Лунный Союз

Юнхо проснулся от того, что внутри снова разгорался жар. Он открыл глаза и несколько мгновений просто лежал, глядя в темноту вигвама и пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Очаг едва теплился — Минги, должно быть, поддерживал огонь всю ночь, но сейчас угли лишь мягко мерцали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. В гнезде было тепло и влажно, пахло ими обоими — густой, сладкий запах омеги смешивался с древесным, мускусным запахом альфы, создавая плотный, почти осязаемый кокон, который отрезал их от всего остального мира. Этот запах был повсюду: он впитался в каждую шкуру, в каждую складку ткани, в сам воздух вигвама. Он был доказательством того, что между ними произошло, доказательством их близости, их единения. Юнхо пошевелился и почувствовал, как между ягодиц скользит смазка — свежая, тёплая, обильная. Течка не ушла, а лишь входила в азарт. Тело требовало продолжения, и он ощущал это каждой клеточкой: низ живота тянуло знакомой, уже не такой пугающей болью, кожа стала гиперчувствительной — даже прикосновение воздуха казалось почти невыносимым, даже лёгкое движение шкуры по бедру отдавалось электрическим разрядом, — мысли путались, а единственное, чего хотелось — это почувствовать Минги внутри. Почувствовать наполненность, которая приносила облегчение и покой, которая была единственным, что унимало этот жар. Он повернул голову. Альфа лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Он не спал. В серебристых глазах отражались тусклые огоньки очага, а на лице было то особое выражение — смесь нежности, беспокойства и сдерживаемого желания, — которое Юнхо уже научился распознавать и которое теперь казалось ему самым родным выражением в мире. Минги смотрел на него так, словно он был самой драгоценной омегой на свете, и от этого взгляда сердце Юнхо начинало биться быстрее. — Давно не спишь? — прошептал Юнхо. Его голос был хриплым после сна, а губы пересохшими. — Достаточно, — ответил Минги и протянул руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую ко лбу омеги. Его пальцы были тёплыми и осторожными, они задержались на виске Юнхо, поглаживая нежную кожу, и от этого простого жеста по телу Юнхо пробежала дрожь. — Ты снова горишь. Я чувствую твой запах. Он стал ещё сильнее, чем вчера, ещё слаще. Он заполняет весь вигвам. — Второй день, — Юнхо прикрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с новой волной жара. — Будет ещё несколько таких. Может быть, ещё день, может, два. Ты не устал от меня? Минги наклонился и прижался губами к его виску — нежно, почти благоговейно. Его губы были тёплыми и мягкими, и они задержались на коже дольше, чем требовалось для простого поцелуя. — Я готов ко всему, что тебе нужно. Я же сказал — я никуда не уйду. Все дни. И я не устал. Как я могу устать от тебя? Ты — самое лучшее, что случилось со мной. Юнхо повернулся к нему и потянулся за поцелуем. Их губы встретились — сначала мягко, осторожно, словно пробуя, но с каждым мгновением поцелуй становился глубже и требовательнее. Язык Минги скользнул в его рот — горячий, властный, но в то же время нежный, — и Юнхо застонал, чувствуя, как по телу разливается волна жара, как смазка выделяется обильнее, как член начинает набухать и прижиматься к животу. Он запустил пальцы в светлые волосы альфы и притянул его ближе, требуя ещё, ещё, больше, всегда больше. Минги ответил с той же страстью, и на мгновение мир за пределами их гнезда перестал существовать — были только они, их запахи, их тепло, их желание. — Что ты хочешь? — спросил Минги, отрываясь от его губ с явным усилием. Его дыхание было прерывистым, а голос — низким и хриплым, полным сдерживаемой страсти. Грудь его тяжело вздымалась, а глаза потемнели от желания. — Скажи мне. Я сделаю