Пепельный круг: Бремя свидетеля

Сознание возвращалось кусками — тяжелыми, рваными, как бетонные плиты, которые падают с высоты и разбиваются о землю с глухим, бесповоротным стуком. Я сидел на чем-то мягком. Слишком мягком. Это неправильно. Я привык к твердому. К камню. К земле. К чему-то, что не прогибается под моим весом, не обманывает, не пытается быть тем, чем не является. Койка. Больница. Наша больница в монастыре. Я открыл глаза, и первое, что увидел — белый потолок. Гладкий. Чистый. Такой чистый, что хотелось испачкать его, разбить, сделать реальным. Потому что чистота сейчас казалась ложью. Мое тело гудело. Но не так, как после битвы — той здоровой, живой болью, когда знаешь, что мышцы восстанавливаются, становятся сильнее. Нет. Эта боль была другой. Глупой. Обидной. Болели плечи — там, где стальные браслеты наручников впивались в кожу, когда я рвался. Рвался к нему. Рвался, чтобы... чтобы что? Остановить? Не дать? Закрыть собой? Смешно. Я не мог даже крикнуть. Скотч на губах был жестким, липким, он впивался в кожу, в уголки рта, и когда я пытался зарычать, он натягивался, но не рвался. Я был запечатан. Как банка с чем-то, что должно было взорваться, но не могло. Банка. Хорошая метафора. Только внутри меня не было взрывчатки. Там была пустота. И холод. И одна мысль, которая билась, как птица в клетке: Это я виноват. Я. Я. Я. Я перевел взгляд в сторону. Кай. Он лежал на соседней койке в двух метрах от меня. Кто-то — вероятно, Зейн — перевязал его, смыл большую часть грязи, обработал ссадины. Но ни бинты, ни чистота не могли скрыть того, что было важнее. Его лицо. Оно было... пустым. Не спокойным. Не расслабленным. Пустым. Будто кто-то выключил свет внутри. Вынес всю мебель. Оставил только голые стены и холодный бетонный пол. Он не спал. Его глаза были открыты — красные, опухшие, с темными кругами под ними. Но они не смотрели. Они были направлены в потолок, но не видели его. Или видели что-то другое. Что-то, что я не мог разглядеть, но что мучило его каждую секунду. Он не шевелился. Не моргал, кажется. Просто лежал, как кусок выгоревшей древесины, от которой отваливается пепел при малейшем прикосновении. Я хотел что-то сказать. Открыл рот, но голос не пришел. Только хриплый, жалкий выдох. Горло саднило. От скотча. От криков, которые так и не вырвались наружу. От немого воя, который разрывал меня изнутри все эти часы. Кай. Его имя застряло в горле, как ком бетонной пыли. Я попытался поднять руку. Левая слушалась плохо — запястье ныло, кожа была содрана до мяса там, где я крутил его в браслете, пытаясь то ли выскользнуть, то ли сломать себе кость, лишь бы освободиться. Правая — еще хуже. Я слишком сильно рванул в какой-то