Лунный Союз

Четвёртый день начался тихо. Юнхо проснулся первым — и впервые за последние дни не почувствовал жара. Течка уходила — медленно, неохотно, как отступающий прилив, оставляя после себя лишь слабую, ноющую пустоту внизу живота и ощущение глубокой, всепроникающей усталости. Он лежал в гнезде, закутавшись в шкуры, и смотрел, как за узкой щелью входа занимается рассвет — бледно-розовый, прозрачный, обещающий ясный день. Воздух в вигваме был всё ещё густым от их смешавшихся запахов, но уже не таким душным, как в разгар течки. Очаг почти прогорел, только несколько углей ещё мерцали в золе, словно засыпающие светлячки. Рядом, прижимаясь к его спине, лежал Минги. Его дыхание было ровным и глубоким, а рука, тяжёлая и тёплая, покоилась на талии Юнхо, словно даже во сне он хотел удержать его рядом. Юнхо осторожно, стараясь не разбудить, повернулся в кольце его рук — медленно, миллиметр за миллиметром, — и замер, глядя на спящего альфу. Лицо Минги было расслабленным, светлые волосы разметались по шкурам в мягком беспорядке, а губы чуть приоткрылись. Во сне он выглядел моложе — не вожак, не воин, не тот, кто несёт на плечах ответственность за целое племя, а просто молодой альфа. Просто его альфа. Юнхо поднял руку и осторожно коснулся кончиками пальцев его скулы — провёл по линии челюсти, по щеке, по переносице. Он делал это впервые — касался Минги не в порыве страсти, не в жару течки, а просто так, из чистой нежности. Изучал его лицо, запоминал каждую чёрточку: его умиротворение на лице, когда он спит, как бьётся жилка на виске, как ресницы отбрасывают тени на скулы. Минги пошевелился и открыл глаза — серебристые, сонные, мгновенно теплеющие при виде Юнхо. Его губы дрогнули в улыбке. — Ты не спишь, — прошептал он хрипло. — Я выспался. Впервые за эти дни, — хихикнул он. Минги приподнялся на локте и внимательно посмотрел на него. Его взгляд был цепким и заботливым — он скользнул по лицу Юнхо, по шее, по плечам, словно проверяя, всё ли в порядке. — Жар есть? — спросил Минги, тут же проверяя рукой лоб омеги. — Нет, — Юнхо покачал головой и улыбнулся. — Кажется, всё. Закончилось. Тело больше не горит и ничего не болит. Минги протянул руку и коснулся его лба — тыльной стороной ладони, как делал каждый раз в эти дни. Кожа была прохладной и сухой, без малейшего намёка на лихорадку. Он выдохнул с облегчением — долгим, почти дрожащим выдохом, словно сбрасывал с плеч огромный груз. — Температуры нет. Ты молодец, — сказал он и поцеловал его в лоб — нежно, почти благоговейно, задержавшись губами на коже дольше, чем требовалось для простого поцелуя. Юнхо потянулся к нему, обвил руками его шею и прижался ближе. Их губы встретились — мягко, неторопливо, без той отчаянной, требовательной страсти, что владела ими в дни течки. Теперь это был другой поцелуй — спокойный, глубокий, похожий на обещание. На тихое «я здесь». На «мы справились». На «мы вместе». Минги сел на футоне, прислонившись спиной к бортику гнезда — тому самому, который Юнхо так старательно выстраивал четыре дня назад, — и притянул Юнхо к себе. Тот, не раздумывая, перекинул ногу через его бёдра и сел сверху — но не для секса, а просто чтобы быть ближе. Чтобы чувствовать тепло его тела каждой клеточкой. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, и несколько долгих мгновений они просто сидели так, чувствуя тепло друг друга. Кожа к коже. Сердце к сердцу. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минги, обнимая его за талию и слегка поглаживая поясницу большими пальцами. Его движения были медленными и ритмичными, успокаивающими. — Только честно, луна моя. Я хочу знать всё, что ты чувствуешь. — Устал, — ответил Юнхо, кладя голову ему на плечо. — Но это приятная усталость. Как после долгого дня хорошей работы. И… странно. Пусто. Без жара. Без постоянного желания. Словно чего-то не хватает. Я привык к этому огню внутри, а теперь его нет, и мне… непривычно. — Я понимаю, — Минги гладил его по спине. — Так всегда после течки. Пройдёт через день-два. Тело перестраивается. Ему нужно время. Юнхо кивнул и уткнулся носом в изгиб его шеи, вдыхая родной, древесный запах — тот самый, который когда-то пугал его, а теперь казался самым успокаивающим запахом