Лунный Союз

За три дня до течки Юнхо начал замечать перемены. Сначала они были едва уловимыми — как первые капли дождя перед грозой, как отдалённый раскат грома, который ещё не страшен, но уже заставляет поднять голову к небу. Он просыпался чуть позже обычного, чувствуя в теле непривычную, тягучую усталость — не ту, что приходит после долгой работы в лесу или на кухне, а другую, глубинную, идущую откуда-то изнутри. Словно тело просило отдыха и покоя, словно оно готовилось к чему-то важному и собирало силы. Ему хотелось дольше лежать под шкурами, вдыхая запах Минги, который, казалось, стал ещё гуще и теплее, чем раньше. Он зарывался носом в мех — новый, золотистый, подаренный альфой, — и чувствовал, как внутри разливается странное, тёмное, сладкое тепло. Он стал больше спать днём. Это было необычно для него — всегда деятельного, всегда готового помочь, — но тело требовало отдыха, и он не мог противиться. Иногда он засыпал прямо у очага, свернувшись калачиком на шкурах, и просыпался только когда Минги возвращался в вигвам. Альфа ничего не говорил, только накрывал его второй шкурой и садился рядом, ожидая, пока он проснётся. Потом пришёл голод. Не обычный, а какой-то глубинный, почти звериный. Юнхо ловил себя на том, что ест больше обычного — добавляет себе вторую порцию похлёбки, тянется за лишней лепёшкой, доедает ягоды, которые обычно оставлял на потом. Он просыпался среди ночи с урчащим животом и, смущаясь, доедал остатки ужина. Однажды он поймал себя на том, что с жадностью смотрит на вяленое мясо, которое обычно использовалось для походных запасов, и сам удивился этому порыву. Тело требовало энергии — больше, чем обычно, больше, чем он мог себе представить, — и он не мог ему отказать. Ёсан, заметив это как-то утром, когда Юнхо в третий раз потянулся за добавкой, ничего не сказал, только чуть приподнял бровь и молча пододвинул к нему миску с сушёным мясом, которое обычно берёг для дальних переходов. В его глазах мелькнуло понимание — спокойное, без тени осуждения. Уён, менее сдержанный, как-то присвистнул, глядя, как Юнхо уплетает уже третью лепёшку подряд, щедро сдабривая её мёдом, но тоже промолчал — кажется, догадался. Только ухмыльнулся и пододвинул к нему плошку с ягодами. А потом началось самое странное. Запахи. Юнхо всегда хорошо чувствовал запахи, как любой волк. Но теперь они стали ярче, острее, насыщеннее — словно кто-то повернул невидимую рукоять и усилил все ароматы мира в несколько раз. Запах трав, которые он перебирал на кухне, вдруг начал казаться слишком резким и даже раздражающим. Запах дыма от костра, обычно привычный и даже уютный, теперь вызывал лёгкое першение в горле. Запах других омег, раньше просто знакомый, теперь ощущался как слишком сложный, многослойный, и ему приходилось отворачиваться, чтобы не чихнуть. А запах Минги… Запах Минги стал для него почти невыносимым — но не в плохом смысле. Он притягивал, манил, заставлял сердце биться чаще. Когда альфа проходил мимо, Юнхо ловил себя на том, что невольно поворачивает голову и вдыхает глубже, прикрывая глаза, словно пытаясь втянуть этот запах в себя целиком. Он узнавал его повсюду: в вигваме, на тропе, у кухни, на шкурах, на одежде. Иногда, когда Минги не было рядом, Юнхо подносил к лицу край его старой накидки и просто вдыхал — и от этого внутри разливалось тепло и странное, щемящее чувство покоя. Он стал более чувствительным. Не только к запахам — ко всему. В один момент ему хотелось, чтобы Минги обнял его — крепко, сильно, до хруста, — а в следующий он уже раздражался из-за какой-то мелочи: слишком громкого голоса Уёна, слишком яркого солнца, слишком долгого ожидания. Слёзы подступали к глазам без причины, и он не всегда мог их сдержать. Он сам не узнавал