Пепельный круг: Бремя свидетеля

Ночь была долгой. Я сидел на стуле, смотрел на Кая и не спал. Не потому, что не хотел — я был вымотан до предела. Мое тело кричало о сне, о покое, о том, чтобы просто закрыть глаза и забыться. Но я не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел. Склад. Босс. Грязные руки, тянущиеся к Каю. Его лицо — искаженное болью, унижением, страхом. Его глаза, смотрящие на меня сквозь толпу тел. "Прости". Я не мог спать. Поэтому я смотрел на него. Он спал? Я не был уверен. Его глаза были закрыты, дыхание ровное, но иногда его веки подрагивали, и по лицу пробегала судорога — как будто он видел что-то внутри себя, что-то, от чего хотел проснуться, но не мог. Кошмары. У него будут кошмары. У меня тоже. Где-то за окном ухала сова. Ветер шуршал листвой. Монастырь жил своей ночной жизнью — где-то скрипели половицы, где-то капала вода в чайной Ву. А я сидел и думал. Думал о том, что будет дальше. Кай не мог оставаться таким. Он не мог оставаться пустым. Но как вернуть его? Как достучаться? Как заставить поверить, что он не сломан навсегда? Что я не смотрю на него с отвращением? Что я... что я все еще... что я... Я не мог закончить мысль. Слишком больно. Слишком страшно. Потому что если я признаю это вслух — даже в собственной голове — значит, это станет реальным. А реальность была слишком уродливой. Слишком жестокой. Я любил его. Любил до того, как все это случилось. Может быть, даже раньше, чем понял это. Любил его огонь, его упрямство, его глупую самоуверенность, его способность гореть так ярко, что казалось — ничто в мире не сможет погасить это пламя. Но что-то погасило. Что-то — и это "что-то" был я — залило его пеплом. Теперь он был холодным. Темным. Пустым. Из-за меня. Я не мог себе этого простить. Но я должен был жить с этим. Должен был быть рядом. Должен был помочь ему найти свой огонь снова. Даже если этот огонь обожжет меня. Особенно если обожжет. Я заслужил.

