Лунный Союз

За два дня до течки Юнхо начал вить гнездо. Это случилось неожиданно — даже для него самого. Он проснулся утром, когда Минги ещё был рядом, и вдруг почувствовал острую, непреодолимую потребность что-то сделать. Не просто прибраться в вигваме — он делал это каждый день, почти машинально, поправляя шкуры и расставляя посуду, — а перестроить само пространство вокруг лежанки. Сделать его более... безопасным. Более закрытым. Более своим. Сначала он просто поправил шкуры на лежанке, взбил их, разложил ровнее, расправил складки, которые образовались за ночь. Но этого оказалось мало. Какая-то глубинная, звериная часть его существа требовала большего — требовала создать место, где он будет чувствовать себя защищённым полностью. Он подошёл к углу, где Минги хранил запасные накидки, и взял одну — ту, что альфа носил вчера и ещё не успел выстирать. Ткань была мятой и пахла им — густо, тепло, дымом и хвоей. Юнхо поднёс её к лицу и вдохнул. Запах ударил в нос, и по телу разлилась волна спокойствия — такая сильная, что он чуть не застонал. Он прижал накидку к груди и отнёс на лежанку, бережно, словно драгоценность. Потом он принёс ещё одну шкуру — медвежью, тёмно-бурую, самую тёплую и самую большую во всём вигваме. Она была тяжёлой, и Юнхо пришлось напрячься, чтобы дотащить её до лежанки. Потом ещё одну — заячью, мягкую, которую ему подарил Сонхва в первые недели после прибытия. Она пахла лавандой — Сонхва всегда сушил её с лавандой, — и этот запах успокаивал. Потом он принёс старую волчью шкуру, которую Минги обычно стелил на пол у очага, — она пахла дымом и альфой особенно сильно. Он складывал шкуры вокруг лежанки, формируя что-то вроде бортиков, создавая замкнутое, уютное пространство. Его пальцы двигались сами собой — он не думал, что делает, просто следовал инстинкту, древнему как мир. Бортики должны быть достаточно высокими, чтобы создавать чувство защищённости, чтобы можно было спрятаться от всего мира, но не настолько, чтобы отгораживать от выхода полностью. Внутри должно быть мягко — много слоёв, чтобы можно было зарыться, утонуть в мехах. И обязательно — запах альфы. Много запаха альфы. Пропитывающий каждую шкуру, каждую складку. Минги, уже собиравшийся уходить на совет с патрульными, остановился у входа и молча наблюдал за ним. Он стоял, прислонившись плечом к деревянному шесту, поддерживающему свод вигвама, и его серебристые глаза были внимательными и тёплыми, а на губах играла лёгкая, едва заметная улыбка — та самая, которую он приберегал только для Юнхо. Он не мешал. Не задавал вопросов. Не говорил, что это выглядит странно или что шкуры лежали лучше по-другому. Просто смотрел, как его омега мнёт и перекладывает шкуры в каком-то одному ему ведомом порядке, как подносит к лицу каждую вещь, проверяя запах, как хмурится, когда что-то не устраивает, и как удовлетворённо кивает, когда очередная шкура ложится на своё место. — Я сделал гнездо, — сказал Юнхо, когда наконец заметил, что альфа стоит у выхода. Он не знал, сколько времени прошло — может быть, час, может быть, два. Его щёки чуть покраснели от смущения, но голос звучал твёрдо. — Инстинкты. Я не мог ничего с собой поделать. Это сильнее меня. — Я вижу, — Минги оттолкнулся от шеста и подошёл ближе, опускаясь на корточки у края гнезда. Он рассматривал его с искренним интересом, без тени насмешки или снисхождения. — Оно очень... уютное. Ты хорошо постарался. Тут даже лучше, чем было раньше. — Ты не против? Что я взял твои вещи? И переложил шкуры? Они лежали по-другому, а теперь всё по-моему, и я не знаю, удобно ли тебе будет... — Нет, — Минги покачал головой, и его голос прозвучал мягко и уверенно. — Я не против. Совсем. Это правильно. Так должно быть. Это гнездо — для нас. Для тебя. Для меня. Для того, что будет. Он протянул руку и осторожно