себя, и это пугало его больше всего. Его собственный запах тоже изменился — он чувствовал это, когда касался запястьем лица или поправлял волосы: сладкий, густой, с новой, незнакомой ноткой, которая появлялась только во время предтечки. Смазка стала обильнее. Это было неловко — просыпаться утром и чувствовать влагу там, где её раньше не было. Юнхо старался незаметно подтираться и чаще менять нижние тряпицы, но тело не спрашивало его разрешения. Оно готовилось. Оно знало, что приближается. И самым странным — самым новым и самым пугающим — было возбуждение. Лёгкое, едва заметное, как тлеющий уголёк под слоем пепла. Оно приходило в самые неожиданные моменты: когда Минги, раздеваясь перед сном, на секунду показывал широкую спину, по которой перекатывались мышцы; когда его низкий голос звучал ближе обычного; когда его запах вдруг становился особенно густым и заполнял весь вигвам. Юнхо чувствовал, как внутри всё сжимается, как по телу разливается тепло, как сердце начинает биться быстрее, как смазка выделяется обильнее — и не знал, что с этим делать. Он отворачивался к стене, зажмуривался, старался думать о чём-то другом, но мысли возвращались. Снова и снова. В один из таких вечеров, накануне праздника, Юнхо сидел в вигваме и рассеянно перебирал травы, пытаясь хоть чем-то занять руки. Минги вошёл и, как обычно, повесил накидку у входа. Юнхо поднял глаза — и вдруг почувствовал, как в груди что-то сжимается. Не от страха. От чего-то другого. От того, как двигались его плечи, когда он стягивал тяжёлую ткань. От того, как блестели его волосы в свете очага. От того, как его запах — густой, древесный, с нотками хвои и мускуса — заполнил вигвам. — Ты в порядке? — спросил Минги, заметив его взгляд. — Ты последние дни немного… другой. Более тихий. Более уставший. Я волнуюсь. — Всё хорошо, — быстро ответил Юнхо и опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает жар. — Просто устал. Минги ничего не сказал, но его ноздри чуть дрогнули — он явно почувствовал усилившийся запах. Его взгляд стал внимательнее, глубже, но он не стал давить. Никогда не давил. Просто сел рядом, чуть ближе обычного, и молча принялся точить нож. Юнхо смотрел на его большие, сильные руки, на то, как ловко они двигаются, как уверенно держат клинок и точильный камень, на длинные пальцы, на выступившие вены на предплечьях, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ему хотелось прижаться к этому плечу. Уткнуться носом в изгиб шеи — туда, где пахло особенно густо. Вдохнуть его запах — не украдкой, а открыто, полной грудью. Но он сдержался. Пока.

***

Праздник Последнего дня осени начался в ночь. Весь день ушёл на подготовку, и деревня гудела, как улей. Омеги с самого утра хлопотали у кухни, готовя угощения для общего пира: запекали мясо с травами и кореньями, замешивали тесто для праздничных лепёшек с добавлением мёда, орехов и сушёных ягод, варили отвар из клюквы и смолы — тот самый, что предложил Юнхо на совете, — и его сладковато-дымный аромат разносился по всей деревне. Альфы собирали хворост для большого костра, расчищали центральную площадь, устанавливали факелы по периметру, плели гирлянды из сушёных трав и ягод. Когда солнце село и небо стало густо-фиолетовым с первыми проблесками звёзд, деревня преобразилась. Омеги облачились в светлые одеяния — длинные, струящиеся накидки из мягкой, почти светящейся в сумерках ткани, с вышивкой серебряными нитями по краям. Их волосы были распущены или убраны в простые, но изящные плетения, а на запястьях и шеях поблёскивали тонкие кожаные шнурки с маленькими бусинами из речных камней — знак праздника. В этом наряде они казались духами осени — светлыми, эфемерными, прекрасными. Альфы надели тёмные одежды того же кроя — глубокого серого, почти чёрного цвета, расшитые по вороту и рукавам серебряными нитями, которые в свете факелов казались струйками лунного света. Они выглядели торжественно и строго, как и подобало воинам, собравшимся просить у зимы благословения. Юнхо стоял у входа в вигвам вожака и не мог унять дрожь в пальцах. Сонхва и Ёсан принесли ему светлую накидку — особенно красивую, с тонкой вышивкой по подолу в виде бегущих волков, сплетённых в единую линию, — и помогли облачиться. Ткань была мягкой и струящейся, и она легла на плечи Юнхо так, словно была сшита специально для него. Сонхва поправил складки на плечах, отступил на шаг и улыбнулся — той самой тёплой, одобряющей улыбкой, которая всегда действовала на Юнхо успокаивающе. — Тебе идёт, — сказал он мягко. — Ты выглядишь… как настоящий главный омега. Как тот, кем ты и являешься. Юнхо смущённо опустил глаза, но улыбнулся в ответ. Ему всё ещё было непривычно слышать такое, но он учился принимать эти слова. Учился верить им. Минги ждал его у центральной площади. Он тоже был в тёмном облачении — строгом, но подчёркивающем его широкие плечи и высокий рост, с вышивкой серебряными нитями по вороту и рукавам, — и когда он повернулся к Юнхо, в его серебристых глазах отразился свет факелов. Он замер на мгновение, глядя на омегу, и в этом взгляде было столько всего, что Юнхо почувствовал, как под этим взглядом теплеют щёки. — Ты готов? — спросил Минги тихо, и его голос прозвучал ниже и мягче обычного. — Да, — ответил Юнхо, хотя сердце билось где-то в горле. Они вышли в центр площади. Деревня затихла. Все — и альфы, и омеги, и старейшины, и молодые волки, и даже дети, притихшие на руках у родителей, — собрались вокруг большого, ещё не зажжённого костра. Хворост был сложен высокой пирамидой, увитой сушёными травами и ветками сосны, и от него пахло лесом и смолой. Вокруг костра стояли в полной тишине, и только ветер шелестел в кронах старых кедров да где-то далеко кричала ночная птица. Наступила полночь. Минги и Юнхо подошли к костру. Их шаги были медленными и торжественными, и каждый звук — шорох травы под ногами, дыхание, стук сердца — казался оглушительно громким в этой тишине. Старейшина — тот самый, седой, с длинной косой и выцветшими, но всё ещё острыми глазами, — протянул им факел: один на двоих. Его морщинистая рука чуть дрожала, но голос звучал твёрдо и торжественно. — Зажгите огонь, — произнёс он скрипучим, но полным достоинства голосом. — Проводите осень и попросите зиму о милости. Пусть духи услышат вас. Минги взял факел, и Юнхо положил свою ладонь поверх его руки. Это был ритуал — вожак и главный омега зажигают костёр вместе, как символ единства стаи. Их пальцы переплелись на древке факела, и Юнхо почувствовал тепло ладони Минги — знакомое, надёжное, родное. Он почувствовал, как бьётся пульс альфы — ровно и сильно, — и это успокаивало. Они вместе опустили факел к хворосту. Пламя жадно лизнуло сухие ветки, и через мгновение костёр вспыхнул, взметнувшись в небо столпом золотого огня. Искры полетели к звёздам, рассыпаясь в темноте, и деревня взорвалась радостными криками. Барабаны забили ритм, голоса подхватили древний напев, и праздник начался. Первым был танец. Минги повернулся к Юнхо и протянул ему руку — не как вожак, а просто как альфа. В свете костра его лицо казалось мягче обычного, а в глазах горели искры — отражения пламени, танцующего в центре площади. — Потанцуй со мной, — сказал он, и это был не приказ. Это была просьба. Приглашение. Юнхо вложил ладонь в его руку и кивнул. Его пальцы чуть дрожали, но рука Минги держала их крепко и уверенно. Они вышли в круг, очерченный светом костра. Все взгляды обратились к ним — вожак и главный омега, первая пара племени, — но Юнхо их не замечал. Он