всё, что ты хочешь. Всё, что тебе нужно. Только скажи, моё сокровище. — Я хочу... — Юнхо замялся, чувствуя, как щёки заливаются жаром. Его тело знало, чего хочет, — оно хотело этого с того самого момента, как проснулось, — но произнести это вслух было всё ещё трудно, всё ещё стыдно, несмотря на всё, что между ними уже было. Несмотря на вчерашний день. Несмотря на метку на шее. — Я хочу быть сверху. Хочу... сам. Хочу контролировать. Хочу взять тебя. Минги посмотрел на него — долгим, тёмным, полным желания взглядом, от которого у Юнхо перехватило дыхание, — и медленно кивнул. В его глазах читалось не только желание, но и что-то ещё — гордость, восхищение, радость от того, что Юнхо просит то, чего хочет. — Тогда будь сверху, — сказал он просто и лег на спину, раскинув руки и полностью открываясь. Его тело было расслабленным и приглашающим, и он смотрел на Юнхо снизу вверх с выражением абсолютного доверия. — Возьми то, что тебе нужно. Я твой. Делай со мной всё, что захочешь. Юнхо приподнялся на локтях и замер на мгновение, глядя на Минги сверху вниз. Альфа лежал перед ним — полностью открытый, расслабленный, доверяющий. Светлые волосы разметались по шкурам в мягком беспорядке, широкие плечи и грудь блестели в свете очага от лёгкой испарины, а член — большой и твёрдый, с уже заметным утолщением у основания — прижимался к животу, истекая смазкой. Он был прекрасен. Он был совершенен. И он был его — полностью, без остатка. Юнхо осторожно перекинул ногу через бёдра Минги и сел сверху, устраиваясь поудобнее. Смазка текла по его бёдрам, скользила по коже, и когда он опустился ниже, прижимаясь к члену альфы и чувствуя его жар своей промежностью, оба застонали от этого прикосновения. Юнхо провёл ладонями по груди Минги — медленно, изучающе, — по рельефным мышцам, которые перекатывались под кожей, по светлым воинственным шрамам, спускающимся к животу, по выступающим ключицам, по плечам. Он касался его так, словно видел впервые, хотя за последние два дня изучил каждый миллиметр этого тела. Но сейчас всё было иначе — сейчас он был сверху, сейчас он контролировал, и от этого ощущения кружилась голова. — Не торопись, — сказал Минги, кладя руки на его бёдра — не направляя, а просто поддерживая. Его большие ладони легли на бёдра Юнхо идеально, словно были созданы для этого. — У нас есть время. Всё время мира. Делай так, как тебе удобно. Я никуда не спешу. Я хочу, чтобы ты наслаждался. Юнхо кивнул и, приподнявшись на коленях, направил член Минги к своему входу. Головка коснулась влажных, горячих складок, и по телу пробежала дрожь предвкушения — острая, сладкая, почти невыносимая. Он начал опускаться — медленно, очень медленно, давая себе время привыкнуть. Вчерашняя растянутость ещё ощущалась, мышцы ещё помнили форму Минги, но член всё равно казался огромным — толстым и длинным, заполняющим всё пространство внутри. Юнхо чувствовал, как он заполняет его — сантиметр за сантиметром, дюйм за дюймом, — как внутренние стенки поддаются, обхватывая его плотно и жарко, как тело принимает его с готовностью и радостью, словно только этого и ждало. — Хорошо, — выдохнул он, когда опустился до конца, до самого основания, и почувствовал Минги полностью внутри себя. Их бёдра соприкоснулись, и Юнхо замер на мгновение, привыкая к ощущению абсолютной наполненности. Это было ни с чем не сравнимое чувство — быть насаженным на член альфы, чувствовать его так глубоко, что, казалось, он достаёт до самого сердца. — Так хорошо. Так глубоко. Я чувствую тебя всего. Он начал двигаться. Сначала медленно, пробуя ритм, привыкая к новым ощущениям — быть сверху было совсем не так, как снизу, и ему нужно было время, чтобы найти свой темп. Его бёдра поднимались и опускались, руки упирались в грудь Минги, а голова