коснулся лба Юнхо — тыльной стороной ладони, прохладной и сухой. От этого прикосновения Юнхо чуть не заскулил — так хорошо ему стало. Он прикрыл глаза, на мгновение теряясь в ощущении, и чуть подался вперёд, требуя больше контакта. — Ты горячий, — сказал Минги, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога. — Температура уже поднимается. Уже скоро? — Наверное, — прошептал Юнхо, открывая глаза. — Может, завтра. Может, послезавтра. Я не знаю точно. Я никогда не знаю точно. Всегда по-разному. Но тело... тело уже готовится. Я чувствую. — Я буду рядом, — сказал Минги. — Когда бы это ни началось. Я уже договорился с Хонджуном — он возьмёт на себя патрули на ближайшие дни. Сан и Чонхо тоже знают. Меня не будет на обходах, пока ты... пока всё не закончится. Юнхо кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло — не только от предтечки, но и от этих простых слов. Минги подготовился. Он всё продумал. Он отменил свои обязанности вожака, чтобы быть рядом. Это было... огромно. После ухода Минги Юнхо продолжил обустраивать гнездо. Теперь это стало почти одержимостью — он не мог остановиться, даже если бы захотел. Он поймал себя на том, что трётся запястьем о край накидки Минги — туда, где запах был особенно сильным. Его собственная запаховая железа на запястье отзывалась, оставляя на ткани сладкий, густой аромат. Обмен феромонами. Это успокаивало. Расслабляло. Давало чувство безопасности, в котором он так нуждался сейчас. Он делал это снова и снова — тёрся о накидку, о край старой туники, которую Минги оставил у лежанки, о шкуру, на которой альфа обычно сидел у очага. Он потянулся к рубахе, в которой Минги спал прошлой ночью, и прижал её к лицу, вдыхая глубоко. Запах был везде — тёплый, древесный, с ноткой мускуса и чего-то, что принадлежало только Минги. От этого запаха кружилась голова и становилось легче дышать. Он добавил в гнездо свою старую накидку — ту, что была на нём в день прибытия в Теневую Луну. Она всё ещё пахла немного по-другому — слабее, с остатками запахов племени Белого Ветра, — но теперь, пропитанная запахом вигвама и Минги, она стала частью нового дома. Ещё он добавил маленький мешочек с сушёной лавандой, который ему дал Сонхва, и несколько гладких речных камешков, которые насобирал у ручья. Камешки были прохладными и приятными на ощупь. Предтечка была в самом разгаре. Запах Юнхо стал таким сильным и сладким, что он сам его чувствовал постоянно — густой, тягучий, с нотами мёда, свежей мяты чего-то ещё, что появляется только перед течкой и что нельзя описать словами. Смазка выделялась почти непрерывно, и ему приходилось то и дело менять нижние тряпицы, которые он теперь носил постоянно, складывая использованные в отдельный угол, чтобы потом выстирать. Тело горело — температура была чуть выше обычной, и он часто пил воду, большими глотками, чувствуя постоянную, неутолимую жажду. Внизу живота тянуло — пока ещё терпимо, но уже ощутимо, как предвестие чего-то большего. Он работал над гнездом несколько часов. Переставлял шкуры, поправлял бортики, снова переставлял — третий, четвёртый, пятый раз. Ему казалось, что оно должно быть идеальным: достаточно мягким, достаточно тёплым, достаточно пахнущим Минги. Один из бортиков он переделал трижды — сначала он был слишком высоким, потом слишком низким, и только на третий раз получилось правильно. В какой-то момент он поймал себя на том, что тихо рычит на непослушную шкуру, которая никак не хотела лежать ровно, и усмехнулся собственному отражению в миске с водой. Когда он наконец закончил, то забрался внутрь и свернулся калачиком, поджав колени к груди и обхватив их руками. В гнезде было спокойно. Уютно. Безопасно. Запах Минги окружал его со всех сторон — впитанный в каждую шкуру, в каждую складку, в каждую ниточку ткани, — и от этого становилось