видел только Минги. Музыка — простая, ритмичная, из барабанов и низких горловых напевов, — задавала медленный, тягучий ритм, под который хотелось не просто танцевать, а плыть. Минги положил руку на талию Юнхо — твёрдо, но не грубо, — и тот почувствовал, как по телу разливается тепло от этого прикосновения. Они начали двигаться — сначала медленно, привыкая друг к другу, подстраиваясь под ритм, но с каждым шагом всё увереннее, всё ближе. Юнхо смотрел в глаза Минги и не отводил взгляда. В танце, под светом костра и луны, всё остальное перестало существовать. Не было страха, не было прошлого, не было тревог. Только они. Только этот момент. Он чувствовал, как большая, тёплая ладонь альфы лежит на его талии — уверенно, но не сжимает, — как его собственные пальцы сжимают плечо Минги, чувствуя под тканью твёрдые мышцы, как их тела движутся в одном ритме — всё ближе, всё теснее. Их лица были совсем рядом, и Юнхо видел, как в серебристых глазах Минги отражается пламя костра. Он чувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, чуть прерывистое, пахнущее травами и чем-то, что принадлежало только Минги. И ему казалось, что они одни во всём мире. Танец закончился, но они ещё несколько мгновений стояли, не разрывая объятий. Юнхо чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а в теле разливается сладкая, тягучая истома. Минги посмотрел на него — долгим, глубоким взглядом, — и чуть сжал пальцы на его талии, прежде чем отпустить. После танца начался пир. Песни, смех, звон посуды, радостные голоса. Уён таскал Сана за рукав, заставляя танцевать с ним второй танец, и Сан, ворча для вида «Я не танцую, ты же знаешь, я не умею», вёл своего омегу в круг и танцевал — неуклюже, но старательно, вызывая у Уёна приступы смеха. Хонджун и Сонхва сидели чуть поодаль, прижимаясь друг к другу; Джиншик спал на руках у Сонхва, завёрнутый в мягчайшую заячью шкуру, а Минджэ, полный восторга, носился с другими волчатами вокруг костра, размахивая деревянным волком. Чонхо и Ёсан сидели рядом, не разговаривая, но их плечи соприкасались, а пальцы были переплетены под краем накидки — тихое, незаметное для других, но такое важное проявление близости. Юнхо смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается спокойная, тихая радость. Он был частью этого. Частью этой стаи, этого праздника, этой жизни. И рядом с ним, чуть касаясь плечом, стоял Минги — молчаливый, но присутствующий, как скала, о которую можно опереться. Время от времени альфа поворачивал голову и смотрел на него — коротко, но тепло, — словно проверяя, что он здесь, что ему хорошо, что он улыбается. Юнхо улыбался.

***

Где-то далеко, на границе территории, у старой ели, что упала в прошлом году, стоял волк. Он был один. Его серая с белым шерсть — цвета племени Белого Ветра — сливалась с тенями, а дыхание вырывалось в холодный воздух облачками пара. Он был тощим и поджарым, как зверь, привыкший к долгим переходам, и двигался с осторожностью, выработанной годами скрытной жизни. Его уши стояли торчком, а ноздри раздувались, ловя запахи, которые приносил ветер. Он смотрел в сторону деревни, откуда доносились отблески далёкого костра и приглушённые отголоски песен. Его глаза — холодные, расчётливые, — следили за каждым движением на границе, запоминали каждую деталь. Он считал посты. Отмечал, где сменяются патрули. Слушал, как перекликаются дозорные. Он стоял долго. Очень долго. А потом медленно развернулся и побежал прочь — на северо-восток, в сторону гор, откуда приходят холодные ветра. Туда, где его ждали. Туда, где планировали то, что должно было изменить всё. Его бег был бесшумным, как у призрака. И когда он исчез среди деревьев, ни один патрульный Теневой Луны не заметил его присутствия.