запрокидывалась назад от удовольствия. Он скакал на альфе, и каждый толчок отдавался волной наслаждения, прокатывающейся от низа живота до кончиков пальцев. Минги смотрел на него снизу — заворожённо, не отрываясь, — и его пальцы мягко сжимали бёдра Юнхо, не управляя, а просто сопровождая. Иногда он подавался навстречу, встречая движение Юнхо своим, и от этого удовольствие становилось ещё острее. В его глазах было столько восхищения, столько нежности, что Юнхо чувствовал, как сердце сжимается от переизбытка чувств. — Ты такой красивый, — прошептал Минги, и его голос дрогнул. — Особенно сейчас. Особенно такой. Когда ты берёшь то, что тебе нужно. Когда ты не боишься. Я мог бы смотреть на тебя вечно и никогда не устать. Юнхо ускорил ритм. Теперь он двигался быстрее, глубже, увереннее, ловя тот угол, который заставлял его стонать громче. Его собственный член тёрся о живот Минги, зажатый между их телами, и от этого трения удовольствие нарастало с каждым движением. Он нашёл ритм — тот самый, идеальный, — и теперь скакал на Минги, отдаваясь ему и одновременно беря его, и это было самое естественное, самое правильное, что он когда-либо делал. Его стоны становились громче, бёдра двигались быстрее, и он чувствовал, как внутри нарастает то самое знакомое, сладкое напряжение. — Я сейчас... — выдохнул он, чувствуя, как приближается оргазм, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел. — Минги... я сейчас кончу... — Давай, — ответил альфа, сжимая его бёдра крепче и подаваясь навстречу с новой силой. — Я держу тебя. Я здесь. Кончи для меня. Я хочу это видеть. Юнхо опустился в последний раз — глубоко, до самого предела, — и почувствовал, как у основания члена Минги начинает набухать узел. Он набухал всё больше, растягивая его изнутри, оказывая давление на все чувствительные точки одновременно, и Юнхо закричал, выгибаясь дугой. Мышцы его влагалища сжались вокруг узла, запирая его внутри, — сцепка, — и в тот же момент он почувствовал, как Минги изливается в него: горячо, глубоко, пульсирующими волнами, заполняя до самого предела. Оргазм накрыл его с головой — слепящий, оглушительный, — и он рухнул на грудь альфы, тяжело дыша и дрожа всем телом, не в силах даже пошевелиться. Они лежали так долго — Юнхо на груди Минги, всё ещё соединённые узлом, — и молчали. Слов не требовалось. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано прикосновениями, взглядами, дыханием. Минги гладил его по спине — медленно, успокаивающе, — рисовал пальцами невидимые узоры на позвоночнике, перебирал влажные волосы, массировал плечи и шею. Юнхо слушал, как бьётся сердце альфы под его ухом, — ровно, сильно, успокаивающе, — и чувствовал, как внутри разливается покой. — Я никогда не был с альфой до тебя, — сказал он вдруг тихо, нарушая молчание. Слова пришли сами — он не планировал говорить об этом сейчас, но момент казался правильным. Рука Минги, гладившая его по спине, на мгновение замерла. Юнхо почувствовал, как пальцы альфы чуть сжались на его плече, а дыхание на секунду остановилось. — Совсем никогда? — переспросил Минги, и в его голосе было удивление, смешанное с чем-то ещё — с чем-то глубоким и собственническим, что заставило Юнхо улыбнуться. — Совсем. Все мои течки — а их было несколько, с тех пор как я созрел, — я проходил один. Запирался в своём вигваме в стае, пил травы, чтобы облегчить боль, терпел. Это было... тяжело. Больно. Одиноко даже. Иногда я лежал и думал, что никто никогда не придёт. Что я всегда буду один. Но я боялся. Боялся, что альфа, которого мне выберут — а в моём племени омегам не давали выбора, — будет грубым или жестоким. Что он не будет спрашивать. Что ему будет всё равно на меня и на то, что я чувствую. В моём племени... — он замолчал, подбирая слова, и Минги терпеливо