легче дышать. Он закрыл глаза и задремал, впервые за несколько дней чувствуя себя по-настоящему в безопасности. К вечеру вернулся Минги. Он принёс свежей воды — целый кувшин, зная, что Юнхо будет много пить, — и немного еды: свежие лепёшки, которые только что испекли на общей кухне, вяленое мясо, нарезанное тонкими полосками, и горсть сушёных ягод. Он знал, что Юнхо, возможно, не захочет выходить к общей кухне. И действительно, Юнхо не хотел. Он принял еду с благодарностью, но ел мало — аппетит, такой сильный в последние дни, начал угасать, как это всегда бывало перед самой течкой. Он заставил себя съесть несколько кусочков мяса и половину лепёшки, но больше не лезло. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минги, садясь рядом с гнездом, но не заходя внутрь, словно спрашивая разрешения. Он держался на расстоянии, уважая границы гнезда, и это было так трогательно, что у Юнхо сжалось сердце. — Странно, — ответил он, отставляя миску с недоеденной лепёшкой. — Всё болит. Тянет внизу живота. И я постоянно хочу... — он замолчал, не в силах подобрать слово, и его щёки залились румянцем. — Меня? — тихо спросил Минги, и его голос был низким и мягким. Юнхо кивнул, опуская глаза, но заставляя себя не отворачиваться. Он уже сказал Минги, что хочет провести течку с ним. Смысла скрывать не было. Глупо скрывать такое, когда через день-два альфа и так всё узнает. — Это нормально, — сказал Минги. — Так должно быть. Твоё тело готовится. Оно знает, что я рядом. Когда начнётся — я буду здесь. Я обещал тебе. И я сдержу обещание. Ночь наступила быстро. Юнхо лежал в своём гнезде, закутавшись в шкуры, и чувствовал, как внизу живота медленно, но верно нарастает боль. Сначала она была тупой и ноющей, как при обычных спазмах, но постепенно становилась острее, резче, невыносимее. Он пытался уснуть, но боль мешала, пробиваясь сквозь усталость и дрёму острыми вспышками. Минги лежал рядом — не в гнезде, но совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Он не спал. Слушал дыхание Юнхо, чувствовал его запах — сладкий, густой, сводящий с ума, — и ждал. Его собственное тело уже начинало отзываться на этот запах: член набухал, дыхание становилось глубже, а инстинкты альфы требовали действовать — войти в гнездо, взять, овладеть. Но он сдерживался. Ждал. Знал, что Юнхо должен позвать его сам. Юнхо начал скулить во сне. Это был тихий, жалобный звук, вырывающийся из горла помимо его воли. Ему снилось что-то тревожное — или не снилось, а просто тело посылало сигналы, требуя облегчения. Боль внизу живота стала острой и пульсирующей, смазка текла по бёдрам, пропитывая тряпицы и шкуры, и он инстинктивно сжимался в клубок, пытаясь унять эти ощущения. Скулёж становился громче, пронзительнее, и в нём уже можно было различить зов — древний, инстинктивный, обращённый к альфе. — Юнхо, — голос Минги прозвучал низко и встревоженно, пробиваясь сквозь пелену боли и дрёмы. — Проснись. Ты стонешь во сне. Юнхо открыл глаза. В свете догорающего очага, который Минги специально поддерживал всю ночь, он увидел лицо альфы — встревоженное, но спокойное, с теми же серебристыми глазами, которые он уже знал так хорошо. Минги сидел на корточках у края гнезда, не заходя внутрь, и смотрел на него с тревогой и нежностью. — Минги, — выдохнул Юнхо, и его голос дрогнул, сорвался на скулёж. — Кажется, началось. Я чувствую... всё горит... всё внутри горит... Боль скрутила его с новой силой, и он застонал, сжимая в пальцах край шкуры так, что костяшки побелели. Жар волнами расходился по телу — температура поднималась стремительно, кожа стала гиперчувствительной, каждое прикосновение ткани отдавалось электрическим разрядом. Смазка текла обильно, пропитывая всё вокруг, и Юнхо чувствовал её запах — сладкий, притягательный, зовущий, — и знал, что Минги тоже