в мире. Он приоткрыл губы и коснулся кожи Минги — просто чтобы чувствовать его вкус, его тепло, его жизнь. Минги наклонил голову и коснулся губами метки на шее Юнхо — той самой, что оставил в первый день течки. Серебристый след уже начал заживать, кожа вокруг него была всё ещё немного припухшей и более тёмной, чем остальная, и от прикосновения губ Юнхо вздрогнул всем телом. — Всё ещё болит? — спросил Минги, и в его голосе прозвучала тревога. — Немного. Но это приятно. Мне нравится чувствовать её. Нравится знать, что она есть. Что я твой, — Юнхо помолчал, а потом добавил тише: — Иногда я касаюсь её, когда ты не видишь. Просто чтобы напомнить себе, что это правда. Что это не сон. — Можно, я… — Минги замолчал, и его голос прозвучал неожиданно застенчиво, совсем не так, как обычно говорил вожак. — У наших волков принято зализывать раны. Тем, кого… любишь. Это помогает заживлению, ускоряет его. В слюне есть что-то, что заживляет. Я хотел бы попробовать. Если ты не против. Юнхо замер. От слова «любишь» внутри что-то перевернулось — огромное, тёплое, светлое, — хотя Минги произнёс его не как прямое признание, а как часть фразы. Но всё равно — оно прозвучало. Оно повисло в воздухе между ними, как солнечный луч, и Юнхо почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. — Ты сказал «любишь», — прошептал он. Минги замер. Его руки на талии Юнхо чуть сжались, а дыхание на мгновение остановилось. — Да, — сказал он тихо. — Сказал. Я не хотел… то есть хотел, но не так… не думал, что скажу это сейчас. Но это правда. Я не знаю, как назвать то, что я чувствую к тебе, но это больше, чем просто ответственность. Больше, чем просто инстинкт. Больше, чем просто договор. И если желание возвращаться к тебе, как к луне, это — любовь, то да. Я люблю тебя. Юнхо поднял голову и посмотрел на него. В серебристых глазах Минги стояло столько всего — страх, надежда, нежность, — что у него перехватило дыхание. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Тебе не обязательно отвечать, — быстро сказал Минги. — Я понимаю, что это… неожиданно. Ты можешь не быть готов. Я просто хотел, чтобы ты знал. — Я тоже, — выдохнул Юнхо. — Я тоже это чувствую. Я не знал, как назвать. Я никогда… никого не любил раньше. Но с тобой — это по-другому. С тобой я чувствую себя дома. В безопасности. Живым. Если это любовь, то да. Я тоже тебя люблю. Они замерли, глядя друг на друга. Мир за пределами вигвама перестал существовать — были только они, их слова, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон. А потом Минги притянул его к себе и поцеловал — глубоко, горячо, с какой-то новой, отчаянной нежностью. Юнхо ответил с той же силой, и в этом поцелуе было всё — признание, обещание, будущее. — Моя луна, — прошептал Минги, отрываясь от его губ. — Ты моя луна. — Ты уже говорил, — Юнхо улыбнулся сквозь слёзы. — И буду говорить. Каждый день. Всю жизнь. Они сидели так долго — Юнхо на коленях у Минги, укутанный в его объятия, — и молчали. Слова были не нужны. Все слова уже были сказаны — и теми тремя, что изменили всё. Потом Минги склонился к его шее и провёл языком по метке — медленно, осторожно, почти невесомо. Его язык был тёплым и мягким, и каждое прикосновение отдавалось в теле Юнхо лёгкой, приятной дрожью, прокатывающейся от шеи до самых кончиков пальцев. Альфа зализывал рану старательно и нежно, как волк зализывает раны своему самому близкому существу, и в этом простом, инстинктивном жесте было столько заботы, столько интимности, столько древней, животной нежности, что у Юнхо защипало в глазах. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению — теплу языка на своей коже, дыханию Минги на своей шее, его рукам, обнимающим его так бережно, словно он был величайшей драгоценностью в мире. — Луна моя, — снова прошептал Минги, отрываясь от его шеи и глядя ему в глаза. Его зрачки были расширены, а голос звучал низко и глубоко, полный чувствами, которые он наконец назвал. — Моя луна. Юнхо улыбнулся — смущённо, счастливо, — и в этот момент он действительно чувствовал себя луной. Светящейся в темноте. Отражающей свет своего солнца. — А ты тогда моё солнце, — сказал он. — Моё солнце. Ты греешь меня. Ты даёшь мне свет, не даёшь погаснуть.