ждал, продолжая гладить его по спине, — в моём племени омеги не выбирали. Им назначали альф. И я слышал истории. Страшные истории о том, как альфы обращаются со своими омегами, если те им не нравятся. Я думал, что меня ждёт то же самое. Он замолчал, чувствуя, как прошлое накатывает волной, но в этот раз оно не пугало. Рядом с Минги — в его объятиях, с его узлом внутри, с его меткой на шее, с той близостью, что теперь образовалась между ними — прошлое казалось далёким и неважным. Как будто это было в другой жизни. — А ты... — продолжил он, поднимая голову и глядя в серебристые глаза альфы, — ты был нежным со мной. Ты спрашивал разрешения, ждал меня. Ты дал мне сделать гнездо. Ты дал мне выбор. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я думал, что течка с альфой — это боль и унижение. А ты показал мне, что это может быть... по-другому. Минги ничего не ответил, но Юнхо почувствовал, как его руки сжались крепче, а дыхание на мгновение сбилось. Он притянул Юнхо ближе и поцеловал в лоб — долгим, нежным поцелуем. Когда он заговорил, его голос был низким и странно напряжённым, словно он пытался скрыть эмоции, которые переполняли его. — Я твой первый альфа, — сказал он. И это был не вопрос. — Да. Ты мой первый. И единственный. Я не хочу никого другого, — смущённо добавил омега. Минги закрыл глаза и глубоко вздохнул. Юнхо чувствовал, как его грудь поднимается и опускается, как сердце бьётся быстрее, как руки прижимают его к себе почти до боли. — Я горжусь, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — Я горжусь тем, что я твой первый. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалел об этом. Чтобы ты никогда не боялся. Чтобы ты всегда знал: ты в безопасности. Ты мой, Юнхо. А я твой. Юнхо потянулся к нему и поцеловал — глубоко, горячо, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Всю благодарность, всю нежность, всё то огромное и тёплое, что росло между ними. Минги ответил с той же силой, и на мгновение мир за пределами гнезда перестал существовать. Когда узел спал, они немного полежали в тишине, просто наслаждаясь близостью. А потом Минги, как и вчера, принёс тёплой воды и омыл Юнхо. Его движения были такими же нежными и тщательными, как и в первый раз, — он протёр его лицо, шею, плечи, руки, каждый палец отдельно, живот, бёдра, везде, где могла остаться смазка или пот. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой делал всё важное, и Юнхо лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по телу разливается приятная, расслабляющая истома. Он уже не смущался этих прикосновений — они стали привычными, желанными, необходимыми. — Тебе нужно поесть, — сказал Минги, закончив омовение и вытирая руки чистой тряпицей. — И попить. Ты почти ничего не ел со вчерашнего дня. Я схожу к кухне и принесу свежей воды и еды. Ты должен поддерживать силы. — Не уходи надолго, — прошептал Юнхо, хватая его за руку. Его пальцы сжались вокруг запястья альфы с неожиданной силой — он сам не ожидал, что будет так сильно нуждаться в его присутствии. — Я быстро. Обещаю. Ты даже не успеешь соскучиться. Минги выбрался из вигвама, стараясь не потревожить гнездо и засыпающего Юнхо, и на мгновение замер у входа, вдыхая свежий, прохладный воздух. После двух дней в наполненном феромонами вигваме этот воздух казался особенно чистым и бодрящим — он пах хвоей, дымом от далёких костров, влажной землёй и приближающейся зимой. Солнце стояло высоко — Минги даже не заметил, сколько времени прошло с тех пор, как они с Юнхо в последний раз засыпали. Время в гнезде текло иначе — сжималось и растягивалось, подчиняясь только ритму течки. Деревня жила своей обычной жизнью: у кухни хлопотали омеги, на поляне играли дети, где-то вдалеке перекликались патрульные. Всё было как всегда, и