его чувствует. Знал по тому, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив серебристую радужку, и как напряглись плечи под тонкой тканью туники. — Я здесь, — сказал Минги. Его голос был низким и ровным, но Юнхо слышал в нём скрытое, сдерживаемое с огромным трудом напряжение. — Что тебе нужно? Скажи мне. Скажи словами. Я хочу слышать это от тебя. — Ты, — выдохнул Юнхо, и это слово вырвалось из самой глубины его существа. — Пожалуйста. Мне больно. Мне так больно, Минги. Я не могу больше терпеть. Мне нужно... ты. Войди в гнездо. Пожалуйста. Я зову тебя. Минги больше не колебался. Он откинул край шкуры — осторожно, стараясь не разрушить бортики, которые так старательно выстраивал Юнхо, — и вошёл в гнездо. Его запах — густой, древесный, с новой, более резкой ноткой возбуждения и альфьего гона, — заполнил замкнутое пространство, смешиваясь со сладким ароматом омеги, и от этого сочетания у обоих перехватило дыхание. Альфа склонился над Юнхо и осторожно коснулся его пылающего лба губами. — Ты очень горячий, — сказал он, и его голос дрогнул. — И очень сладко пахнешь. Я чувствую тебя... везде. Твой запах — он заполнил весь вигвам. Я чувствую его даже снаружи, на расстоянии. — Я не могу терпеть, — прошептал Юнхо, хватая его за руку и прижимая её к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Это сильнее меня. Это как огонь внутри. Как будто я горю. Пожалуйста, Минги. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу чувствовать тебя. Минги склонился ниже и прижался губами к его лбу — нежно, почти благоговейно. Его дыхание было тёплым и прерывистым, и Юнхо чувствовал, как альфа дрожит от сдерживаемого желания. — Я буду нежным, — сказал Минги. — Я буду очень, очень осторожным. Скажи, если будет слишком больно. Останови меня, если что-то не так. В любой момент. Ты понимаешь? Ты должен мне обещать. — Да, — выдохнул Юнхо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от боли, а от переизбытка чувств, от нежности, которая переполняла его. — Да, я понимаю. Обещаю. Пожалуйста. Минги медленно, осторожно, словно распаковывая величайшую драгоценность, начал снимать с него одежду. Ткань прилипала к влажной от пота и смазки коже, и каждое движение, каждое прикосновение ткани к разгорячённому телу отзывалось в теле Юнхо волной дрожи. Минги отбросил влажные тряпицы в сторону и на мгновение замер, глядя на обнажённого омегу. — Ты красивый, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли лести — только искреннее, почти благоговейное восхищение. — Очень красивый. Я, наверное, никогда не говорил тебе этого, но ты... ты прекрасен. Я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты здесь. Что ты мой. Юнхо закрыл глаза. От этих простых слов внутри всё перевернулось. Он чувствовал себя уязвимым, открытым, полностью беззащитным — но не напуганным. Рядом с Минги ему было спокойно. Безопасно. Правильно. Так, как должно быть. Минги стянул с себя тунику и накидку, оставшись обнажённым. В свете очага его тело казалось высеченным из камня — широкие плечи, сильные руки с перекатывающимися под кожей мышцами, рельефный торс, дорожка светлых волос, уходящая вниз, к паху. Его член уже был возбуждён — большой, твёрдый, с набухающим у основания утолщением. Он опустился на лежанку рядом с Юнхо, в гнездо, и провёл ладонью по его бедру — медленно, невесомо, едва касаясь горячей кожи. Юнхо вздрогнул всем телом и издал тихий, горловой звук — не то стон, не то скулёж, не то мольбу. — Я чувствую твой запах, — прошептал Минги, склоняясь к его шее и вдыхая глубоко. — Он сводит меня с ума. Ты даже не представляешь. Я держусь из последних сил. Мой собственный организм требует взять тебя прямо сейчас, но я хочу, чтобы тебе было хорошо. — Не сдерживайся, — ответил Юнхо, выгибая шею и открывая доступ к запаховой железе — туда, где пахло сильнее всего. — Пожалуйста. Я твой. Я уже твой. Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты взял меня. Минги прижался носом к его шее — туда, где под тонкой кожей бился пульс и где запах был самым густым, самым сладким. Он вдохнул глубоко, до головокружения, и из его груди вырвался низкий, рокочущий рык — не угрожающий, а восхищённый, полный первобытного, животного удовольствия. Юнхо почувствовал, как от этого звука внутри всё сжимается, а смазка выделяется с новой силой. Альфа начал покрывать его шею поцелуями — медленно, методично, словно изучая каждый миллиметр кожи. Он целовал ложбинку за ухом, линию челюсти, выступающую косточку ключицы. Каждое прикосновение губ отдавалось электрическим разрядом, и Юнхо стонал, не в силах сдерживаться, вцепляясь пальцами в плечи альфы. Смазка текла по бёдрам, пропитывая шкуры, и он чувствовал, как член Минги — большой, твёрдый, горячий — прижимается к его бедру, оставляя влажный след. — Я войду в тебя, — сказал Минги, и это был не вопрос. Но он всё равно замешкался, ожидая ответа, ожидая последнего подтверждения. — Да, — выдохнул Юнхо, разводя бёдра шире и открываясь полностью. — Пожалуйста. Сейчас. Я не могу больше ждать. Минги осторожно, почти невесомо провёл ладонями по его бёдрам, разводя их ещё немного, и посмотрел на влажный, истекающий смазкой вход. Смазки было так много, что она текла ручьём по ягодицам и впитывалась в шкуры. Минги поднёс пальцы и осторожно коснулся входа — одним пальцем, самым кончиком, — и Юнхо застонал, подаваясь навстречу. — Хорошо? — спросил Минги. — Да, да, пожалуйста, ещё, больше... Минги вошёл в него одним пальцем — медленно, осторожно, — и Юнхо выгнулся дугой, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг этого пальца, как будто пытаясь втянуть его глубже. Внутри было горячо, влажно и тесно, так тесно, что один палец проходил с трудом. Альфа двигал им медленно, давая привыкнуть, и Юнхо дышал часто и прерывисто, пытаясь расслабиться. — Ещё, — попросил он, чувствуя, как тело требует большего. — Я могу. Я хочу. Минги добавил второй палец, растягивая и подготавливая, и Юнхо застонал громче. Это было странное ощущение — наполненность, смешанная с лёгкой болью, — но боль была приятной, желанной, частью процесса. А потом кончики пальцев альфы коснулись чего-то тонкого и эластичного, расположенного внутри, сразу за входом, — девственной плевы, закрывающей вход во влагалище. — Я чувствую её, — тихо сказал Минги, и его голос дрогнул. — Это будет немного больно, Юнхо. Ты должен знать. Я постараюсь сделать это быстро. — Я знаю, — выдохнул Юнхо, и его сердце колотилось где-то в горле. — Я готов. Я хочу этого. Я хочу тебя. Пожалуйста. Минги убрал пальцы и, приподнявшись на руках, направил член ко входу. Головка коснулась влажных, горячих складок, и Юнхо зажмурился на мгновение, а потом заставил себя открыть глаза — он хотел видеть лицо Минги в этот момент. Хотел, чтобы это было по-настоящему. Хотел запомнить этот момент на всю жизнь. Минги начал входить — медленно, очень медленно, давая время привыкнуть. Его член был большим, и Юнхо чувствовал, как он растягивает его изнутри, как стенки влагалища поддаются, пропуская его, как мышцы сжимаются вокруг него в попытке привыкнуть. Он чувствовал, как плева натягивается до предела, до критической точки, а потом — резкая, острая вспышка боли, яркая, как молния. Юнхо вскрикнул, вцепляясь пальцами в плечи Минги и оставляя на коже длинные царапины, и альфа замер, давая ему время прийти в себя. — Дыши, — прошептал он, касаясь губами виска Юнхо и замирая в полной неподвижности. — Дыши, мой хороший. Я здесь. Всё хорошо. Я остановлюсь, если нужно. Только скажи. — Нет, — Юнхо замотал головой, хотя боль всё ещё пульсировала внизу, смешиваясь с жаром течки. — Не останавливайся. Пожалуйста. Я