***

День разгорался. Солнце поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь щели в шкурах, рисуя на полу золотые полосы. В вигваме стало светлее и теплее, и вместе с солнцем в душе Юнхо разгоралось что-то новое — спокойная, тихая радость. Не та эйфория, что была в дни течки, а что-то более глубокое и прочное. Минги предложил сходить к реке. — После течки всегда хочется смыть с себя всё, — сказал он, нехотя отпуская Юнхо и начиная собираться. — И тебе станет легче. Река кристально чистая, я знаю место, где никто не купается. Оно скрытое, за старыми соснами. Мы с Хонджуном нашли его ещё в детстве и никому не рассказывали. Юнхо замялся. Он не купался в общей реке с тех пор, как прибыл в Теневую Луну, и мысль о том, чтобы раздеться догола на открытом воздухе, при солнечном свете, вызывала смущение — глубокое, почти детское. Да, Минги видел его обнажённым все эти дни, видел в самых уязвимых, самых интимных моментах — но то было в вигваме, в полумраке, в гнезде. А там, на реке, будет светло. Солнце будет освещать каждый сантиметр его кожи. И Минги будет смотреть на него — не затуманенным страстью взглядом, а ясным, внимательным, оценивающим. — Я… — он замолчал, не зная, как выразить свой страх. Его пальцы нервно теребили край накидки. — Я не уверен. Моё тело… оно не такое, как у тебя. Я не такой сильный. У меня нет таких мышц. Я… Минги взял его за руку и переплёл их пальцы. Его ладонь была тёплой и надёжной. — Ты прекрасен, — сказал он тихо, но твёрдо. — Твоё тело прекрасно. Каждая его часть. Каждый изгиб, каждая линия. Я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу, чтобы ты видел себя моими глазами — хотя бы немного. Пойдём. Если тебе станет некомфортно — мы сразу вернёмся. Я обещаю. Я никогда не сделаю того, что тебе неприятно. Юнхо кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от этих слов. Он всё ещё боялся, но теперь этот страх был смешан с предвкушением. С желанием попробовать. С желанием довериться. Они вышли из вигвама впервые за четыре дня. Деревня уже жила своей обычной жизнью, но Юнхо казалось, что прошла целая вечность. Запахи, звуки, свет — всё воспринималось иначе. Острее. Ярче. Словно он смотрел на мир новыми глазами. Утренний воздух пах дымом, хвоей и приближающейся зимой, и этот запах был таким родным, что у него защемило сердце. Он шёл рядом с Минги, и их пальцы были переплетены — и это было новое, ещё одно маленькое изменение. Раньше они не держались за руки на виду у всех, не показывали свою близость так открыто. А теперь Минги сам взял его за руку, едва они вышли за порог, и Юнхо не отстранился. Наоборот — сжал его пальцы в ответ и почувствовал, как внутри разливается гордость. Он шёл рядом со своим альфой, и весь мир мог это видеть. Тропа к реке вела через лес — узкая, петляющая между высокими соснами, но хорошо знакомая. Под ногами шуршала опавшая хвоя, мягкая и пружинящая, в кронах перекликались птицы, где-то вдалеке стучал дятел. Лес был тихим и спокойным, как будто тоже выдыхал после долгого напряжения. