запястьях. Он просто сидел на полу и молча слушал, как величайший ужас Белерианда с каменным лицом выводит детскую песенку про вечно зеленую лесную гостью. Когда Саурон с каменным лицом вывел последнюю строчку про нарядную елочку и замолчал, в гранитном зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Спецэффектные тени на стенах замерли, а черный дым послушно рассеялся, открывая вид на обычные бетонные блоки. Финдарато несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот. На его лице отразилось тотальное крушение всей его внутренней вселенной. Владыка Нарготронда так и остался сидеть на полу в своих цепях, в упор глядя на застывшего в доспехах Саурона широко распахнутыми, совершенно офигевшими глазами. Наконец этот ментальный ступор прорвался, и эльда разразился длинным, неистовым монологом, в котором благородный пафос смешался с полным отчаянием: — Что это за безумие, Майа?! Какую черную, непостижимую бездну ты сейчас разверз передо мной?! Я пел тебе о свете Амана, о нерушимой верности, о золотых куполах Валинора и чистоте духа, которую тебе никогда не осквернить своими оковами! Мой голос ткал заклятия, способные рушить стены, а ты… ты отвечаешь мне этим нелепым, диким напевом про какое-то лесное древо и зимний мороз?! Из какого кошмара выужен этот плоский, зловещий мотив, лишенный всякой магии, но выжигающий саму суть нашей древней песни?! Что ты сделал с пространством и временем в этих застенках?! Твоя тьма всегда была страшной, Саурон, но эта песня… это издевательство над самой гармонией Арды! Ты не просто ломаешь мою волю, ты ломаешь разум, заставляя меня слушать эту чудовищную бессмыслицу посреди поединка владык! Отвечай, во имя Валар, что это за проклятие?! Саурон медленно поднял латные рукавицы, потянул за скрытые защелки и аккуратно снял свой жуткий, шипастый шлем. Под громоздким черным металлом обнаружилось безупречное, ослепительно прекрасное лицо Аннатара, чья идеально красивая внешность была тщательно воссоздана генетиками комплекса. Он спокойно запустил руку куда-то под полы тяжелого бронированного доспеха, выудил оттуда маленький, невзрачный пластиковый флакончик с мыльными пузырями, открутил крышку с круглой рамкой и аккуратно выдул первую порцию. Целая туча мелких шаров, ярко сияя своими радужными, зеркальными боками в тусклом свете факелов, лениво и плавно поплыла по огромному гранитному залу. Один из самых крупных пузырей покачнулся на сквозняке, подлетел вплотную к замершему на полу эльда и с тихим, влажным щелчком лопнул прямо об аккуратный нос Финдарато, оставив на бледной коже крошечную каплю мыльной воды. Владыка Нарготронда от неожиданности даже не отпрянул. Величественный монолог оборвался на полуслове, а его глаза, все еще полные пафосного отчаяния, скосились к переносице, пытаясь рассмотреть влажный след от лопнувшего шара. Когнитивный диссонанс достиг своего абсолютного пика, полностью выжигая последние остатки исходной прошивки в его голове. Он сидел в цепях посреди тронного зала Гортхаура, глупо моргая сквозь плывущую мимо него радужную тучу, пока Саурон с абсолютно невозмутимым видом подносил к губам вторую порцию мыльного раствора. — А... — Финдарато смог выдавить из себя лишь этот одинокий, тонкий звук, который беспомощно повис под мрачными сводами гранитного зала. Он судорожно моргнул, смахнув капельку мыльной воды с переносицы, и уставился на плывущие мимо него радужные шары так, словно они были опаснее всех ядовитых тварей Ангбанда. Его величественный разум, веками слагавший песни о сотворении мира, полностью заклинило на физических свойствах этого парящего мыла. Саурон тем временем аккуратно закрутил крышку, сделал два шага вперед в своих тяжелых доспехах Аннатара и, опустившись на одно колено прямо перед пленником, протянул ему этот самый яркий флакончик. — Держи, — негромко и совершенно буднично произнес он, вкладывая легкий пластиковый цилиндр прямо в скованные руки онемевшего эльда. — На, попробуй сам. Отлично успокаивает нервы после тяжелого песенного поединка. Финдарато машинально сжал пальцы вокруг гладкого пластика. Он тупо смотрел то на флакон, то на безупречно красивое, ехидное лицо своего главного мучителя, пока его навязанный мир окончательно и безвозвратно превращался в нелепый детский праздник. Потом Финрод медленно, словно прикасался к древнему артефакту, повернул крышку. Пластик послушно щелкнул под его пальцами. Тяжелая цепь на запястье глухо звякнула