момент. Чувствовалось, что связки растянуты, а может, и порваны. Но боль была где-то далеко. Не здесь. Не важна. Важен был он. Я смотрел на Кая, а в голове крутилась одна и та же картинка. Он на коленях. Он опускается на колени перед этим... этим Боссом. Я не видел его лица — видел только спину, широкие плечи, жирную шею. Но я видел лицо Кая. Видел, как он закрывает глаза. Видел, как его губы сжимаются в тонкую линию. Как дергается кадык, когда он сглатывает. Как предательская слеза скатывается по щеке, оставляя влажный след в пыли. Он делал это ради меня. Ради меня. Повторим. Ради. Меня. Я сжал кулаки, и свежие раны на костяшках снова начали сочиться кровью. Какая разница. Кровь — это просто жидкость. Она уходит, приходит новая. Тело восстанавливается. А вот что-то другое... Что-то другое не восстанавливается. Никогда. Я слышал, как в соседней комнате тихо переговариваются. Голоса были приглушенные, но мои уши — спасибо долбаной генетике или тренировкам — улавливали каждое слово. — ...не говорит ничего, — это Ния. Ее голос дрожал. Ния никогда не дрожит. Она — волна, шторм, течение. Но сейчас она дрожала. — Я провел сканирование, — Зейн. Ровный, механический, но даже в его металлическом голосе проскальзывало что-то, похожее на боль. — Физические повреждения не критичны. Ссадины, растяжения, легкое сотрясение у Кая. Но психоэмоциональное состояние... — Зейн, не надо диагнозов, — грубо оборвал его Джей. В его голосе кипела ярость. Я понимал его. Молнии внутри него сейчас, наверное, бились о стенки, требуя выхода. Требуя мести. — Мы видели их. Что... что они с ними сделали? Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. — Мы знаем достаточно, — голос Ллойда. Молодой, но тяжелый. Слишком тяжелый для его возраста. Он видел слишком много. Он понимал слишком много. — Не нужно заставлять их рассказывать. Пока. Или вообще. — Но мы должны... — Ничего мы не должны, Джей. — Ллойд перебил. — Кроме одного — быть рядом. Ждать. И не ломать их еще больше. Я закрыл глаза. Ллойд прав. Черт бы его побрал, но он прав. Они не понимают. Не могут понять. Даже Зейн со своими сенсорами, которые сканируют уровень кортизола, серотонина, бог знает чего еще. Он может измерить химию. Но он не может измерить то, что творится у меня в голове. У меня в голове... Я снова открыл глаза и посмотрел на Кая. Он не двигался. Все так же смотрел в потолок. Я хотел крикнуть ему: "Кай! Ты здесь? Ты слышишь меня?" Но голос не приходил. Голос застрял где-то там, в темноте склада, вместе со скотчем, который сдирали с моих губ. Вместе с криками, которые я так и не издал. Вместе с его слезами на моих губах, когда... Не надо. Не надо думать об этом. Слишком поздно.