***

Утром — на самом рассвете, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев — Кай пошевелился. Я заметил это сразу — его пальцы дернулись, сжали простыню. Веки дрогнули. Он открыл глаза. И посмотрел на меня. Впервые за все это время — не сквозь, а на. В его взгляде не было узнавания. Не было тепла. Но была... попытка. Слабая, хрупкая, почти незаметная. Попытка понять, кто я. Где он. Что происходит. — Кай, — сказал я тихо. — Доброе утро. Он моргнул. Один раз. Два. — Коул? — его голос был хриплым, надорванным. Как у человека, который долго молчал. Или долго кричал. — Я здесь, — сказал я. — Мы дома. Ты в безопасности. Он посмотрел на потолок. На стены. На окно, в котором виднелось розовеющее небо. — Как... — он запнулся. Сглотнул. — Как долго? — Около суток, — ответил я. — Зейн нашел нас вчера вечером. Кай замолчал. Я видел, как его глаза бегают по комнате — останавливаются на знакомых вещах, узнают, цепляются за них, как за спасательный круг. — Они... — он снова запнулся. — Они все знают? Я понял, о чем он спрашивает. Не о команде. Не о Ву. О... о том, что произошло. О том, что он делал. О том, через что ему пришлось пройти. — Они знают, что было плохо, — сказал я осторожно. — Деталей нет. Он закрыл глаза. Выдохнул. Долго. Тяжело. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Повисла тишина. Я хотел что-то сказать. Что-то правильное. Что-то, что могло бы облегчить его боль. Но все слова казались фальшивыми. Пустыми. Бесполезными. Поэтому я просто сидел. И ждал. — Коул, — сказал он вдруг, не открывая глаз. — Ты... ты в порядке? Я замер. Он спрашивал меня? После всего, через что он прошел, он спрашивал, в порядке ли я? — Я в порядке, — сказал я. Легко. Слишком легко. — Не беспокойся обо мне. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Впервые за все время — по-настоящему. Глубоко. До самого дна. — Ты врешь, — сказал он. — Твои руки. Я опустил взгляд на свои руки. Содранные костяшки. Кровь под ногтями. Кожа на запястьях, содранная наручниками, покрасневшая, воспаленная. — Это ерунда, — сказал я. — Заживет. — Не в руках дело, — он смотрел на меня, и в его глазах что-то мелькнуло. Что-то похожее на... беспокойство? — Я вижу. Ты... ты тоже там был. Не так, как я. Но был. Я отвернулся. Не мог смотреть на него. Потому что если бы я продолжал смотреть, я бы сломался. Я бы разревелся, как маленький ребенок. Я бы рассказал ему все — про свой страх, про свою беспомощность, про свою ненависть к себе за то, что не смог его защитить. А он не должен был это слышать. Не сейчас. Ему и так было слишком тяжело. — Коул, — его голос был тихим. Настойчивым. — Посмотри на меня. Я не мог. — Пожалуйста. И я посмотрел. В его глазах не было пустоты. Не было боли. Не было отчаяния. Была... просьба. — Ты не виноват, — сказал он. — Ты слышишь? Это не твоя вина. Я сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Это моя вина, — прошептал я. — Если бы я не попался... если бы я был сильнее... если бы я... — Если бы ты был сильнее, они бы убили тебя, — перебил он. — И я бы... я бы не смог с этим жить. Так что... — он запнулся. Сглотнул. — Так что, наверное, это лучший вариант. Из плохих. Лучший вариант из плохих. Я не знал, смеяться мне или плакать. Он называл это "лучшим вариантом". Он позволял им делать с собой это — и называл это "лучшим вариантом". — Кай, — мой голос дрожал. Я не мог это контролировать. — Ты не должен был... — Знаю, — перебил он. — Но я сделал. И я сделал бы это снова. Потому что ты... — он замолчал. Отвернулся к стене. — Потому что ты того стоишь. Я не знал, что сказать. Что можно сказать на это? "Спасибо"? Слишком мало. "Прости"? Слишком поздно. "Я люблю тебя"? Слишком страшно. Поэтому я просто протянул руку и осторожно, невесомо, положил ее на его плечо. Он вздрогнул. Я почувствовал, как его мышцы напряглись под моими пальцами — инстинктивная реакция на прикосновение. На любое прикосновение. Но он не отстранился. — Я здесь, — сказал я. — Я никуда не уйду. Он закрыл глаза. Его дыхание сбилось, потом снова выровнялось. — Знаю, — прошептал он. — Знаю.

***

День тянулся медленно. Кай почти не разговаривал. Большую часть времени он лежал, глядя в потолок. Иногда закрывал глаза — то ли спал, то ли просто прятался от реальности. Я сидел рядом. Все время рядом. Ния приносила еду. Кай не ел. Я тоже не мог — кусок в горло не лез. Ния посмотрела на меня с тревогой, но ничего не сказала. Просто оставила поднос и ушла. Ллойд заходил несколько раз. Спрашивал, не нужно ли что-нибудь. Я качал головой. Он кивал и уходил. Джей пытался заглянуть — я видел его тень под дверью, слышал его нервное дыхание. Но он не входил. Может быть, Ллойд попросил его не беспокоить. Может быть, он сам понял. Зейн зашел один раз. Сказал, что сканирование не выявило физических угроз. Сказал, что мы можем обратиться к нему в любой момент, если захотим поговорить. Он не спрашивал, что случилось. Он знал, что мы не готовы говорить. Мастер Ву не заходил. Но я знал, что он где-то рядом. Чувствовал его присутствие. Спокойное, тяжелое, как камень. Он ждал. Он всегда умел ждать. Вечером Кай заговорил. Не о том, что случилось. Не о бандитах. Не о... о том, что он делал. Он заговорил о прошлом. — Помнишь, как мы впервые встретились? — спросил он, не глядя на меня. — В монастыре. Ты был таким... большим. И серьезным. Я думал, ты робот. Я почти улыбнулся. — А я думал, ты зазнайка. — Я и был зазнайкой, — уголок его губ дернулся. Почти улыбка. Почти. — Думал, что я самый крутой, что огонь — это лучшее, что может быть. А потом ты поднял полмонастыря одной рукой, и я понял, что ошибался. — Ты никогда не ошибался, — сказал я. — Ты просто... был молодым. — Я и сейчас молодой, — он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень прежнего огня. Тень. — Но не такой глупый. — Ты никогда не был глупым, — сказал я. — Горячим — да. Импульсивным — да. Но не глупым. Он усмехнулся. Коротко. Сухо. Но это была усмешка. — Горячим, — повторил он. — Был. Слово "был" повисло в воздухе, тяжелое, как свинец. Был горячим. А теперь? Теперь он был холодным. Пепел. Я ненавидел это слово. — Ты все еще горячий, — сказал я. — Огонь не гаснет просто так. Он посмотрел на свою руку. На пальцы, которые раньше могли зажечь пл амя одним щелчком. — Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим.