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна, которые медленно двигались под дуновением ветра. Юнхо вдыхал полной грудью и чувствовал, как с каждым шагом усталость отступает, сменяясь лёгкостью. Река и правда оказалась кристально чистой. Она бежала по камням — неширокая, но глубокая в некоторых местах, образующая естественные заводья с почти стоячей водой, — и вода была такой прозрачной, что виднелось дно: гладкие разноцветные камешки, колышущиеся водоросли, маленькие серебристые рыбки, снующие между камнями. Берег был усыпан мягкой, ещё не пожухшей травой и окружён высокими соснами, которые создавали естественное укрытие — зелёный полог, сквозь который лишь изредка пробивались солнечные лучи. Место было уединённым и тихим — только журчание воды, шелест ветра в кронах да далёкий крик какой-то птицы. Минги первым снял накидку, потом тунику, потом обувь, оставшись полностью обнажённым. Солнце осветило его тело — широкие плечи, сильные руки с перекатывающимися под кожей мышцами, рельефную грудь, плоский живот, — и Юнхо невольно залюбовался. Он смотрел на Минги и думал о том, что этот альфа — его. Полностью. Без остатка. И от этой мысли внутри разливалось тепло. Минги вошёл в воду — сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс, — и повернулся к Юнхо, протягивая руку. Вода струилась по его коже, и капли блестели на солнце, как драгоценные камни. — Иди ко мне. Вода тёплая. Она пахнет летом. Юнхо медленно, всё ещё колеблясь, снял накидку. Потом тунику. Потом нижнюю тряпицу. Он стоял на берегу, чувствуя, как солнце касается его обнажённой кожи, как ветер обдувает плечи и бёдра, и не решался сделать шаг. Ему казалось, что он слишком худой, слишком бледный после дней, проведённых в вигваме, что его тело не такое красивое, как у Минги, что на нём ещё остались следы течки — синяки от пальцев на бёдрах, засосы на шее, царапины на спине. Минги вышел из воды и подошёл к нему. Мокрый, сияющий в солнечном свете, с каплями воды, стекающими по груди и плечам, он взял лицо Юнхо в ладони — большие, тёплые, надёжные, — и посмотрел ему в глаза. Его взгляд был твёрдым и одновременно нежным. — Ты прекрасен, — сказал он, и его голос не допускал возражений. — Твоё тело прекрасно. Каждая его часть. Твои плечи, твоя талия, твои бёдра. Твоя кожа. Твои руки. Всё. Я хочу, чтобы ты это знал. Я буду говорить тебе это каждый день — столько, сколько потребуется, пока ты не поверишь. Он наклонился и поцеловал его — мягко, но настойчиво, вкладывая в этот поцелуй всю свою убеждённость, — а потом взял за руку и повёл в воду. Вода оказалась прохладной, но не ледяной — приятно освежающей после нескольких дней в душном вигваме. Юнхо заходил медленно, чувствуя, как вода поднимается всё выше: сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Холодок пробегал по коже, заставляя её покрываться мурашками, но это было приятно — словно вода смывала не только физические следы течки, но и всю усталость, всё напряжение, все страхи. Он зашёл по пояс и остановился, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. Вода струилась вокруг него, прохладная и чистая, и он чувствовал, как по телу разливается покой. — Хорошо? — спросил Минги, подходя ближе. — Очень. Так, как никогда. Минги притянул его к себе и начал целовать — сначала в губы, потом в подбородок, в шею, в плечи. Его губы скользили по мокрой коже, оставляя тёплые, влажные следы, и Юнхо таял в его руках, забывая о своих страхах. Он больше не думал о том, как выглядит. Не думал о том, что его тело несовершенно. Он просто чувствовал. Просто был. Просто позволял себе быть любимым. Минги выцеловывал его тело — каждый дюйм, каждый сантиметр, — как будто хотел запомнить его наизусть. Его губы коснулись метки на шее, потом спустились на ключицы, потом на грудь. Он целовал каждую родинку, которую находил — а Юнхо и не знал, что у него их столько, — каждый