***

Поздней ночью, когда праздник начал затихать и волки разошлись по вигвамам, унося с собой усталость и радость, Юнхо сидел у очага в их с Минги вигваме и смотрел на догорающий огонь. Его тело всё ещё гудело от танца, от музыки, от возбуждения — но не только праздничного. Предтечка набирала силу. Он чувствовал, как внутри разливается тепло — тягучее, сладкое, требующее выхода. Смазка стала обильнее, и это уже было невозможно игнорировать. Его собственный запах, он знал, стал ещё сильнее — сладкий, густой, с нотками, которые привлекают альф, зовут их, обещают. Он видел, как Минги несколько раз за вечер поводил носом и чуть хмурился, задерживая дыхание, но ничего не говорил. Только смотрел — внимательнее, дольше, глубже. Юнхо вздохнул и укутался в шкуру — ту самую, золотистую, подаренную Минги. Праздник закончился. Завтра будет обычный день. А послезавтра… Он прикрыл глаза. Ему было страшно — но не так, как раньше. Не ужасом. Не паникой. А тем особым, трепетным страхом, который приходит перед чем-то важным. Перед чем-то, что изменит всё. Он чувствовал, как внизу живота тянет — пока ещё слабо, но уже заметно, — и как смазка выделяется при каждой мысли о Минги. Он представлял его руки на своей талии, его дыхание на своей щеке, его запах — и тело отзывалось, готовилось, ждало. Это было странно. Ново. Пугающе. Но уже не плохо. Прежде чем лечь спать, он решил поговорить с Сонхва. Тот, кажется, что-то заметил ещё во время пира — несколько раз бросил на Юнхо внимательный, понимающий взгляд поверх головы спящего Джиншика, но ничего не сказал, не желая отвлекать от праздника. И сейчас, когда всё закончилось, Юнхо чувствовал, что ему нужен совет. Нужно было выговориться кому-то, кто поймёт. Он нашёл Сонхва у его вигвама. Хонджун укладывал Минджэ спать внутри — было слышно, как мальчик требует рассказать ещё одну историю про Большого Серого Волка, — а Сонхва сидел на скамье у входа, кормя Джиншика. Малыш довольно причмокивал, а его маленькие пальчики сжимали край накидки омони. В свете факела, горевшего у входа, лицо Сонхва казалось умиротворённым и мягким, но когда он увидел Юнхо, его глаза стали внимательными. Слишком внимательными. — Присядь, — сказал он, похлопав по скамье рядом с собой. — Я ждал, что ты придёшь. Честно говоря, думал, что ты придёшь ещё вчера. Юнхо сел, кутаясь в накидку. Некоторое время он молчал, не зная, как начать. Сонхва не торопил. Он переложил Джиншика на другую руку, устраивая его удобнее, и стал тихонько покачивать, ожидая. — Ты чувствуешь? — спросил Юнхо наконец. — Мой запах. Сонхва кивнул спокойно, без тени удивления. — С самого утра. Даже, пожалуй, со вчерашнего вечера. Он стал слаще. И сильнее. Гораздо сильнее, чем был раньше. У тебя скоро течка, Юнхо. Я бы сказал — дня через два, может, три. Не больше. Юнхо закрыл глаза и выдохнул — долгим, прерывистым выдохом, — словно сбрасывая с плеч огромную тяжесть. Он знал это. Знал с того самого момента, как почувствовал первые изменения. Но услышать подтверждение от другого омеги — омеги, который прошёл через это несколько раз, который родил двоих щенков, который знал всё о течках и беременностях, — было одновременно и облегчением, и новым источником страха. — Я не знаю, что делать, — признался он, и его голос дрогнул. — Я никогда не проходил течку с альфой. Никогда. Только один, в своём вигваме, с травами для облегчения боли. Я запирался на несколько дней и просто… терпел. А теперь… теперь всё по-другому. — А теперь у тебя есть альфа, — мягко закончил Сонхва. — Альфа, который заботится о тебе. Который ждал. Который ни разу не надавил и не потребовал. Юнхо поднял на него глаза. Сонхва смотрел на него с той же спокойной, тёплой мудростью, что и всегда. Его голос был мягким, как шкура, в которую был завёрнут Джиншик. — Я боюсь, — прошептал Юнхо. — Не его. Минги я уже не боюсь. Совсем. Я ему доверяю. А самого… процесса. Я не знаю, как это будет. Я никогда… у меня никогда не было… Ты понимаешь? — Понимаю, — Сонхва чуть улыбнулся уголками губ. — Первый раз — это всегда волнительно. Когда у меня была первая течка с Хонджуном, я тоже боялся. Трясся, как лист на ветру. Хотя мы знали друг друга с детства и я ему доверял. Это нормально. Но течка — это не только страх. И не только боль. Это ещё и близость. Такая близость, которую невозможно описать словами. И если ты доверяешь альфе, если он заботится о тебе, если он нежен и терпелив, то всё пройдёт хорошо. Тело само знает, что делать. Оно ведёт. Нужно только расслабиться и довериться. Он помолчал, глядя на Юнхо с мягкой, понимающей улыбкой, а потом добавил тише: — Ты уже решил, с кем хочешь провести эту течку? Юнхо замер. Ответ был очевиден — он знал его с того самого момента, как понял, что течка приближается. С того момента, как почувствовал первый прилив тепла и первое изменение запаха. Но произнести это вслух оказалось труднее, чем он думал. Словно эти слова имели вес — огромный, решающий, — и, произнеся их, он перейдёт черту, за которой обратного пути не будет. — С Минги, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы это был он. Только он. Сонхва улыбнулся — тепло и одобряюще. — Тогда скажи ему. Завтра. Не жди, пока течка начнётся. Когда она начнётся, говорить будет труднее — тело возьмёт своё, и мысли будут путаться. Ему нужно знать заранее. Ему нужно подготовиться. И тебе нужно, чтобы он знал. Юнхо кивнул и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Он принял решение. И от этого решения ему стало легко — впервые за несколько дней. Страх никуда не ушёл, но теперь он был не один. Теперь с ним была решимость. — Спасибо, — сказал он, сжимая руку Сонхва. — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно. — Представляю, — ответил Сонхва, сжимая его пальцы в ответ. — Я был на твоём месте. Иди. Скажи ему.