***

Ночью Каю приснился кошмар. Я не спал — как и прошлой ночью — и услышал, как его дыхание изменилось. Стало быстрым, поверхностным. Он начал метаться на кровати, бормотать что-то нечленораздельное. — Нет... — прошептал он. — Не надо... пожалуйста... не... Его лицо исказилось. Пот выступил на лбу. Он сжал простыню так сильно, что костяшки побелели. — Кай, — я встал, наклонился над ним. — Кай, проснись. Это сон. Ты в безопасности. Он не слышал. Он был там — на складе, в темноте, среди них. — Не трогайте его... — его голос сорвался на крик. — Оставьте его! Оставьте Коула в покое! Мое сердце сжалось. Даже в кошмаре — даже в самом страшном кошмаре — он думал обо мне. Он защищал меня. Всегда. — Кай! — я взял его за плечи. Осторожно, но твердо. — Проснись! Он дернулся, вскинул руку — защитный жест, готовность драться. Его кулак ударил меня в грудь. Не сильно — сил почти не было. Но больно. Я не отпустил. — Кай, это я. Коул. Ты дома. Ты в безопасности. Они ушли. Открой глаза. Он открыл. Расширенные зрачки. Белки, налитые кровью. Страх. Такой дикий, животный страх, что у меня все внутри перевернулось. Он смотрел на меня, но не видел. Не узнавал. — Коул? — его голос дрожал. — Коул, ты... ты живой? — Живой, — сказал я. — Целый. Я здесь. Он выдохнул. Шумно. Судорожно. И рухнул обратно на подушку, закрывая лицо руками. Его плечи затряслись. Он плакал. Снова. Я сел на край кровати и осторожно, спрашивая разрешения каждым движением, обнял его. Он не оттолкнул. Наоборот — вцепился в меня, как утопающий в спасательный круг. Его пальцы впились в мою спину, его лицо уткнулось в мою грудь, и он плакал — тихо, надрывно, выплакивая всю боль, весь страх, весь ужас, которые накопились внутри. Я держал его. Я держал его, и чувствовал, как дрожит его тело. Как бьется его сердце — слишком быстро, слишком громко. Как его дыхание сбивается и восстанавливается, сбивается и восстанавливается. Я держал его. И ничего не говорил. Потому что слов не было. Потому что никакие слова не могли сделать это лучше. Только присутствие. Только тепло. Только обещание, что я никуда не уйду. Он плакал долго. Потом его всхлипы стали тише. Дыхание — ровнее. Он устал. Он истощил себя. Но он не отпускал меня. И я не отпускал его. Мы сидели так — обнявшись в темноте — и ждали рассвета.

