nothing hurts like time

      Уснуть так и не получилось.       Панталоне лежал в темноте, раздраженно глядя в потолок и уже в который раз пытаясь убедить себя, что проблема исключительно в болящем носу, неудобном положении и слишком крепком кофе, который кто-то из сегментов принес ему ближе к вечеру.       Это точно не имело никакого отношения к Омеге. И уж тем более – к тому, как чужие пальцы несколько часов назад скользнули вдоль его щеки.       Панталоне резко выдохнул сквозь зубы и потянулся к прикроватной тумбе, где лежали сигареты. Пусто.       Он раздраженно прикрыл глаза. Разумеется. Сегменты в последние недели начали изымать сигареты с почти религиозным фанатизмом, будто искренне верили, что способны компенсировать десятилетия никотина простым воровством портсигаров, еще и слуг, видимо, так запугали, что те на все просьбы Панталоне бледнели и мотали головами в отказе.       Панталоне медленно сел на кровати.       Грудь тут же неприятно потянуло, но сейчас это раздражало куда меньше, чем собственное тело, решившее внезапно начать реагировать на вещи, которые оно обязано было игнорировать.       Это было нелепо. Просто смешно.       Он пережил смерть Зандика, сделку с его сегментом, пересадку легких и несколько недель восстановления только для того, чтобы теперь лежать без сна и вспоминать, как у Омеги выглядели руки без перчаток.       Панталоне тихо выругался себе под нос. Перед глазами слишком отчетливо всплывали детали, на которые он раньше вообще не обращал внимания: тонкие пальцы, голубоватые вены под бледной кожей запястья, расстегнутый ворот рубашки, и чужое тело так возмутительно близко. Хуже всего было то, что воспоминание не вызывало привычного раздражения.       Наоборот.       Где-то внутри медленно, мучительно горячо скручивалось что-то совсем другое.       Панталоне резко поднялся с кровати и почти сразу поморщился от боли.       – Прекрасно, – мрачно пробормотал он. – Просто замечательно.       Он перебрался в кабинет и попытался отвлечься работой.       Сделать это оказалось сложнее, чем ожидалось. Даже дойти туда пришлось почти тайком – Панталоне двигался по темным коридорам медленно и осторожно, стараясь не задеть ни одну скрипучую половицу. В последние недели сегменты выработали совершенно нездоровую привычку появляться рядом всякий раз, когда он пытался нарушить предписанный режим, и сейчас у него не было ни малейшего желания выслушивать очередную лекцию о пользе сна.       Кабинет встретил его знакомым полумраком. Панталоне включил настольную лампу и медленно опустился в холодное кресло.       Здесь все оставалось таким, каким он помнил еще до болезни: тяжелые портьеры, стопки документов на столе и едва уловимый запах табака, въевшийся в дерево, книги и обивку кресел. Сегменты могли сколько угодно охотиться за его сигаретами, но вытравить этот запах из комнаты было невозможно.       Панталоне медленно опустился в кресло и прикрыл глаза. Здесь не пахло лекарствами, не пахло бинтами, антисептиками и чужой тревогой. Ничего не напоминало о том, что совсем недавно он лежал между жизнью и смертью, а каждый вдох давался с таким трудом, будто собственное тело постепенно забывало, как это делается.       В кабинете он снова чувствовал себя человеком и принадлежал только себе.       Эта мысль неожиданно отозвалась внутри тупой усталостью.       Панталоне провел ладонью по лицу и открыл первую попавшуюся папку с документами. Цифры расплывались перед глазами. Он перечитал одну и ту же строчку трижды, так и не поняв ее смысла, потому что мысли с упорством душевнобольного возвращались к одному и тому же.       Перед глазами снова и снова возникал Омега – не тот раздражающий, самодовольный сегмент, который без спроса занимал его комнаты и спорил с ним по любому поводу, а тот, каким Панталоне увидел его несколькими часами ранее. Он вспоминал осторожное прикосновение к собственному лицу, сосредоточенный взгляд, с которым тот осматривал его разбитый нос, и тихое заботливое «болит?», сказанное таким тоном, будто для него это было очень важно. В памяти не осталось ничего особенного – ни откровенности, ни намека на флирт, ни хотя бы одного жеста, который можно было бы истолковать неправильно. Такая реакция Панталоне на заботу была просто унизительной.       Он раздраженно провел ладонью по лицу, чувствуя, как внутри медленно нарастает почти злое напряжение.       Ему под пятьдесят, он Предвестник Фатуи, один из богатейших людей Снежной, человек, переживший половину политических кризисов континента, а ведет себя как подросток, впервые увидевший красивого врача.       Мысль оказалась настолько чудовищной, что Панталоне едва не застонал вслух.       Еще через десять минут он окончательно сдался.       Раздражение, бессонница и собственные мысли превратились в невыносимую смесь, от которой начинало буквально зудеть под кожей. Панталоне с мрачной обреченностью человека, вынужденного заниматься чем-то глубоко унизительным, отложил документы в сторону, проверил, закрыта ли дверь, и скользнул рукой под пояс пижамных брюк.       Это должно было решить проблему.       По крайней мере, обычно работало именно так.       Панталоне прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-нибудь, кроме происходившего несколькими часами ранее, но сознание, будто издеваясь, снова и снова подсовывало ему одно и то же.       – Архонты…       Он резко выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается смесь стыда и отчаяния.       Проблема была не в возбуждении, а в том, что его тело совершенно очевидно реагировало не на прикосновение как таковое.       А на Омегу.       Осознание оказалось настолько неприятным, что Панталоне мгновенно убрал руку, будто обжегшись о собственные мысли, и несколько секунд просто сидел неподвижно, тяжело дыша и глядя куда-то в темноту за столом, а потом коротко и очень устало рассмеялся.       – Катастрофа.       Где-то за дверью тихо скрипнула половица, а потом послышались шаги – медленные и знакомые. Панталоне мгновенно замер, а потом уставился в документы с такой сосредоточенностью, будто действительно работал, хотя сердце почему-то заколотилось совершенно неадекватно происходящему.       Шаги остановились у двери. Ночной гость затих, и несколько долгих секунд Панталоне казалось, что они оба слышат только гулкий стук его паникующего сердца, а потом раздался едва слышный вздох, и шаги начали удаляться обратно по коридору.       Только после этого Панталоне понял, что он сам все это время почти не дышал.       – Я окончательно сошел с ума, – тихо сообщил он темноте.       Темнота, к счастью, спорить не стала.