в то же время для Минги всё изменилось. Он чувствовал себя иначе — более завершённым. Более целым. Как будто часть его, которую он даже не осознавал отсутствующей, наконец встала на место. Он направился к общей кухне за водой и едой, но не успел сделать и десяти шагов, как его окружили. — Минги! — Уён возник словно из ниоткуда, с корзиной трав в руках, и его глаза горели любопытством. Его песчаные волосы растрепались, а на щеке была полоска муки — видимо, он помогал с готовкой и, как обычно, устроил беспорядок. — Как Юнхо? С ним всё хорошо? Мы так волнуемся! Уже два дня ничего не знаем! Сан меня не пускает к вашему вигваму, говорит — не мешай, у них там свои дела. Но я же не мешать хочу, а просто узнать! Сан, стоявший чуть поодаль, положил руку на плечо своему омеге и мягко, но настойчиво потянул его назад. — Уён, дай ему пройти, — сказал он с лёгкой укоризной, но по его глазам было видно, что он и сам хочет задать тот же вопрос. Он окинул Минги быстрым, оценивающим взглядом, и в его глазах мелькнуло понимание — как у альфы, который сам проходил через течку своего омеги. Ёсан подошёл следом, держа на руках Джунмина. Мальчик тут же потянулся к Минги пухлыми ручками, но Ёсан мягко удержал его, прижимая к себе. Он был в своём обычном спокойном состоянии, но даже в его глазах читался интерес. — Мы оставили еду у твоего вигвама, — сказал он, и его спокойный, ровный голос подействовал на Минги успокаивающе. — Свежие лепёшки — Сан помогал их печь, так что они не подгорели, можешь не сомневаться. Вяленое мясо, ягоды, немного мёда — Сонхва сказал, что это придаёт сил. Воду мы тоже принесли — свежую, из ручья, утром набирали. Как он? Как проходит течка? — Уже лучше, — ответил Минги, чувствуя, как уголки его губ невольно ползут вверх. Он попытался сдержать улыбку, но не смог — она расползалась по лицу помимо его воли. — Второй день. Он... справляется. Очень хорошо справляется. Я стараюсь заботиться. Делаю всё, что могу. Он... он невероятный. — Ты светишься, — заметил Ёсан тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения — только констатация факта. — Я никогда не видел тебя таким. Даже когда ты стал вожаком, ты не выглядел таким... счастливым. Это хорошо. Хонджун, который как раз проходил мимо с явным намерением проверить посты, остановился и многозначительно посмотрел на Минги. Его ноздри чуть дрогнули — он явно почувствовал запах, который исходил от друга. Густой, сладкий запах омеги в течке, которым Минги был пропитан насквозь, — казалось, он впитался в каждую ниточку его одежды, в каждую прядь волос, в саму его кожу. Он пах Юнхо так сильно, что это чувствовалось на расстоянии. — Ну, — сказал Хонджун с лёгкой, понимающей усмешкой, скрещивая руки на груди, — судя по запаху, у вас всё хорошо. Очень хорошо. Просто замечательно. Я бы даже сказал — великолепно. Минги посмотрел на друга долгим взглядом — тем самым, который говорил больше любых слов, — и Хонджун, поняв всё без лишних объяснений, хлопнул его по плечу. Его рука задержалась на плече Минги на секунду дольше обычного, и в этом жесте была вся поддержка, которую можно было передать без слов. — Иди к нему. Мы здесь справимся. Патрули на мне и Сане, Чонхо поможет с северной границей. Сонхва передаёт, что зайдёт проведать, когда всё закончится, и принесёт отвар для восстановления сил. Еду будем приносить к вигваму каждый день, пока течка не закончится. Не волнуйся ни о чём. Твоя главная задача сейчас — быть с ним. — Спасибо, — сказал Минги, и это слово прозвучало так искренне, что Хонджун на мгновение замер. — Я не знаю, что бы я делал без вас. — На то и друзья, — ответил Хонджун просто. — Иди. Минги подхватил корзину с едой и кувшин со свежей водой и направился обратно к вигваму. Его переполняла благодарность — к друзьям, которые взяли на себя все обязанности, к Юнхо, который доверился ему, к судьбе, которая привела его в этот момент. Когда он вошёл в вигвам, Юнхо спал, свернувшись калачиком в своём гнезде. Его дыхание было ровным и спокойным, а на лице застыло выражение умиротворения — такого, какого Минги никогда не видел у него раньше. В Племени Белого Ветра Юнхо всегда был напряжён, всегда настороже. А теперь он спал, как ребёнок — беззащитный, доверяющий, спокойный. Минги поставил корзину у очага, подбросил дров в огонь и сел рядом, глядя на спящего омегу. В тусклом свете его лицо казалось особенно юным и беззащитным, и Минги почувствовал, как внутри разливается что-то огромное и тёплое. Что-то, что он пока не решался назвать, но что уже невозможно было игнорировать. Он думал о том, как сильно изменилась его жизнь с тех пор, как Юнхо появился здесь. Ещё несколько месяцев назад он был просто вожаком. Просто альфой, который отвечал за племя, который принимал решения, который патрулировал границы и вёл совет. Он не думал о семье, не думал о паре, не думал о том, что кто-то будет ждать его в вигваме. Его жизнь была расписана по дням: охота, совет, патрули, тренировки. И он считал, что этого достаточно. А теперь всё изменилось. Теперь у него был Юнхо — омега, который сначала боялся его, вздрагивал от каждого движения, отводил глаза. Который потом начал доверять — медленно, осторожно, словно дикий зверёк, привыкающий к человеку. Который начал открываться, рассказывать о себе, делиться прошлым. Который стал ему не просто супругом по договору, а кем-то гораздо большим. Омега, который оказался смелее и сильнее, чем кто-либо мог предположить. Омега, который смотрел на него так, словно он был целым миром. Омега, который доверил ему свою первую течку, своё тело, свои страхи. Он первый. Единственный альфа Юнхо. Эта мысль грела его изнутри и одновременно вызывала странную, трепетную ответственность. Юнхо доверил ему себя — полностью, без остатка. И он, Минги, сделает всё, чтобы это доверие оправдать. Сделает всё, чтобы Юнхо никогда не пожалел о своём выборе. Сделает всё, чтобы он всегда чувствовал себя в безопасности. Юнхо пошевелился и открыл глаза. Его ресницы дрогнули, а губы растянулись в слабой, сонной улыбке, от которой у Минги перехватило дыхание. — Ты вернулся, — прошептал он, и в его голосе было столько облегчения, что у Минги сжалось сердце. — Я же обещал. Я всегда буду возвращаться. К тебе. Всегда. Как волк возвращается к луне, я буду возвращаться к тебе, моя луна. Минги помог Юнхо сесть, подложив ему под спину свёрнутую шкуру для опоры, и подал кружку с водой. Тот пил долго, большими глотками, чувствуя, как прохладная вода течёт по пересохшему горлу. Жажда была сильной — течка высасывала из него все силы, и он терял много жидкости. Он выпил всю кружку до дна и попросил ещё. Минги молча налил вторую, потом третью. Потом он взял лепёшку, разломил её пополам и протянул половину Юнхо. Тот откусил немного — аппетит всё ещё был слабым, но он заставил себя съесть несколько кусочков, запивая водой. Потом съел несколько ягод и кусочек вяленого мяса с мёдом. Силы медленно возвращались — не только физические, но и душевные. — Там были ребята? — спросил он, облизывая пальцы от мёда. — Да. Все волнуются о тебе. Уён чуть не прорвался в вигвам с расспросами — Сан еле удержал его за рукав. Ёсан передал еду и сказал, что я... свечусь. А Хонджун... — Минги усмехнулся, вспоминая многозначительный взгляд друга, — Хонджун сказал, что я пахну тобой. Очень сильно. На всю деревню. Юнхо улыбнулся и прикрыл глаза. Его улыбка была усталой, но счастливой — такой счастливой, какой Минги никогда не видел её раньше. — Так и должно быть. Ты мой альфа. А я твой омега. И весь мир должен об этом знать.