***

Утром он отпустил меня. Не резко. Не внезапно. Просто его хватка ослабла, и он отодвинулся, вытирая лицо рукавом. — Прости, — сказал он хрипло. — Я... я не должен был... — Не извиняйся, — перебил я. — Никогда не извиняйся за это. Он посмотрел на меня. Глаза красные, опухшие. Но в них уже не было пустоты. Была... усталость. И боль. И еще что-то — что-то, что я не мог разобрать. — Ты не спал всю ночь? — спросил он вдруг. Я промолчал. — Коул. — Я спал, — соврал я. — Ты ужасный лжец, — он покачал головой. — Иди спать. Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал я. — И я не уйду. — Коул... — Я сказал, — мой голос стал тверже. — Не уйду. Он замолчал. Посмотрел на меня долгим взглядом — изучающим, оценивающим. Потом вздохнул. — Упрямый, как камень, — пробормотал он. — Только не говори, что это не соответствует моей стихии, — ответил я. Он фыркнул. Почти рассмеялся. Почти. Это был прогресс. Маленький. Хрупкий. Но прогресс.

***

На третий день Ву позвал меня. Я не хотел оставлять Кая, но он сказал, что Ния посидит с ним, и что разговор важный. — Иди, — сказал Кай. — Я не сломаюсь за полчаса. Я не был в этом уверен. Но Ву не звал просто так. Я нашел его в чайной — маленькой комнате с низким столиком и окном, выходящим в сад. Он сидел на подушке, разливая чай по чашкам. — Садись, Коул, — сказал он, не оборачиваясь. Я сел. Ву пододвинул ко мне чашку. Я взял ее. Чай был горячим — почти обжигающим. Но я не чувствовал жара. Мои ладони привыкли к большему. — Как он? — спросил Ву. Я задумался. Как ответить? — Живой, — сказал я наконец. — Это главное. — Не главное, — Ву посмотрел на меня. Его глаза — старые, мудрые, видевшие слишком много — смотрели внимательно. Сочувственно. — Главное — вернется ли он к нам. Полностью. Я опустил взгляд в чашку. — Я не знаю, — признался я. — Он... он изменился. Он пустой. Иногда мне кажется, что его нет внутри. Иногда — что он есть, но спрятался. Где-то глубоко. Я не знаю, как его достать. Ву кивнул. Как будто ожидал этого. — А ты? — спросил он. — Что — я? — Ты изменился? Я замер. — Я... — я не знал, что сказать. Изменился ли я? Конечно, изменился. Как можно остаться прежним после такого? — Я чувствую, — продолжил Ву, — что ты носишь в себе тяжесть. Не свою. Его. Ты пытаешься нести его боль, его страх, его вину. Но это не твое. — Это мое, — возразил я. — Это я виноват. — В чем? — Ву поднял бровь. — В том, что тебя схватили? В том, что тебя использовали как рычаг? В том, что ты не смог защитить его? Коул, ты был прикован. У тебя был скотч на рту. Что ты мог сделать? Я молчал. Потому что он был прав. — Я мог умереть, — сказал я тихо. — Если бы я умер, ему не пришлось бы... — Если бы ты умер, он бы тоже умер, — перебил Ву. — Потому что они убили бы его следом. Или он убил бы себя сам, из чувства вины. Ты это понимаешь? Я не думал об этом. — Вы оба живы, — продолжил Ву. — Это самое главное. Все остальное — вопрос времени и усилий. Вы оба нуждаетесь в исцелении. И ты — не меньше, чем он. Я покачал головой. — Я в порядке. — Ты врешь мне, Коул, — в голосе Ву прозвучала сталь. — Ты не спал трое суток. Ты почти не ел. Ты сидишь у его постели, как привязанный, и не позволяешь себе расслабиться ни на секунду. Это не "в порядке". Это — отрицание. Я сжал чашку так сильно, что она могла треснуть. — Если я расслаблюсь, — сказал я сквозь зубы, — если я позволю себе устать, если я позволю себе сломаться... кто тогда будет держать его? — Ты думаешь, он хочет, чтобы ты разрушал себя ради него? — Ву наклонился вперед. — Ты думаешь, ему станет легче, если он увидит, как ты таешь на глазах? Я не ответил. — Коул, — голос Ву смягчился. — Ты — Мастер Земли. Твоя сила — не только в камнях. Она в устойчивости. В терпении. В умении ждать. Но даже земля нуждается в отдыхе. Даже камни дают трещины. Ты человек. Ты имеешь право на слабость. — Нет, — сказал я. — Не сейчас. Ву посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул. — Ты такой же упрямый, как он, — сказал он. — Это погубит вас обоих. Он отодвинул чашку и встал. — Я не буду тебя уговаривать, — сказал он. — Ты должен принять решение сам. Но помни: ты не сможешь помочь ему, если разрушишь себя. Ты должен быть сильным. Но сила — не в том, чтобы никогда не падать. Сила — в том, чтобы подниматься после падения. Он вышел. Я остался один с остывшим чаем и тысячей мыслей в голове.