хочу этого. Хочу тебя. Продолжай. Минги продолжил движение — теперь ещё медленнее, ещё осторожнее, чем раньше. Он прошёл сквозь разорванную плеву, и Юнхо почувствовал, как остатки перламутровой, светло-фиолетовой плёнки налипают на член альфы, как тепло его собственного тела смешивается с теплом Минги. Боль начала утихать, уступая место новому ощущению — наполненности. Полной, глубокой, правильной. Как будто что-то внутри него наконец встало на своё место. — Ты во мне, — прошептал Юнхо, и его глаза наполнились слезами — не от боли, а от переизбытка чувств, от ощущения завершённости. — Ты во мне, Минги. Я чувствую тебя. Ты такой... большой. Такой тёплый. Я полон. Минги замер на мгновение, давая ему привыкнуть к ощущению наполненности, а потом начал двигаться. Медленно, ритмично, нежно. Его бёдра прижимались к бёдрам Юнхо, а руки держали его за талию — крепко, но не грубо, пальцами, которые могли бы сломать, но вместо этого только поддерживали. Каждое движение, каждый толчок отдавался в теле Юнхо волной удовольствия, и он стонал, не в силах сдерживаться, царапая спину альфы и выгибаясь навстречу. — Хорошо? — спросил Минги, и его голос был низким и хриплым от сдерживаемой страсти. — Тебе хорошо? Не больно? — Да... да... ещё... хорошо... так хорошо... я не знал, что может быть так... Минги ускорил ритм. Теперь он входил глубже и быстрее, с каждым толчком достигая той точки внутри, которая заставляла Юнхо кричать. Его собственный член тёрся о живот Минги, зажатый между их телами, и от этого трения удовольствие становилось почти невыносимым. Он скулил — высоко, жалобно, инстинктивно, — и этот скулёж разносился по вигваму, смешиваясь с низкими, рокочущими рыками Минги. А потом Минги вошёл особенно глубоко — так глубоко, что Юнхо почувствовал его у самого входа в матку, — и он ощутил, как у основания члена альфы начинает набухать утолщение. Узел. Тот самый узел, о котором он слышал, но никогда не испытывал. Он набухал всё больше, растягивая вход и оказывая давление на внутренние стенки, и Юнхо закричал — но не от боли. От ошеломляющего, невыносимого, слепящего удовольствия, которое разливалось по всему телу. Мышцы его влагалища — петля, о которой ему рассказывал Сонхва, — сжались вокруг узла, запирая его внутри. Сцепка. Они оказались связаны друг с другом, прикованы, соединены так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Каждое движение — даже самое маленькое, даже просто сокращение мышц — отдавалось новой волной наслаждения, прокатывающейся от низа живота до кончиков пальцев. Минги зарычал — низко и глубоко, как зверь, — и, склонившись к шее Юнхо, вонзил зубы в запаховую железу. Это была метка. Настоящая, полная супружеская метка. Юнхо почувствовал, как острые зубы прокалывают кожу, как горячая слюна и феромоны альфы проникают в кровь, смешиваясь с его собственными, и мир взорвался. Оргазм накрыл его с головой — слепящий, оглушительный, бесконечный, прокатывающийся по телу волна за волной. Он выгнулся дугой, сжимаясь вокруг члена Минги, и чувствовал, как альфа изливается внутри него — горячо, глубоко, заполняя до самого предела, до последней капли. Семя было тёплым и густым, и Юнхо чувствовал, как оно наполняет его, как мышцы сжимаются, пытаясь удержать каждую каплю, как тело делает всё возможное, чтобы ничего не потерять. Они лежали, связанные сцепкой, и не могли пошевелиться. Узел держал их вместе, и каждое случайное движение — вздох, сокращение мышц, попытка пошевелиться — отдавалось новым отголоском удовольствия. Минги прижимался лбом к виску Юнхо и тяжело дышал, а его руки всё ещё обнимали омегу, гладили по взмокшим волосам, по плечам, по спине, по бокам — везде, куда могли дотянуться. Он шептал что-то успокаивающее — «хороший», «мой», «ты справился», «ты такой сильный», «я горжусь