***

Тем временем на другом конце деревни, у вигвама Хонджуна и Сонхва, после того как Хонджун уложил Минджэ спать, — мальчик потребовал целых три истории и только после этого сдался, — двое альф сидели у небольшого костерка, разведённого снаружи. Праздник закончился, но спать ещё не хотелось. Тишина была полной и глубокой, только огонь потрескивал да где-то далеко ухал филин. Хонджун разлил по кружкам остатки праздничного отвара — пряного, с клюквой и смолой, — и протянул одну Минги. — Ты сегодня был задумчивый, — заметил он, устраиваясь на старом пне напротив друга. — Весь вечер. Даже когда танцевал. Хотя танец был красивый. Минги взял кружку и сделал глоток. Отвар был тёплым и пряным, но он почти не почувствовал вкуса. — Я заметил кое-что, — сказал он тихо, глядя в огонь. Хонджун приподнял бровь и подался вперёд. — Запах Юнхо, — продолжил Минги. — Он изменился. Стал слаще. Сильнее. Намного сильнее, чем раньше. Я чувствую его постоянно — в вигваме, когда он рядом, когда он просто проходит мимо. Сегодня на празднике я едва мог сосредоточиться. Хонджун понимающе кивнул и хмыкнул. — Предтечка. У Сонхва было так же перед первой течкой со мной. Он тоже ничего не говорил первые дни, а я сходил с ума от его запаха и не знал, что делать. Так что я тебя очень хорошо понимаю. Минги молчал, глядя в огонь. Его пальцы нервно постукивали по кружке, выбивая неровный ритм. — Я не знаю, что делать, — признался он наконец. — Он ничего не говорит. Может, он не хочет… со мной. Может, он хочет пройти течку один, как делал это раньше. Может, он ещё не готов. Хонджун фыркнул и закатил глаза. — Ты серьёзно? Ты видел, как он на тебя смотрит? Как он жмётся ближе при каждой возможности? Как он сегодня танцевал с тобой — словно вы были одни во всём мире? Как он зарывается носом в твои шкуры, когда тебя нет рядом? — Хонджун усмехнулся и покачал головой. — Он хочет. Поверь мне. Просто боится сказать. Ты же знаешь, какой он — осторожный, тревожный, привыкший, что его желания ничего не значат. Ему нужно время, чтобы набраться смелости. Но он скажет. — А если я сделаю что-то не так? — спросил Минги, и в его голосе прозвучала та уязвимость, которую он никогда не показывал никому, кроме Хонджуна. — Если я напугаю его? Если я буду слишком грубым или слишком… настойчивым? Я не хочу причинить ему боль. Я не хочу, чтобы он снова меня боялся. Я только недавно перестал быть для него угрозой. Хонджун посмотрел на друга долгим, серьёзным взглядом. Потом поднялся, обошёл костёр и положил руку ему на плечо. — Ты не сделаешь, — сказал он твёрдо. — Ты хороший альфа, Минги. Лучший из всех, кого я знаю. Ты заботишься о нём. Ты ждал. Ты ни разу не надавил. И когда придёт время, ты будешь нежным. Я знаю это. Ты просто будь рядом. И когда он скажет — слушай. Слушай его, а не свои страхи. Минги кивнул. Его пальцы перестали стучать по кружке. Он посмотрел на Хонджуна с благодарностью, которую не выразить словами, и тот понял без слов. Как всегда. — Спасибо, — сказал Минги глухо. — На то и друзья, — ответил Хонджун и хлопнул его по плечу. — А теперь допивай отвар и иди к нему. Он тебя ждёт.