***

Я вернулся в комнату Кая. Ния сидела на стуле, читала ему книгу вслух — какую-то старую легенду о драконах. Кай лежал с закрытыми глазами, но не спал — я видел, как его веки подрагивают. Ния подняла голову, когда я вошел. — Все нормально? — спросила она тихо. Я кивнул. Она встала, положила книгу на стол. — Я принесу чай, — сказала она и вышла. Я сел на стул, который освободила Ния — ближе к кровати. — О чем говорил Ву? — спросил Кай, не открывая глаз. — О тебе, — сказал я. — О том, что я должен отдыхать. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. — Он прав, — сказал Кай. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо за комплимент. — Не за что, — он усмехнулся. Снова — почти усмешка. — Коул, правда. Иди поспи. Я не сбегу. — Я знаю, — сказал я. — Но я не хочу спать. — Ты боишься кошмаров, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Я промолчал. — Я тоже, — сказал он тихо. — Но мы не можем не спать вечно. Он был прав. Черт бы побрал его правоту. — Ложись, — сказал он, указывая на пустую половину кровати. — Здесь. Тогда ты будешь рядом. И если кому-то из нас приснится кошмар, второй разбудит. Я замер. Это было... Это было слишком. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком... — Коул, — его голос стал мягче. — Я не кусаюсь. — Я знаю, — сказал я. — Я... я просто... — Я знаю, — повторил он. — Я тоже боюсь. Но мы справимся. Вместе. Я смотрел на него. На его бледное лицо, на темные круги под глазами, на его растрепанные рыжие волосы. Он выглядел таким... хрупким. Таким человечным. Мастер огня. Повелитель пламени. Хрупкий, как стекло. Я лег рядом с ним. Осторожно. Не прикасаясь. Оставляя пространство. Он повернулся на бок, лицом ко мне. Его глаза смотрели на меня в полумраке. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что остался. За то, что не бросил. За то, что... — он запнулся. — За то, что не смотришь на меня как на... — Как на что? — спросил я, когда пауза затянулась. — Как на грязного, — закончил он. Его голос дрожал. Мое сердце разорвалось. — Кай, — я не сдержался. Я протянул руку и коснулся его щеки. Осторожно. Нежно. — Ты не грязный. Ты слышишь? Это они грязные. Они. Не ты. Никогда. Он закрыл глаза. Его губы дрожали. — Я позволил им... — Ты спас мне жизнь, — перебил я. — Ты спас мне жизнь, Кай. Запомни это. Все остальное — не важно. Он открыл глаза. В них блестели слезы. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я знаю, — сказал я. — Это единственное, что имеет значение. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом его рука легла на мою — ту, что лежала на его щеке. Он сжал мои пальцы. — Ты слишком хорош для меня, — прошептал он. — Нет, — сказал я. — Это ты слишком хорош для всех нас. Он не ответил. Но он не отпустил мою руку. Мы лежали так — лицом к лицу, держась за руки — и смотрели друг на друга. Внутри меня что-то шевельнулось. Что-то теплое. Что-то, что я пытался похоронить под слоем камня и земли. Надежда. Маленькая, хрупкая, почти незаметная. Но надежда. Мы выберемся. Мы найдем выход из пепла. Вместе.