***

Следующая волна течки накатила позже, ближе к ночи. Солнце уже село, и вигвам освещался только огнём очага, отбрасывающим тёплые, золотистые отблески на стены и шкуры. Юнхо снова чувствовал жар — знакомый, но уже такой привычный, не как в первый день. Снова смазка текла по бёдрам, снова тело требовало облегчения, снова мысли путались и оставалось только желание. Но теперь, после двух дней, он уже не боялся. Он знал, что Минги рядом. Знал, что альфа сделает всё, чтобы ему было хорошо. Знал, что он в безопасности. На этот раз всё было иначе — медленнее, глубже, с новыми открытиями. Минги уложил его на живот, подложив под бёдра свёрнутую шкуру, и начал покрывать поцелуями его спину — от шеи до копчика, медленно, тщательно, не пропуская ни миллиметра кожи. Его губы были тёплыми и влажными, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Он целовал каждый позвонок, каждую лопатку, каждый изгиб, и Юнхо стонал, сжимая в пальцах край шкуры, и чувствовал, как его тело плавится под этими прикосновениями, как напряжение уходит, уступая место чистому, незамутнённому удовольствию. А потом Минги опустился ниже. Его горячее дыхание коснулось самых интимных мест — там, где смазка была особенно обильной и сладкой, где кожа была самой чувствительной, — и Юнхо замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом забивается в два раза быстрее. — Можно? — спросил Минги тихо, и его голос был низким и хриплым, полным желания и одновременно нежности. — Я хочу попробовать тебя. Хочу сделать тебе приятно. Хочу, чтобы ты знал, как это может быть. — Да, — выдохнул Юнхо, чувствуя, как щёки заливаются жаром. — Пожалуйста. Я хочу этого. Я хочу тебя. Язык Минги коснулся его там — и Юнхо закричал. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше, — горячее, влажное, невыносимо интимное прикосновение, которое заставляло его выгибаться и скулить в голос. Минги был нежен и нетороплив, он изучал его, пробовал на вкус, находил самые чувствительные точки и дарил им внимание — медленно, тщательно, не пропуская ни одной. Его язык скользил по складочкам, проникал внутрь, обводил самые чувствительные места, и Юнхо чувствовал, как мир сужается до этой точки, до этого ощущения, до этого момента. Смазка Юнхо смешивалась со слюной альфы, и от осознания того, что Минги делает это для него — с таким желанием, с такой отдачей, — Юнхо почти терял рассудок. — Минги... — простонал он, чувствуя, как приближается разрядка. Его пальцы вцепились в шкуры, а бёдра дрожали. — Я сейчас... я не могу... Минги не остановился. Он продолжал, пока Юнхо не выгнулся в последний раз, не закричал и не рухнул на шкуры, обессиленный и дрожащий, пережив оргазм такой силы, что перед глазами заплясали звёзды. Только после этого он перевернул его на спину — бережно, осторожно, словно величайшую драгоценность, — и вошёл: медленно, глубоко, давая время привыкнуть. Они двигались вместе, в едином ритме, и Юнхо чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение альфы, как они становятся одним целым. Минги смотрел ему в глаза всё время, не отрываясь, и в этом взгляде было всё. Узел снова связал их, и Юнхо закричал, чувствуя, как Минги наполняет его. Очередная длилась долго, и всё это время альфа гладил его, шептал что-то нежное, целовал в висок и в щёку, поправлял волосы, убирал их с лица. Она была такой нужной, такой необходимой течному омеге, облегчающей его боль.