***

Знаете, что самое тяжелое в моей силе? Нет, не умение поднимать тонны камня. Не способность выдерживать удары, от которых обычный человек превратился бы в фарш. Не связь с землей, которая кормит меня, обнимает, дает опору. Самое тяжелое — это знание. Когда ты привык быть опорой. Когда вся твоя жизнь — это "держать". Держать небо, чтобы оно не упало на головы. Держать команду, чтобы никто не сломался. Держать себя, чтобы не сорваться, не зарыдать, не завыть от бессилия. И вдруг ты оказываешься в ситуации, где ты не можешь ничего держать. Потому что твои руки прикованы. Потому что твой рот заклеен. Потому что твой лучший друг — твой... — стоит на коленях в трех метрах от тебя, и его унижают, и ты ничего не можешь сделать. Ничего. Абсолютно. Ничего. Я перебирал варианты. Все двенадцать часов, пока они... пока он... я перебирал варианты. Вариант первый: разорвать наручники. Я пробовал. Я рвался так, что железо звенело и гудело. Я чувствовал, как сталь впивается в кожу, режет ее, добирается до мышц, до костей. Я был готов сломать себе руки. Я был готов оторвать их нахрен, если бы это помогло. Но наручники были хорошие. Дорогие. Не наш дешевый ширпотреб, который мы иногда используем для задержаний. Настоящий полицейский спецзаказ. С трехуровневой системой блокировки. Их нельзя было разорвать. Их можно было только открыть ключом. А ключ был у одного из них. У того, кто стоял над Каем и ухмылялся. Вариант второй: использовать силу. Я пытался сосредоточиться. Почувствовать землю под бетоном. Обычно это происходило автоматически — я всегда чувствовал опору, всегда мог на нее опереться, призвать камни, почву, глину, все, что угодно. Но здесь пол был залит бетоном — толстым, плотным, почти непроницаемым. А под бетоном... пустота. Или я не мог до нее добраться. Слишком много шока. Слишком много адреналина. Слишком много... страха. Я боялся. Я, Мастер Земли, человек, которого учили не бояться ничего, боялся. Не за себя. За него. Каждый раз, когда они прикасались к нему — грубо, требовательно, с этой отвратительной фамильярностью — я чувствовал, как мир рушится. Моя земля трескалась. Моя скала распадалась на песок. Потому что я не мог защитить. Не мог оттолкнуть. Не мог встать между ними и им. Я мог только смотреть. Смотреть. И запоминать. Запоминать каждую деталь. Каждое движение его рук — сначала судорожные, отталкивающие, потом... потом послушные, мертвые. Каждый звук — сначала сдавленные всхлипы, потом... потом тишина. Пугающая, неправильная тишина. Каждое выражение его лица — от ужаса до... до пустоты. Пустота была хуже всего. Потому что, когда он стал пустым, я понял, что его там больше нет. Что он ушел куда-то внутрь себя, в место, куда я не мог за ним последовать. Что его тело продолжало делать то, что от него требовали, но сам он... сам он был где-то далеко. И я не знал, вернется ли он оттуда. Я хотел крикнуть ему: "Кай! Не уходи! Останься со мной! Пожалуйста, останься!" Но мой рот был заклеен. Я хотел дотянуться до него, хотя бы пальцами, хотя бы взглядом коснуться, чтобы он почувствовал, что я здесь, что я с ним, что он не один. Но меня держали наручники. Я был бесполезен. Я был свидетелем. И это звание — свидетель — было тяжелее, чем любой камень, который я когда-либо поднимал.