***

Я закрыл глаза. Не потому, что хотел спать — мое тело вопило о сне, но разум отчаянно сопротивлялся. Я закрыл глаза, потому что не мог больше смотреть на него. Потому что если бы я продолжал смотреть, я бы сказал что-то, что не должен был говорить. Что-то, что было бы слишком рано. Слишком страшно. Слишком... честно. Я люблю тебя. Три слова, которые могли бы все разрушить. Или все спасти. Я не знал. И боялся узнать. Поэтому я закрыл глаза и притворился, что засыпаю. Но вместо темноты я снова увидел склад. Босс. Его улыбку. Кая на коленях. Я сжал челюсть так сильно, что зубы заскрипели. — Коул, — голос Кая вырвал меня из видения. — Ты здесь. Я здесь. Мы дома. Дыши. Я открыл глаза. Он смотрел на меня. Спокойно. Твердо. — Дыши, — повторил он. — Со мной. Вдох. Я вдохнул. — Выдох. Я выдохнул. — Еще. Я слушался его, как ребенка. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Постепенно мое сердце перестало колотиться. Дыхание выровнялось. — Хорошо, — сказал он. — Теперь спи. Я посторожу. — Ты не можешь... — Могу, — перебил он. — Ты сторожил меня три дня. Теперь моя очередь. Я хотел возразить. Но сил не было. Совсем. Мои веки тяжелели. Тело, наконец, получило разрешение на отдых и начало отключаться, одно за другим. — Кай, — прошептал я, уже проваливаясь в сон. — Я... — Знаю, — сказал он. — Спи. Я не успел спросить, что именно он знает. Сон накрыл меня, как одеяло. Но в этот раз — в первый раз за все это время — мне ничего не приснилось. Ни склада. Ни Босса. Ни Кая на коленях. Только темнота. Тихая. Спокойная. Пустая. Я спал. А когда проснулся, первое, что увидел — его лицо. Он смотрел на меня. Ждал. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — ответил я. Солнце светило в окно. Птицы пели где-то в саду. Где-то в доме звенела посуда — Ния готовила завтрак. Обычное утро. Впервые за много дней — обычное. Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. Не широко. Не ярко. Но улыбнулся. И в этой улыбке была искра. Маленькая. Тлеющая. Но живая. Огонь не погас. Он просто затаился. Ждал. Как и я. Мы оба ждали.

***

Дни превращались в недели. Кай медленно возвращался. Не сразу. Не легко. Он все еще вздрагивал от резких звуков, избегал прикосновений (кроме моих), подолгу смотрел в одну точку, не говоря ни слова. Но он начал есть. Начал выходить из комнаты. Начал разговаривать — сначала со мной, потом с Нией, потом с остальными. Он не рассказал им, что случилось. И они не спрашивали. Это было наше. Наше и ничье больше. Мы говорили об этом только ночью — когда оставались вдвоем, когда темнота скрывала наши лица, когда слова давались легче. Он рассказывал мне, что чувствовал. Как ненавидел себя. Как хотел умереть — в какой-то момент, в самый разгар, он хотел просто перестать существовать, лишь бы не чувствовать больше эту грязь. А я слушал. И держал его за руку. А потом я рассказывал ему, что чувствовал я. Как ненавидел себя за то, что не мог защитить. Как хотел разорвать наручники, даже если бы это стоило мне рук. Как проклинал свою беспомощность. И он слушал. И держал меня за руку. Мы исцеляли друг друга. Медленно. Болезненно. Но исцеляли. Огонь и Земля. Там, где огонь выжигал боль, земля давала новую почву. Там, где земля трескалась от напряжения, огонь согревал, возвращал к жизни. Мы были разными. Мы были двумя половинками одного целого. И, может быть, именно поэтому мы выжили. Потому что у нас был друг у друг.

