Часть 18 Осквернение
Возвращение Омеги в седьмой сектор напоминало приближение ледяной, разрушительной бури. Он ворвался в подземный комплекс взвинченным и по-настоящему разъяренным: на поверхности его привычные, выверенные маршруты едва не сорвались из-за внезапно активизировавшихся ищеек «Дома Очага». Доктор прекрасно понимал, что пока прямых улик против него нет, и он остается лишь одним из многих подозреваемых в этом масштабном расследовании. Но сам факт того, что какая-то тварь посмела путаться у него под ногами и следить за его передвижениями, приводил его извращенный, гениальный разум в бешенство.Эту скопившуюся, ядовитую ярость Омега принес прямиком в изолятор, где Феофан, только-только перебинтованный маленьким клоном, пытался сохранить крупицы сознания.Металлическая дверь со свистом отлетела в стену, и высокая, зловещая фигура Второго Предвестника заполнила собой все пространство тесной камеры. По одному лишь рваному, тяжелому дыханию Доктора банкир мгновенно понял — наступил самый страшный час за все две недели его удушающего плена. Омега не собирался задавать вопросы или проводить расчеты; ему нужен был абсолютный, варварский выход для его кипящей злости.Шаг Доктора был медленным, хищным, не оставляющим ни единого шанса на спасение.
— Твои преданные псы на поверхности перевернули всю столицу, Делец..
Леденящим, глухим шепотом произнес Омега, хватая Феофана за волосы и с силой вжимая его затылком в холодную сталь стены.Банкир судорожно выдохнул через сжатые зубы, когда дикая, ослепляющая боль от потревоженной лодыжки прошила все тело, но упрямо заставил себя смотреть прямо в темные прорези маски своего мучителя.
— Они... найдут тебя, Зандик..
Иссушенным, сорванным хрипом отозвался Панталоне, отказываясь умолять о пощаде.
Ответом на его непокорность стал резкий, оглушительный удар наотмашь. Феофана отбросило на пол, во рту мгновенно разлился металлический вкус крови, а сознание на секунду помутилось. Прежде чем он успел прийти в себя, Омега навис сверху, намертво прижимая его измученное тело к стальным плитам. Жесткие пальцы в кожаных перчатках мертвой хваткой сжали челюсть банкира, вынуждая открыть рот, и Доктор впился в его губы грубым, глубоким и удушающим поцелуем. Феофана захлестнула волна дикой, первобытной тошноты: ему было невыносимо, до одурения противно каждое прикосновение этой твари, каждый выдох Омеги в его лицо ощущался как яд.Чужие ладони, не знающие жалости, начали собственнически, оскверняюще скользить по телу банкира, с силой сминая бёдра и грубо оглаживая другие части тела, словно Омега ставил клеймо на своей личной собственности. Надвинув маску пониже, Доктор хищно склонился над измученным мужчиной, с силой впиваясь в его искусанные губы глубоким, удушающим поцелуем, который на вкус отдавал железом.
— Ты доигрался... "Делец"..
Дальше дверь в комнату закрылась на автоматический замок, и несколько часов подряд из комнаты выходили громкие всхлипы и стоны.Когда кошмар наконец подошёл к концу, Омега поднялся и небрежно затянул ремень, поправляя свой безупречный белый халат. Он посмотрел сверху вниз на неподвижное, изломанное тело мужчины холодным, равнодушным взглядом учёного, завершившего тяжёлый "эксперимент"
— Ты сам виноват, сам провоцируешь своими действиями, вини только себя в этом.
Дверь за ним захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком, погружая камеру в звенящую темноту и оставляя пленника наедине с его персональным адом. Феофан остался сидеть на ледяном, промерзшем полу, поджав под себя покалеченную ногу и судорожно обняв руками собственные колени. Его тело крупно, непрерывно дрожало, а по бледным щекам нескончаемым потоком катились жгучие, безмолвные слезы.Его тошнило от самого себя, от этого липкого, невидимого налёта чужих прикосновений, который въелся под кожу и, казалось, пах гнилью и лабораторным спиртом. Делец Снежной, всегда бывший образцом безупречности, чистоты и высокомерия, теперь чувствовал себя растоптанным, оскверненным животным, которого лишили последнего права на собственное тело. Он лихорадочно, до кровавых царапин скреб ногтями свои плечи и бёдра, пытаясь содрать, смыть этот призрачный след чужих перчаток, но ощущение тотального загрязнения лишь сильнее удушало его.
— Я мерзкий... Отвратительный... Грязь.. Грязь..
Этот тихий, иссушенный шёпот раз за разом срывался с его потрескавшихся губ в пустоту камеры, пока Феофан задыхался от собственной беспомощности и невыносимого, пожирающего изнутри стыда.