тобой», — и от этих слов у Юнхо на глаза снова наворачивались слёзы. — Ты в порядке? — прошептал Минги, касаясь губами его лба. Его голос был всё ещё хриплым, но уже мягким, полным нежности. — Да, — ответил Юнхо, и это было правдой. — Мне хорошо. Так хорошо, как никогда в жизни. Я даже не думал, что может быть так. Что это может быть... так. Узел держался долго — может быть, полчаса, может быть, дольше. Время в гнезде текло иначе, и Юнхо не мог бы сказать точно, сколько прошло. Всё это время Минги не переставал гладить его, шептать что-то успокаивающее, целовать в висок, в щёку, в уголок губ. Он не пытался выйти, не пытался ускорить процесс — просто лежал и держал Юнхо в объятиях, давая ему почувствовать себя в полной безопасности. Когда узел наконец опал и они смогли разъединиться, Юнхо почувствовал себя опустошённым, но счастливым — таким счастливым, каким не был никогда. Смазка и семя медленно вытекали из него, пачкая шкуры, но ему было всё равно. Ему было так хорошо, что ни на что другое не осталось сил. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Минги и начал осторожно подниматься, стараясь не потревожить бортики гнезда. Юнхо хотел возразить, хотел попросить его остаться, но сил на слова не было. Он лежал в гнезде, обессиленный, разморённый, и чувствовал, как по телу разливается приятная, тягучая истома. Жар течки немного отступил — ненадолго, он знал, это была лишь первая волна, — но сейчас ему было почти прохладно и очень спокойно. Минги вернулся очень быстро. Он принёс глиняный кувшин с тёплой водой — той самой, которую заранее подогрел у очага, — и стопку чистых, мягких тряпиц. Опустившись на колени у края гнезда, он осторожно, почти благоговейно начал омывать Юнхо. — Не нужно, — пробормотал Юнхо, пытаясь отстраниться. Ему было немного неловко от того, что альфа делает это для него. — Я сам могу. Я не беспомощный. — Лежи, — мягко, но твёрдо сказал Минги, кладя ладонь на его плечо и не давая подняться. — Я сделаю это. Пожалуйста. Позволь мне. Я хочу о тебе позаботиться. Для меня это важно. Он смочил первую тряпицу и начал протирать лицо Юнхо — лоб, виски, щёки, подбородок. Вода была приятно тёплой, и от этих прикосновений Юнхо закрыл глаза, чувствуя, как напряжение уходит из мышц лица. Потом Минги взял свежую тряпицу и обтёр его шею — осторожно обходя свежую метку, — плечи, руки, каждый палец отдельно, словно это было самым важным делом в мире. Он тщательно протёр ладони, уделяя внимание каждой линии, каждому суставу. — Тебе не обязательно это делать, — прошептал Юнхо, чувствуя, как к горлу подступает комок. Никто никогда не заботился о нём так. Никто никогда не касался его так — словно он был чем-то драгоценным. — Я хочу, — ответил Минги, не поднимая глаз, продолжая свои медленные, осторожные движения. — Я хочу заботиться о тебе. Это часть... того, что между нами. Я не просто хочу обладать тобой. Не просто удовлетворить инстинкты. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Всегда. Не только во время течки. Он сменил тряпицу, снова смочил её и начал омывать низ живота Юнхо — осторожно, едва касаясь, обходя пока самые чувствительные места. Потом перешёл к бёдрам — внутренней стороне, где смазки было больше всего, — и его движения стали ещё более аккуратными, почти невесомыми. Тёплая вода смывала смазку, пот и остатки семени, и от этих прикосновений по телу разливалась приятная, расслабляющая истома. — Подними немного бёдра, — попросил Минги, и Юнхо послушно приподнялся, позволяя альфе подложить под него чистую, сухую тряпицу. Минги осторожно обтёр ягодицы и заднюю поверхность бёдер, стараясь не касаться входа — там всё ещё было слишком чувствительно, слишком нежно. Потом так же бережно обтёр метку на шее. Укус всё ещё саднил, и Юнхо зашипел, когда влажная ткань коснулась его. — Будет