***

Потом был поцелуй. Боже. Поцелуй. Я не хочу вспоминать этот момент. Я выцарапаю его из своей памяти, если придется. Вырву с корнем, как сорняк, который отравляет всю почву. Но он возвращается. Снова. И снова. И снова. Его лицо передо мной. Ближе, чем когда-либо. Его глаза — пустые, стеклянные — смотрят на меня, но не видят. Его губы... его губы дрожат. Я вижу, как сильно он не хочет этого делать. Как каждая клетка его тела кричит "нет". Но он наклоняется. Потому что выбора нет. Выбора не было с самого начала. Он коснулся моих губ. Соленый вкус. Его слезы. И еще что-то — чужое, горькое, отвратительное. То, что осталось на его губах после... после всего. Я хотел оттолкнуть его. Да, я был прикован, но я мог дернуть головой, мог отстраниться, мог сделать хоть что-то. Но я не сделал. Почему? Потому что это был единственный способ показать ему, что я все еще здесь. Что я принимаю это. Что я не виню его. Что я люблю его — даже сейчас, даже таким, даже ценой всего. Я не закрыл глаза. Я смотрел. Я смотрел на него, когда его губы касались моих. Я видел каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую каплю пота на виске. Я видел, как его лицо искажается — не от отвращения, а от боли. От дикой, первобытной боли человека, которого заставили сделать что-то непоправимое. А потом он отстранился. Резко. Как от огня. И уткнулся лбом в колонну рядом с моим плечом. И начал трястись. Не плакал — нет, плач был потом. Сначала просто трясся. Мелко, крупно, всем телом. Как будто его выворачивали наизнанку невидимые руки. А сзади кто-то аплодировал. Медленно. Саркастически. Босс. Его голос врезался в мою память, как гвоздь. "Браво! Просто браво! Какая трогательная сцена!" Если бы я мог дотянуться до этого ублюдка, я бы... я бы не убил его. Нет. Смерть — это слишком легко. Слишком быстро. Я бы заставил его страдать. Медленно. Долго. Каждый сантиметр его тела. Каждый нерв. Я бы... я бы... Но я не мог. Я мог только сидеть и слушать, как этот голос вбивает последний гвоздь в крышку нашего гроба. "Ну что, каменный мальчик? Понял, какова цена твоего выживания? Твоя скала, твоя опора... теперь просто кусок использованной тряпки. И все из-за тебя." Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не сердце. Не душа. Что-то другое. Что-то, что я даже не мог назвать. Может быть, надежда. Может быть, вера в то, что мир хотя бы иногда справедлив. Он был прав. Это из-за меня. Если бы я не попался. Если бы я был сильнее. Если бы я смог освободиться. Если бы я... если бы я просто был не здесь. Его бы не смогли шантажировать. Он бы не... он бы не пришлось... Из-за меня. Я сделал это с ним. Я. Мастер Земли. Скала. Опора. Я стал его слабостью. И эту слабость использовали, чтобы раздавить его. Когда они ушли, я не смотрел на дверь. Я смотрел на него. На его трясущиеся плечи. На его лоб, прижатый к холодному металлу. На его пальцы, которые царапали бетонный пол, как будто он пытался найти в нем спасение. Я хотел что-то сказать. Но скотч все еще был на моих губах — они сняли его только после того поцелуя, когда Босс сказал: "Ну все, хватит с них на сегодня". И чьи-то грубые пальцы рванули ленту, отдирая кожу, оставляя красные полосы. Я мог говорить. Но слова не шли. Какие слова? "Все будет хорошо"? Вранье. "Я не виню тебя"? Вранье, потому что он винил себя сам, и никакие мои слова не могли это изменить. "Я люблю тебя"? Слишком поздно. Слишком поздно для таких слов. Слишком поздно для чего-либо, кроме... "Не... не вини..." Я выдавил это сквозь сведенное горло, сквозь боль в связках, сквозь миллион осколков, которые вонзились в мое горло и не давали дышать. Он не ответил. Но его плечи затряслись сильнее. А потом он заплакал. Не тихо. Не сдержанно. Он зарыдал — громко, надрывно, как ребенок, которому разбили самое дорогое. Он бился головой о колонну, он повторял "прости" снова и снова, пока это слово не потеряло смысл, не превратилось в просто звук, в крик, в мольбу. "Прости... прости... прости..." Я не мог его обнять. Руки все еще были в наручниках — они сняли их только перед уходом, щелкнув замками с отвратительным смехом. "Побудьте еще немного, голубки. Подумайте о жизни". Но я мог сделать другое. Я наклонил голову. Сил почти не было — шея затекла, мышцы ныли. Но я нашел в себе силы. И прижался лбом к его голове. Лоб ко лбу. Так близко, как только мог. И прошептал — так тихо, что, наверное, только он мог услышать: "Я здесь. Я с тобой. Ты не один". Это было все, что я мог. Это было ничто. Но это было все, что у меня было.