о колено, когда он вытащил круглую рамку, покрытую тонкой, переливающейся мыльной пленкой. Эльда замер, перевел взгляд на Саурона, который продолжал невозмутимо сидеть перед ним, и несмело поднес рамку к губам. Финдарато сделал осторожный, короткий выдох, точно так же, как секунду назад выводил чистейшие ноты своей великой песни силы. Из кольца тут же вырвался идеальный, крупный шар. Он плавно отделился от пластика, поймал легкое движение воздуха и медленно полетел вверх, отражая своими радужными боками мрачные фаничные своды зала. Владыка Нарготронда проводил его взглядом, чувствуя, как вся его вековая скорбь, трагедия верности и заложенный в мозг пафос окончательно улетучиваются вместе с этим парящим мылом. На его безупречно красивом лице ошаление медленно сменилось какой-то детской, совершенно искренней и дурашливой улыбкой. Он сделал еще один выдох, отправляя в полет целую вереницу мелких шаров. Саурон заговорщицки подмигнул Финдарато и выдал: — Оооо, котик. Это ты еще не видел, как Манвэ Мелькора взасос целовал. — И с гордостью добавил: — После меня. Финдарато так и замер с поднятым флакончиком у самых губ, пока очередная порция мыльных пузырей медленно плыла вверх, сияя радужными боками. Его только что обретший покой разум снова пошатнулся, а дурашливая улыбка на лице плавно сменилась абсолютным, монументальным оцепенением. Он перевел взгляд со светящихся шаров на Аннатара, силясь сопоставить в своей прошитой памяти верховного короля Валар, владыку Ангбанда и этого сидящего перед ним Майа в единую целостную картину, но структуры его матрицы выдали окончательный и бесповоротный отказ. За стенами гранитного зала, в операторской рубке, Мелькор и Феанаро уже просто выли от восторга, а белобрысый техник судорожно вытирал слезы со щек, глядя на то, как «самая адаптивная матрица» Саурона в очередной раз за секунду превращает высокую древнюю трагедию в идеальный комедийный шедевр. Финдарато медленно опустил руку с флакончиком. Он судорожно сглотнул, наблюдая, как последний крупный пузырь лопнул на его колене, и в упор посмотрел на Саурона. — Я вот теперь никак не пойму кто ебнулся, — хрипло и тихо выдохнул он, полностью растеряв всю свою благородную эльфийскую речь. — Я, вы или вообще весь этот мир. Все его вековые песни, представления о чести, верности и великом противостоянии Арды прямо сейчас рассыпались в прах перед этим коротким, но сокрушительным фактом. Ментальный перегруз полностью выжег из его головы остатки изначальной прошивки, оставляя лишь дикое, звенящее офигение. Саурон в ответ лишь довольно хмыкнул, поднялся на ноги в своих тяжелых доспехах Аннатара и протянул Финроду руку, помогая тому подняться с холодного бетонного пола под дружный хохот, доносившийся из скрытых динамиков операторской рубки. * * * Пару дней спустя, уже будучи полностью просвещенным насчет того, что к чему на самом деле происходило в этом комплексе, Финдарато тихонько беседовал с Манвэ в холле. Они устроились в дальнем углу на мягких креслах, вдали от суеты техников и шумных споров Феанаро с Сауроном. Эльда долго крутил в руках чашку с остывающим чаем, а потом, густо краснея, негромко спросил: — А ты правда... Моргота поцеловал? Верховный Вала при этих словах тоже мгновенно покраснел, отвел взгляд в сторону потолочных светильников и молча, едва заметно кивнул. Финдарато подался вперед и, почти срываясь на шепот, изумленно выдохнул: — Но как тебя угораздило?! Манвэ судорожно вздохнул, крепче сжимая свою кружку, и на его лице снова отразилась вся та яростная, болезненная работа мысли, которую он преодолевал последние сорок восемь часов, привыкая к отсутствию своей священной прошивки. — Ты не понимаешь, Финдо, — так же тихо, оглядываясь по сторонам, признался он. — В моей голове тогда была абсолютная, монолитная уверенность, что я — вершитель судеб Арды. И тут Мелькор выдает, что эти двое его возлюбили, а я, со всей своей святостью, способен только осуждать. Это был такой страшный удар по живому, по самой сути моей веры. Мой разум просто заклинило. Я должен был доказать ему, доказать Эру, доказать всей вселенной, что моя любовь — абсолютна и выше любого греха. Я вообще не соображал, что делаю, пока шел к нему от трона. Финдарато, слушая это чистосердечное признание бывшего повелителя стихий, не выдержал и спрятал лицо в ладонях, беззвучно содрогаясь от подступившего смеха, пока Манвэ продолжал смущенно крутить в руках фарфоровую чашку.