немного жечь, — предупредил Минги, и его голос был полон сожаления. — Я постараюсь аккуратно. Эта метка останется навсегда. Ты знаешь это? Она никогда не исчезнет. — Знаю, — прошипел Юнхо. — Я хочу, чтобы она осталась. Я хочу носить её. Хочу, чтобы все видели, что я твой. Он осторожно поднёс руку к шее и коснулся метки кончиками пальцев. Кожа была горячей и чуть припухшей, и под пальцами ощущался рельефный след от зубов — неровный, но уже начинающий заживать. Серебристый след на всю жизнь. Доказательство того, что между ними произошло. Доказательство того, что они теперь — пара. Минги закончил омовение, убрал влажные тряпицы в сторону и принёс свежую воду в кружке. Он поднёс её к губам Юнхо, поддерживая его голову ладонью, и тот пил жадно, большими глотками, чувствуя, как прохладная вода течёт по пересохшему горлу. Жажда была сильной — течка высушила его, и он только сейчас осознал, насколько сильно хотел пить. Он выпил всю кружку до дна, и Минги, не спрашивая, принёс вторую. — Ещё? — спросил он, когда Юнхо допил и вторую. — Нет, — Юнхо покачал головой и откинулся обратно на шкуры, чувствуя, как по телу разливается приятная, сытая усталость. — Спасибо. Это было... очень нужно. Ты всё предусмотрел. Минги убрал кружку, отставил кувшин с оставшейся водой на край очага, чтобы она оставалась тёплой, и сложил чистые тряпицы стопкой рядом с гнездом — на случай, если они понадобятся позже. Он двигался спокойно и уверенно, как человек, который точно знает, что делает, и от этой уверенности Юнхо становилось ещё спокойнее. А потом Минги лёг рядом — прямо в гнездо, не спрашивая разрешения. Юнхо подвинулся, освобождая ему место, и альфа обнял его, прижимая к своей груди. Его руки были тёплыми и тяжёлыми, и от них исходило чувство защищённости — такое сильное, что у Юнхо снова защипало в глазах. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минги, гладя его по волосам — медленно, ритмично, успокаивающе. — Хорошо, — ответил Юнхо, утыкаясь носом в его грудь и вдыхая родной, успокаивающий запах. — Устал. Но хорошо. Очень хорошо. Я не думал, что это может быть так. Я думал, что это будет... больно. Или страшно. Или просто физиология. Но это было... другое. Это было... как будто я наконец оказался там, где должен быть. — Я тоже, — признался Минги, и его голос прозвучал низко и задумчиво. — Я думал, что это будет просто инстинкт. Просто тело. Но это было... гораздо больше. Ты был... ты был невероятен. Я смотрел на тебя и не мог поверить, что ты — мой. Юнхо прижался ближе, чувствуя, как веки тяжелеют. Усталость накатывала волнами, тёплая и мягкая, как шкуры вокруг них. — Это только первый день, — прошептал он. — Течка будет длиться ещё три или четыре. Ты знаешь это? — Знаю, — Минги поцеловал его в макушку — нежно, едва касаясь губами волос. — Я буду рядом всё это время. Я никуда не уйду. Патрули взяли на себя Хонджун и Сан, Чонхо помогает им. Еду нам будут приносить к вигваму. Я весь твой, на все дни. Пока течка не закончится. Юнхо закрыл глаза и почувствовал, как по телу разливается спокойствие. Внизу живота всё ещё тянуло, жар не ушёл до конца — он знал, что через несколько часов, возможно, даже раньше, ему снова понадобится Минги. Течка только началась, и его тело будет требовать ещё и ещё, снова и снова, пока инстинкт не будет удовлетворён полностью. Но сейчас, в этом гнезде, в этих объятиях, под этим запахом, ему было хорошо. — Минги, — прошептал он, уже засыпая. — Что? — Спасибо. За то, что ты — это ты. За то, что ждал. За то, что был нежным. За то, что заботишься обо мне. За всё. Минги ничего не ответил — только обнял его крепче, прижимая к себе так, словно хотел защитить от всего мира, и прижался губами к виску, туда, где под кожей бился пульс и где его собственная метка теперь сияла серебристым следом.