***

Двенадцать часов. Я отсчитывал их по движению теней на стенах. Свет из пыльных окон менялся — от закатного оранжевого до темно-синего ночного, потом снова до бледно-серого рассветного. Двенадцать часов. Мы сидели на холодном бетоне. Кай постепенно перестал плакать, но не перестал трястись. Его дыхание было неровным, прерывистым. Иногда он делал глубокий вдох, как будто собирался что-то сказать, но потом просто выдыхал — долго, тихо, беспомощно. Я не спал. Я не мог спать. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел... все это снова. Снова. Снова. Поэтому я смотрел на него. Я боялся, что если отведу взгляд хотя бы на секунду, он исчезнет. Растворится. Станет пылью. Пепел осядет на полу, и я останусь один в этой темноте, прикованный к колонне, без свидетелей, без смысла. Я смотрел на него. На его волосы — рыжие, спутанные, в пыли и какой-то грязи. Я запомнил, что во время... во время всего этого один из них дернул его за волосы, вырвав целый клок. Я увидел, как прядь упала на пол. Тонкая, рыжая, почти золотая в луче фонарика. Лежала на сером бетоне, как клочок осеннего листа. Я ненавидел этот клочок. И хотел сохранить его. Как улику. Как напоминание. Как клеймо. На его лице — синяк под левым глазом. Кто-то ударил его, когда он пытался сопротивляться в начале. В самом начале, когда еще была надежда, что можно вырваться, можно драться, можно победить. Наивные. Глупые. Мы думали, что это обычные бандиты. Что мы справимся. Мы ошиблись. На его шее — красные пятна. Следы от пальцев. Кто-то душил его? Или просто держал? Я не знал. Я не мог видеть все. Иногда они загораживали его своими телами, и я слышал только звуки. Звуки. Боже, эти звуки. Я бы отдал все, чтобы забыть их. Влажные. Тяжелые. Унизительные. Звуки, которые не должен издавать человек. Тем более человек, которого ты... которого ты... На его губах — запекшаяся кровь. Он прикусил губу в какой-то момент. Может быть, чтобы не кричать. Может быть, чтобы не закричать "хватит", потому что "хватит" означало бы, что они переключатся на меня. Он терпел ради меня. Он позволил им делать это с собой ради меня. А я сидел и смотрел. Двенадцать часов. Я прокручивал в голове все возможные "что если". Что если бы мы не пошли на это задание? Что если бы я заметил засаду раньше? Что если бы я смог вырваться? Что если бы я закричал, зарычал, отвлек их на себя, дал бы ему возможность сбежать? Что если бы я... Что если бы я умер там? Тогда ему не пришлось бы... не пришлось бы выбирать. Не пришлось бы жертвовать собой. Не пришлось бы опускаться на колени. Я был его слабостью. И эту слабость использовали. Единственный способ защитить его в будущем — уйти. Исчезнуть. Стать настолько далеким, чтобы меня нельзя было использовать как рычаг. Но когда я смотрел на него — сломанного, опустошенного, но все еще дышащего — я понимал, что не могу. Не могу уйти. Не потому, что я эгоист. А потому, что если я уйду, он останется один. А одного его сейчас нельзя оставлять. Ни на секунду. Ни на минуту. Ни на час. Он нуждался во мне. Даже если ненавидел меня за то, через что ему пришлось пройти. Особенно если ненавидел. Я должен был остаться. Я должен был быть его скалой. Даже если эта скала была расколота. Даже если от нее остались только осколки. Даже если каждый осколок впивался в меня самого, причиняя боль. Я останусь. Потому что это все, что я умею. Держать.