шрамик, каждый изгиб. Он опустился ниже, покрыл поцелуями его живот, бёдра, тазовые косточки, и Юнхо стонал, вцепляясь пальцами в его плечи и чувствуя, как подгибаются колени. Вода струилась по их телам, прохладная и чистая, и мир сузился до этого момента — до солнца на коже, до журчания реки, до губ Минги на его теле. Они целовались в воде долго — то нежно и медленно, как будто у них было всё время мира, то более жадно, когда страсть накатывала волной, — и им казалось, что они одни во всём мире. Именно в этот момент, когда Минги прижал Юнхо к себе, придерживая за талию, и поцеловал особенно глубоко, а Юнхо обвил ногами его талию, чувствуя, как прохладная вода контрастирует с жаром их тел, на берегу раздался шорох. — Ой! — раздался знакомый голос, и Юнхо замер, чувствуя, как всё внутри обрывается и ухает куда-то в пятки. — Я не хотел! Я просто за травами! Здесь растёт дикий щавель! Я уже ухожу! Меня здесь вообще нет! Вы меня не видели! Уён стоял на краю поляны с корзиной в руках, и его лицо было краснее заката — такого насыщенного оттенка, какого Юнхо никогда не видел на человеческом лице. Он попятился, споткнулся о выступающий корень старой сосны, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, чудом не упал и, развернувшись, опрометью бросился обратно в лес. Только треск веток и удаляющийся топот отметили его путь. Юнхо застонал и спрятал лицо на груди Минги. Его щёки горели так, что, казалось, вода вокруг них сейчас начнёт закипать. — О нет. О нет-нет-нет. Этого не может быть. Пожалуйста, скажи мне, что это был сон. Кошмар. Что угодно. Минги, к его удивлению, тихо рассмеялся. Его грудь завибрировала под щекой Юнхо, и этот смех был таким тёплым и искренним, что часть смущения Юнхо немедленно испарилась. — Это всего лишь Уён. Он никому не расскажет. — Ты не знаешь Уёна! — Юнхо поднял голову и посмотрел на него с отчаянием. — Он расскажет всем. Всем! Он уже, наверное, бежит к Ёсану и размахивает руками! Он не умеет хранить секреты! Он расскажет Сану, а Сан расскажет Хонджуну, а Хонджун… — Ну и пусть, — Минги улыбнулся — той самой мягкой, тёплой улыбкой, которую Юнхо видел всего несколько раз, но каждый раз запоминал навсегда, — и поцеловал его в лоб. — Мы пара. Мы имеем право целоваться где хотим. Мы имеем право быть счастливыми. Пусть все знают. Юнхо вздохнул, но улыбка всё же тронула его губы — сначала робко, потом всё увереннее. Он обнял Минги крепче и подумал, что, наверное, действительно не стоит так переживать. Они пара. Они прошли через течку вместе. Они признались друг другу в любви. Они имеют право. Они провели у реки ещё некоторое время — просто лежали на берегу, на мягкой траве, и сохли на солнце. Минги нарвал каких-то сладких ягод с куста, росшего у воды, и кормил Юнхо с рук, и это было так просто и так интимно, что у Юнхо снова защипало в глазах. Он думал о том, что ещё несколько месяцев назад не мог представить себе ничего подобного — что он будет лежать на берегу реки, обнажённый и счастливый, и есть ягоды с рук альфы, которого когда-то боялся до дрожи. К тому времени, как они вернулись в деревню, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона. Юнхо чувствовал себя обновлённым — вода смыла остатки течки, усталость и напряжение, а солнце и поцелуи Минги наполнили его новой энергией. Он шёл рядом с альфой, и их пальцы снова были переплетены, и ему казалось, что он может свернуть горы. У общей кухни их уже ждали. Сонхва сидел на скамье с Джиншиком