***

Поздней ночью, когда деревня уже спала, а луна стояла высоко в небе, заливая землю серебристым светом, Юнхо вернулся в вигвам. Минги уже был там — сидел у очага и смотрел на догорающие угли. Он был без верхней накидки, в одной лёгкой тунике, и свет огня рисовал на его плечах тёплые, мягкие линии. Когда Юнхо вошёл, отодвинув шкуру с входа, альфа поднял голову. — Не спишь? — спросил Юнхо тихо. — Ждал тебя. Юнхо подошёл ближе и сел рядом. Их плечи почти соприкасались. Тишина между ними была наполнена ожиданием — как воздух перед грозой, как тишина перед первым аккордом песни, как момент между вдохом и выдохом. Он чувствовал тепло Минги, его запах, его присутствие — и это придавало ему сил. Он глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы дрожали, сжимая край накидки. Но он знал, что должен сказать это сейчас. Пока не началась течка. Пока он ещё мог говорить спокойно. Пока страх не взял верх. — Минги, — начал он, и его голос дрогнул, но он продолжил, заставляя себя не отводить взгляд, — у меня скоро течка. Я чувствую. Мой запах изменился, и тело… готовится. Уже несколько дней. И я много думал. И говорил с Сонхва. И я… я хочу провести её с тобой. Если ты… если ты тоже этого хочешь. Он замолчал, чувствуя, как щёки заливаются жаром. Его пальцы сжимали край накидки так сильно, что костяшки побелели, а дыхание сбилось. Ему казалось, что он только что прыгнул с обрыва в неизвестность — и теперь летит, не зная, что ждёт его внизу. Минги повернулся к нему. Медленно, осторожно. В свете угасающего очага его глаза были тёмными и бездонными, как ночное небо. Он не говорил ни слова — просто смотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у Юнхо перехватило дыхание. А потом он медленно, очень осторожно взял Юнхо за руку — так, как делал это уже не раз, но теперь в этом жесте было что-то большее. Что-то, что говорило о новом этапе. О новой главе. — Я этого хочу, — сказал Минги, и его низкий голос прозвучал мягче обычного, почти нежно. — Я хочу быть с тобой. Не потому что должен. Не потому что так положено. Не потому что ты мой супруг по договору. А потому что ты — это ты. И я рад, что ты спросил. Я ждал, когда ты будешь готов. Юнхо выдохнул — долгим, прерывистым выдохом, — и почувствовал, как внутри что-то разжимается. Огромный узел, который он носил в себе все эти дни, наконец ослаб. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как пройдёт течка, как изменится их жизнь после неё, что ждёт их впереди. Но в этот момент, в тепле вигвама, с ладонью Минги в своей руке, ему было спокойно. Ему было правильно. Ему было хорошо. — Спасибо, — прошептал он. — Я… я рад. Что ты — это ты. Что ты не давил. Что ты ждал. Минги улыбнулся — той самой мягкой, тёплой улыбкой, которую Юнхо видел всего несколько раз, но каждый раз запоминал навсегда. Он поднёс руку Юнхо к своему лицу и на секунду прижался губами к его костяшкам — уже не мимолётно, как в прошлый раз, а дольше, осознаннее. Юнхо замер. Сердце пропустило удар. — Иди спать, — сказал Минги тихо, отпуская его руку, но продолжая смотреть на него тем же тёплым, глубоким взглядом. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет важный день. И послезавтра — тоже. Юнхо кивнул. Он лёг на лежанку, на новую золотистую шкуру, и закрыл глаза. Минги лёг рядом — как всегда, на расстоянии нескольких пальцев, — но теперь это расстояние не казалось преградой. Оно было обещанием. Обещанием того, что скоро всё изменится. Обещанием того, что они больше не будут просто супругами по договору. Что между ними будет что-то настоящее. И перед тем как уснуть, Юнхо в последний раз подумал о том, что послезавтра его жизнь изменится навсегда. Но теперь эта мысль не пугала. Она согревала.