***

Зейн нашел нас через двенадцать часов. Я услышал шум еще до того, как они ворвались. Сначала далекий, потом ближе. Шаги. Лязг снаряжения. Приглушенные голоса. Я не знал, радоваться или бояться. С одной стороны — спасение. Конец этого ада. С другой — они увидят. Увидят нас такими. Увидят его. Увидят то, что осталось. Он лежал у моих ног, свернувшись калачиком. Он перестал трястись где-то час назад, но не шевелился. Его глаза были открыты, но пусты. Он не реагировал на звуки. Он не реагировал на мои тихие слова, которые я шептал ему все эти часы — бессвязные, глупые, ничего не значащие, но единственные, какие у меня были. "Я здесь". "Ты не один". "Мы выберемся". "Дыши". "Просто дыши". Он не отвечал. Но его дыхание становилось чуть глубже, когда я говорил. Может быть, мне просто казалось. Может быть, я хотел верить, что он слышит. Потом дверь взорвалась. Зеленая вспышка. Ллойд. Я прикрыл глаза от света, а когда открыл, они уже были внутри. Ллойд. Джей. Ния. Зейн. Все четверо. С оружием. С готовыми силами. С ужасом на лицах. Ужас на их лицах... Я видел, как они смотрят на нас. Как их взгляды скользят по моим рукам в крови, по моему лицу, по содранной коже на запястьях. Как они переводят взгляд на Кая — на его позу эмбриона, на его пустые глаза, на его разорванную одежду. Ния вскрикнула. Джей рванулся вперед, но Зейн остановил его. Холодный. Расчетливый. Зейн всегда знает, что делать. Он посмотрел на меня. Его оптические сенсоры сверкнули в полумраке. Он видел то, что другие не видели. Он анализировал. Просчитывал. И то, что он увидел, заставило его застыть. — Коул, — его голос был тихим, ровным. — Ты можешь говорить? Я кивнул. С трудом, потому что шея затекла, но кивнул. — Кай в сознании? Я посмотрел на Кая. Он не двигался. Его глаза смотрели в пространство. — Не знаю, — мой голос звучал чужо. Хриплый, надорванный. — Он не отвечает. Ллойд шагнул вперед, его лицо было бледным, как полотно. — Коул... что они сделали? Я посмотрел на него. На Ллойда. На зеленого ниндзя, который был для нас всех младшим братом, но который сейчас выглядел старше всех нас вместе взятых. — Не сейчас, — сказал я. — Сначала вытащите нас отсюда. Потом... потом поговорим. Он кивнул. Понял. Слишком много повидал, чтобы задавать лишние вопросы. — Ния, вода — аккуратно разрежь наручники. Зейн, сканируй периметр на ловушки. Джей... — он посмотрел на электрика, который дрожал от ярости, чьи пальцы искрились молниями. — Джей, обеспечь выход. Тихо. Без спецэффектов. Джей хотел возразить — я видел это по его лицу. Но он сдержался. Кивнул. Отошел к двери. Ния подошла ко мне. Ее руки дрожали, но она контролировала воду — тонкие струйки, которые просачивались в замки наручников, вымывая механизмы, открывая защелки. — Держись, Коул, — прошептала она. — Сейчас. Наручники щелкнули и упали на пол. Я не рухнул. Я не позволил себе рухнуть. Я выпрямил руки — медленно, чувствуя, как кровь снова начинает циркулировать по онемевшим венам. Боль была адской. Но я не издал ни звука. Все мое внимание было на Кае. Ния шагнула к нему, протянула руку. — Кай... — Не трогай его, — сказал я. Голос вышел грубее, чем я хотел. Жестче. Ния вздрогнула и отдернула руку. — Коул, он... — Не трогай. Дай мне. Я поднялся. Ноги почти не слушались — затекли, одеревенели. Я пошатнулся, но устоял. Земля под бетоном — далеко, но она была. Я чувствовал ее. Она давала мне силы. Я сделал два шага к Каю и опустился на колени рядом с ним. Он не смотрел на меня. Его глаза были открыты, но застыли где-то на уровне моей груди. Не на мне. Сквозь меня. — Кай, — я сказал это тихо. Так тихо, как только мог. — Это я. Коул. Все кончено. Они ушли. Мы здесь. Ллойд, Зейн, Джей, Ния. Мы идем домой. Никакой реакции. Пустота. Я чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Страх. Холодный, липкий страх, что он никогда не вернется. Что он останется там, в темноте своего сознания, и я не смогу до него достучаться. — Кай, пожалуйста, — мой голос дрогнул. Я не хотел показывать слабость. Не перед командой. Не перед ним. Но сил не было. — Пожалуйста, вернись. Я сжал кулаки. Кровь выступила на содранных костяшках. Боль была хорошей. Реальной. Она помогала не проваливаться в панику. Я ждал. Секунду. Две. Десять. И вот тогда его глаза дрогнули. Медленно. Очень медленно. Как будто он пробивался сквозь толстый слой ваты. Он перевел взгляд с моей груди на мое лицо. В его глазах не было узнавания. Только вопрос. Глубокий, животный вопрос: Можно ли доверять? Можно ли вообще чему-то или кому-то еще доверять? Я не отвечал. Я просто смотрел на него. Не отводил взгляд. Позволял ему видеть меня — всего, настоящего, такого же сломанного, но все еще здесь. — Я никому не позволю тебя тронуть, — сказал я. — Обещаю. Он не ответил. Но его веки дрогнули. Один раз. Медленно. Это был не кивок. Не согласие. Но это было что-то. Это была искра. Маленькая. Тлеющая. Готовая погаснуть в любой момент. Но искра. И я ухватился за нее. Как утопающий за соломинку. Потому что это было все, что у меня было.