на руках — малыш мирно спал, завёрнутый в мягчайшую заячью шкуру, и его крошечное личико было безмятежным. Минджэ и Джунмин играли неподалёку: Минджэ снова что-то строил из камешков и веточек — на этот раз, кажется, целую деревню, — а Джунмин сосредоточенно таскал ему новые «стройматериалы», время от времени спотыкаясь о собственную обувь, но упорно продолжая своё важное дело. Ёсан помешивал похлёбку в большом котле, и от котла шёл восхитительный запах — мяса, трав и чего-то ещё, уютного и домашнего. Уён — раскрасневшийся, как закат, и явно смущённый — делал вид, что сосредоточенно перебирает травы за дальним столом, но его выдавали подрагивающие уши, слишком пристальное внимание к одной и той же связке шалфея и то, как он то и дело бросал быстрые взгляды в сторону приближающихся Минги и Юнхо. Когда Юнхо и Минги подошли ближе, Уён подскочил как ужаленный. — Юнхо! Как ты? Тебе лучше? Мы так волновались! — выпалил он на одном дыхании, а потом осёкся, и его лицо снова залилось краской, на этот раз ещё более густой. — Всё хорошо, — ответил Юнхо, стараясь не встречаться с ним взглядом, но уголки его губ предательски дрогнули. — Течка закончилась. Я в порядке. Чувствую себя намного лучше. Ёсан оторвался от котла и подошёл ближе. Его взгляд был спокойным и оценивающим — он осмотрел Юнхо с головы до ног, задержался на метке, на лице, на осанке, и, видимо, оставшись доволен увиденным, кивнул. — Выглядишь лучше, чем я ожидал после первой течки с альфой, — сказал он своим ровным, спокойным голосом. — Обычно омеги после такого выглядят более измотанными. Садись, поешь. Я сделал отвар для восстановления сил — шалфей, ромашка, зверобой и немного мёда. Тебе нужно пить его несколько дней, чтобы восстановить силы. — Спасибо, — Юнхо сел на скамью рядом с Сонхва и принял кружку с тёплым отваром. Пах он травами и мёдом, и вкус был мягким, успокаивающим, обволакивающим — именно то, что было нужно после долгих дней. Сонхва, укачивая Джиншика, внимательно посмотрел на Юнхо. Его взгляд был спокойным, но очень внимательным — слишком внимательным. Он задержался на метке — свежей, серебристой, заживающей, — оценивая её размер и глубину, потом скользнул ниже, по телу Юнхо, словно оценивая что-то, видимое только ему одному. — Хорошо прошло? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только Юнхо. — Да. Очень. Даже лучше, чем я мог представить. — Сцепки были? — Сонхва задал этот вопрос всё тем же тихим, будничным тоном, но его глаза были острыми и внимательными. Юнхо снова покраснел, чувствуя, как жар приливает к щекам, но кивнул. Он уже знал, что от Сонхва невозможно ничего скрыть — тот видел всё, понимал всё, чувствовал всё. — Да. Каждый раз. Сонхва задумчиво погладил спинку спящего Джиншика, и его глаза стали какими-то далёкими, расфокусированными, словно он что-то подсчитывал в уме. Юнхо почти видел, как в голове у него выстраиваются какие-то сложные расчёты, связанные с лунными циклами, с днями течки, с чем-то ещё, о чём Юнхо мог только догадываться. — Понял, — только и сказал он, но Юнхо заметил, как его взгляд задержался на нём на секунду дольше обычного. И как он чуть заметно улыбнулся — загадочно, словно знал что-то, чего не знал никто другой. — О чём ты думаешь? — спросил Юнхо, чувствуя лёгкое беспокойство. — Ни о чём конкретном, — Сонхва улыбнулся шире, но его улыбка была всё такой же загадочной. — Просто наблюдаю. Ты светишься. У тебя кожа стала другой, глаза блестят по-другому. Это