***

Прошел месяц. Кай сидел на крыше монастыря, смотрел на закат. Я поднялся к нему. — Тренировка окончена, — сказал я. — Ллойд ищет тебя. — Пусть ищет, — ответил он, не оборачиваясь. — Я хочу побыть один. Я сел рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. — Тогда я тоже хочу побыть один, — сказал я. — Но с тобой. Он повернул голову. Посмотрел на меня. В его глазах горел закат — оранжевый, красный, золотой. — Знаешь, — сказал он вдруг. — Я боялся, что никогда больше не смогу... Он замолчал. Подбирал слова. — Что никогда не смогу зажечь огонь, — закончил он. — Внутри. Снаружи. Нигде. — И как? — спросил я. Он протянул руку ладонью вверх. Секунду ничего не происходило. Потом — маленькая искра. Маленькое пламя затанцевало на его пальцах. Оно было крошечным. Почти незаметным. Оно дрожало и колебалось, как будто могло погаснуть в любой момент. Но оно горело. — Это... — прошептал я. — Кай, это... — Знаю, — он улыбнулся. Впервые за месяц — по-настоящему. — Маленький шаг. — Огромный шаг, — поправил я. Он сжал пальцы, и пламя погасло. — Еще нестабильно, — сказал он. — Но оно есть. Огонь вернулся. — Он никогда не уходил, — сказал я. — Он просто ждал. Кай посмотрел на меня. Долго. Внимательно. — Ты слишком много на меня смотришь, — сказал он. — Ты слишком много на меня смотришь, — парировал я. Он фыркнул. — Идиот. — Сам идиот. Мы замолчали. Закат догорал. Небо становилось темно-синим, почти черным. Первые звезды зажигались над нашими головами. — Коул, — сказал Кай тихо. — М? — Спасибо. Я повернулся к нему. — За что опять? — За то, что был рядом, — сказал он. — За то, что не бросил. За то, что смотрел на меня не как на... — он запнулся. — Не как на сломанного. — Ты не сломан, — сказал я. — Ты потрескался. Как земля после засухи. Но трещины можно залечить. Нужно только время и... вода. Он усмехнулся. — И вода? А ты тут при чем? Ты же земля. — Я при том, что земля без воды превращается в пустыню, — сказал я. — А Ния — вода. Но она не всегда может быть рядом. Иногда земле приходится искать другие источники. — И какие? — спросил он. Я не ответил. Вместо этого я протянул руку и осторожно, спрашивая разрешения, коснулся его пальцев. Он не отдернул. Я переплел свои пальцы с его. — Этот, — сказал я. — Тепло. Огонь. Ты — мой источник. Он смотрел на наши переплетенные руки. Потом перевел взгляд на мое лицо. — Коул, — его голос дрожал. — Ты... ты знаешь, что говоришь? — Знаю, — сказал я. — Я знаю это уже давно. Я просто боялся сказать. — Боялся чего? — Что ты не захочешь слышать. Что я тебе противен. Что... что из-за того, что случилось... — Заткнись, — перебил он. Его голос стал твердым. — Никогда не говори, что ты мне противен. Ты единственный, кто... — он замолчал. Сглотнул. — Ты единственный, кто делает меня живым. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. И в этот момент — в этот самый момент — я понял, что пепел, который оседал на нас все эти недели, начал сдуваться. Под пеплом тлел уголь. Маленький. Горячий. Живой. И мы оба видели его. — Кай, — сказал я. — Я... — Я знаю, — перебил он. — Я тоже. Я просто... не могу еще. Не сейчас. Дай мне время. Я кивнул. — Я подожду, — сказал я. — Я умею ждать. Я — земля. Он улыбнулся. Той самой улыбкой — настоящей, теплой, живой. — Знаю, — сказал он. — Поэтому я тебя и... Он не закончил. Но и не нужно было. Я понял. Мы сидели на крыше, держ ась за руки, и смотрели на звезды. Внутри меня что-то отпустило. Тяжесть, которую я носил все это время — груз вины, страха, отчаяния — стала чуть легче. Не исчезла. Не растаяла. Но стала легче. Потому что я был не один. Потому что он был здесь. Потому что мы оба были живы. И это было главное.