***

Обратный путь был долгим. Зейн настоял на том, чтобы вызвать вертолет — наш, ниндзя-мобиль, который мог приземлиться где угодно. Ллойд связался с базой, и через сорок минут мы уже грузились в машину. Кай не шевелился. Он позволил поднять себя, позволил усадить на сиденье, позволил пристегнуть ремни. Но он не реагировал. Не смотрел по сторонам. Не отвечал на вопросы. Я сел рядом с ним. Близко. Настолько близко, чтобы он чувствовал мое тепло. Или хотя бы мое присутствие. Ния села напротив. Она смотрела на Кая, и в ее глазах стояли слезы. — Коул... — начала она. — Не сейчас, — повторил я. — Пожалуйста. Она замолчала. Но я видел, как она сжимает кулаки. Как вода вокруг нее начинает завиваться маленькими водоворотами. Она злилась. Имела право. Джей что-то бормотал себе под нос — проклятия, угрозы, планы мести. Ллойд шикнул на него, и Джей замолчал, но его пальцы все еще искрились. Зейн сидел в кресле пилота, ведя машину. Его сенсоры работали на полную мощность — он сканировал местность, проверял на наличие хвоста, на ловушки. Но я знал, что часть его внимания направлена на нас. На меня. На Кая. Он пытался понять. Он не мог. Никто не мог, кроме нас двоих. Вертолет гудел. Кай сидел неподвижно, его глаза были полузакрыты. Я смотрел на его профиль — острый нос, выступающие скулы, рыжие ресницы, которые отбрасывали тени на бледную кожу. Он выглядел мертвым. Но я слышал его дыхание. Тихие, ровные вдохи и выдохи. Он дышал. Значит, он был жив. Значит, была надежда. Маленькая. Хрупкая. Но надежда. Я протянул руку и осторожно, едва касаясь, накрыл его ладонь своей. Он не отдернул. Он не сжал в ответ. Но он не отдернул. Это было что-то.

***

Монастырь встретил нас тишиной. Обычно здесь всегда шумно — Джей что-то чинит и ругается, когда ток бьет его в очередной раз, Ния спорит с Ллойдом о тактике, Кай гоняет всех на тренировках, а Ву где-то в тени пьет чай и улыбается своей загадочной улыбкой. Сегодня было тихо. Слишком тихо. Зейн посадил вертолет на площадку за монастырем. Мы вышли. Кай не двигался, и Ллойд с Джеем помогли ему выйти — осторожно, почти нежно, будто он мог разбиться от любого резкого движения. Я шел рядом. Повсюду. Ни на шаг не отставал. Потому что я обещал. Потому что это было единственное, что я мог сделать. Внутри нас встретил Ву. Он стоял в главном зале, в своем обычном одеянии, с чашкой чая в руках. Его лицо было спокойным — как всегда. Но я видел. Видел, как его глаза сузились, когда он посмотрел на нас. Как его пальцы сжали чашку чуть сильнее обычного. Мастер Ву видел многое. Слишком многое. Он знал, что не всегда можно победить. Что иногда проигрыш — это не смерть. Что иногда проигрыш — это нечто худшее. — Отнесите его в комнату, — сказал Ву тихо. — Коул, ты останешься с ним. Не вопрос. Утверждение. Он знал. Он всегда знал. Я кивнул. Ллойд и Джей повели Кая в его комнату. Я шел за ними. Комната Кая была... обычной. Беспорядок на столе, тренировочная форма на стуле, пара мечей на стене. Постеры с драконами. Книги по истории огня, которые он читал, но никогда не признавался. Все было на своих местах. Кроме него. Он не был на своем месте. Они уложили его на кровать. Он не сопротивлялся. Просто лег, уставившись в потолок. Все тот же взгляд. Та же пустота. — Спасибо, — сказал я Ллойду и Джею. — Дальше я сам. Они переглянулись. Хотели что-то сказать. Спорить. Предложить помощь. Но они ушли. Потому что они понимали — сейчас никто, кроме меня, не может ему помочь. Я сел на стул рядом с кроватью. Близко. Очень близко. — Я здесь, — сказал я. — Я никуда не уйду. Кай не ответил. Но его дыхание чуть изменилось. Стало глубже. Спокойнее. Может быть, мне просто казалось. Может быть, я хотел верить. Но я верил. Потому что это было все, что у меня осталось.