***

Ночь со второго на третий день прошла в полусне-полуяви. Юнхо просыпался от новых волн жара — иногда резких и требовательных, иногда мягких и тягучих, — они снова занимались любовью, иногда нежно и медленно, иногда быстро и жадно, а потом он снова засыпал в объятиях Минги. Альфа не отходил от него ни на шаг: поил водой каждый раз, когда Юнхо просыпался, кормил тем, что удавалось заставить его съесть, омывал, когда тело снова покрывалось потом и смазкой, шептал что-то успокаивающее, когда Юнхо становилось особенно тяжело. Третий день был похож на второй — те же волны жара, та же потребность в близости, те же минуты отдыха между ними. Они занимались любовью несколько раз — в разных позах, с разной интенсивностью, — и каждый раз это было по-своему особенным. Иногда Юнхо был сверху, контролируя ритм и глубину, чувствуя свою силу и свою власть. Иногда Минги брал его сзади, прижимая к шкурам и входя глубоко и размеренно, и тогда Юнхо чувствовал себя полностью в его власти — и это было не страшно, а наоборот, успокаивающе. Иногда они двигались лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, и это было самым интимным — видеть, как расширяются зрачки Минги, как он закусывает губу, как его лицо искажается от удовольствия, как он шепчет имя Юнхо снова и снова. Но к вечеру третьего дня Юнхо почувствовал, что жар начинает спадать. Это было похоже на отлив — медленный, но неумолимый. Волны становились реже, промежутки между ними — длиннее. Течка шла на убыль. Может быть, завтра она закончится совсем. Может быть, послезавтра. Но самое сильное уже прошло. Они лежали в гнезде, обессиленные, но счастливые. Огонь в очаге горел ровно и спокойно, отбрасывая на стены знакомые, родные тени. Юнхо устроился на груди Минги, чувствуя, как его пальцы гладят его по волосам — медленно, ритмично, успокаивающе. Он слушал сердцебиение альфы — ровное, сильное, — и чувствовал, как внутри разливается покой. Глубокий, всеобъемлющий, какого он никогда не знал раньше. — Кажется, самое сильное прошло, — прошептал он. Его голос был тихим и немного хриплым, но в нём звучало облегчение. — Ты молодец, — ответил Минги, и его голос был полон гордости и нежности. — Ты справился. Ты был невероятен все эти дни. Я горжусь тобой. Я так горжусь тобой, что у меня сердце разрывается, луна моя. Юнхо закрыл глаза и улыбнулся. Впервые в жизни он прошёл течку не в одиночестве и не в страхе. Впервые рядом был кто-то, кто заботился о нём, кто делал всё, чтобы ему было хорошо, кто спрашивал и ждал, кто омывал его и кормил, кто держал его в объятиях, пока он спал. И от этого было так хорошо, что хотелось плакать. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — когда меня только привезли сюда, я думал, что это конец. Что моя жизнь закончилась там, на границе. Я был уверен, что меня ждёт грубость, пренебрежение, может быть, даже жестокость. Я не верил, что могу быть счастлив здесь. Я вообще не верил, что могу быть счастлив где-либо. А теперь... Он замолчал, подбирая слова, но Минги понял без слов. Он прижал его крепче и поцеловал в макушку — долгим, нежным поцелуем, который говорил больше, чем любые слова. — А теперь это только начало, — закончил он за него. — Наше начало. Ты дома, Юнхо. Ты часть этого племени. Ты часть меня. И я часть тебя. И так будет всегда. Юнхо не ответил — только прижался ближе, утыкаясь носом в шею Минги, туда, где пахло им — домом, безопасностью, будущим. Он заснул, чувствуя себя в полной безопасности, впервые в жизни зная, что находится именно там, где должен быть.