хорошо. Очень хорошо. Я послежу за тобой в ближайшие дни, если ты не против. — Зачем? — Просто наблюдение. Ничего особенного. Не бери в голову. Тем временем Уён, не выдержав, подошёл ближе и, понизив голос до громкого шёпота — такого, который, наверное, был слышен на другом конце деревни, — сказал, наклонившись к Юнхо: — Я никому не расскажу. Честно-честно. Клянусь. Юнхо поднял бровь. — О чём? — Ну, о том, что я видел. На речке. — Уён покраснел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и его лицо теперь напоминало спелую ягоду. — Вы были… ну, в общем, я ничего не видел! Я сразу ушёл! Я даже не рассмотрел, кто там! Ну, то есть я понял, кто, но я отвернулся! Сразу же! Ёсан, который всё слышал, тихо усмехнулся, не отрываясь от помешивания похлёбки. Юнхо застонал и закрыл лицо ладонью. — Уён… — простонал он. — Я молчу! Я — могила! Никому ни слова! — Уён поднял руки в защитном жесте и попятился, чуть не налетев на Сана. — Но вообще, — добавил он уже из-за спины своего альфы, который как раз подошёл и с любопытством наблюдал за происходящим, — это очень мило. Вы такая красивая пара. Честно. Я даже немного завидую. Мы с Саном тоже на речку ходим, но нас никто не застаёт, потому что… — Уён, — перебил его Сан с выражением бесконечного терпения на лице, притягивая своего омегу к себе, — дай им покоя. Хватит. — Я даю! Я уже дал! Я вообще ничего не говорю! Видишь — я молчу! Вот! Все рассмеялись. Даже Ёсан улыбнулся — своей редкой, едва заметной улыбкой, которая появлялась у него только в моменты особого тепла. Даже Сонхва тихо засмеялся, прижимая Джиншика к груди и покачивая его. Юнхо почувствовал, как внутри разливается тепло — не от течки, а от этого смеха, от этих людей, от того, что он стал частью их жизни. Вечером, когда солнце уже село и деревня погрузилась в тихие сумерки, они вернулись в вигвам. Огонь в очаге горел ровно и спокойно, отбрасывая на стены знакомые, родные тени — те самые, которые когда-то казались Юнхо чужими и пугающими, а теперь стали родными. Гнездо всё ещё стояло на месте — Юнхо не стал его разбирать, и Минги не спрашивал. Оно было символом. Доказательством того, что они прошли через всё вместе. — Может, оставим его? — спросил Минги, когда они сели у огня, и его голос прозвучал мягко и почти застенчиво. — Гнездо. Оно уютное. Я привык к нему. — Оставим, — согласился Юнхо, чувствуя, как сердце теплеет. — Оно наше. Я не хочу его разбирать. Может быть… может быть, оно ещё пригодится. Когда-нибудь. Минги посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то — понимание, предвкушение, мечта о будущем, — но он ничего не сказал. Просто взял Юнхо за руку и поцеловал его пальцы. Они легли спать вместе — не на расстоянии пальцев, как когда-то, не на расстоянии ладони, как несколько недель назад, а вплотную, прижимаясь друг к другу всем телом. Юнхо устроился на груди Минги, чувствуя, как его рука обнимает его за талию, как его дыхание щекочет волосы, как его сердце бьётся под ухом — ровно, сильно, успокаивающе. Он был дома. Он был в безопасности. Он был любим. — Минги. — Что? — Спасибо. За эти дни. За то, что был рядом. За то, что ждал. За то, что любишь. — Я всегда буду рядом, — ответил Минги и поцеловал его в макушку — нежно, долго, с чувством. — Всегда, луна моя. До самой последней луны. Юнхо улыбнулся в темноте. Впервые в жизни он чувствовал, что находится именно там, где должен быть. Дома. В объятиях своего альфы. В своей стае. В своей жизни.