Привычка жить

Адам приходил в себя тяжело и медленно, как после долгого, тяжёлого наркоза. Первые сутки после пробуждения он почти не вставал. Лежал, пил воду маленькими глотками, чтобы не спровоцировать рвоту, и пытался просто существовать. Голова кружилась при любом движении, тело было ватным, мышцы дрожали от слабости. Каждый раз, когда он пытался сесть, перед глазами темнело, а в ушах поднимался высокий, противный звон. Всё это время в голове было пусто. Адам не думал ни о чём. Не было сил даже на мысли. Он просто собирал себя по кусочкам, держался из последних сил. Просто лежал. И дышал. На второй день он уже смог встать. Сначала просто сел на край кровати, держась руками за матрас, пока комната перестала качаться. Потом, опираясь на стену, дошёл до туалета. Ноги подкашивались, колени дрожали, каждый шаг отдавался тупой болью в голове и спине. Он выглядел как человек, которого долго и жестоко били — бледный, с тёмными кругами под глазами, осунувшийся. Есть не хотелось совсем. Только вода и иногда кусок хлеба, который он заставлял себя проглотить. Третий день стал чуть легче. Слабость всё ещё была сильной, но уже не такой  всепоглощающей. Адам смог принять душ — стоял под горячей водой, держась за стену, и чувствовал, как медленно возвращается ощущение собственного тела. Он всё ещё двигался осторожно, медленно, будто боялся, что мир снова уйдёт из-под ног. Но он встал. И продолжал жить. Как всегда. Адам видел все пропущенные звонки и сообщения от Макса. Читал. Но написал ему только одну смс:  «Оставь меня в покое».  Макс продолжал звонить и писать. А потом сдался. Последнее сообщение пришло через несколько часов: «Я надеюсь, что с тобой всё в порядке. Я всегда тут. Пиши и звони, когда захочешь». Макс понял, что лучше не появляться у Адама самому. Боялся, что тот взорвётся или вообще перестанет с ним разговаривать. Но Макс не смог просто так оставить его одного. Он связался с матерью Адама. В тот же день она приехала без предупреждения. Адам лежал на кровати и бездумно смотрел в телевизор, когда в дверь постучали. Он не хотел открывать. Не хотел никого видеть. Но как только услышал голос матери, тяжело вздохнул и всё-таки поднялся. Просто потому, что это мать. Не потому, что хотел. Он медленно, осторожно дошёл до двери, открыл. Мать стояла на пороге. Спокойная. Усталая. — Что происходит? Адам отошёл в сторону, взгляд пустой. Даже не поздоровался. — Зачем приехала? Он сразу ушёл обратно в комнату — долго стоять было тяжело. Мать закрыла за собой дверь, быстро разулась и прошла следом. — Что ты сделал на этот раз? — спросила она всё так же спокойно. Адам лёг на кровать на спину, тяжело выдохнул. — Что ты тут делаешь? Я тебя не звал. Она присела рядом, протянула руку и потрогала его лоб. Адам резко дёрнулся от её прикосновения. Мать тихо выдохнула. — Адам… Как долго ты ещё собираешься так жить? Он посмотрел на неё — взгляд пустой, тёмный. — Тебе какая разница? — тихо, но зло бросил Адам. — Ты приехала сюда что-то решать за меня? Может, ещё и учить меня жизни?  Она сидела тихо, почти не дыша. Простая сорокапятилетняя женщина, уставшая от жизни не меньше, чем он. Но она не жила так, как он. — На руках ран нет. На шее тоже. Алкоголем не пахнет. Значит, таблетки? Она всегда всё знала. Всегда. Просто чаще делала вид, что не замечает. Адам раздражённо выдохнул: — Оставь меня в покое. Она приняла эти слова тяжело, на лице отразилось всё. Но не сдалась. Продолжала говорить тихо и ровно: — Таблетки те же самые, что и были? Адам молчал, закрыл глаза и просто игнорировал её. Мать обвела взглядом комнату, заметила пустые упаковки от таблеток на полу. — Ты выпил всё, что тебе выписали на три месяца? Ты понимаешь, что тебя опять могут… если врач узнает? Она знала, что он слышит. — Ладно. Что-нибудь придумаю, чтобы тебе выписали новые рецепты без лишних вопросов. Раньше она работала медсестрой. У неё был стаж и опыт в таких ситуациях. Не первый раз. Она немного прибралась в комнате, потом принесла стакан воды и поставила рядом. — Пей маленькими глотками. Адам лежал с закрытыми глазами и молчал. Она спокойно сидела в кресле у стены, глядя на лежащего Адама. Голос оставался ровным, почти усталым: — Может, стоит поменять эти препараты на другие? Возможно, это… опять депрессия? Или что-то другое. Ты пьёшь их уже больше десяти лет. Адам молчал, глядя в потолок. Мать продолжила, не повышая голоса: — Где те антидепрессанты? Ты их не пьёшь, да? Молчание. — Зачем я тебе их оплачиваю? Ты знаешь, сколько они стоят? Это одни из лучших. Почему ты не пьёшь их? Адам не выдержал. Голос вырвался почти рыком, хриплым и злым: — Моё похуй, сколько они стоят. Ты будешь за них платить, даже если я их не пью. Мать тяжело выдохнула, на секунду прикрыла глаза. — Хорошо. Несколько долгих минут висело тяжёлое молчание. Мать тяжело сглотнула, собираясь с силами, и заговорила тихо, почти шёпотом, с болью в голосе: — Я всегда рядом… я хочу тебе помочь. Это Адаму сорвало крышу. Он резко распахнул глаза, уставившись в потолок, и заорал, срывая голос: — УЖЕ ПОЗДНО! Уже поздно для этих слов! Мать сразу напряглась, глаза заблестели от слёз. Она начала успокаивать его дрожащим голосом: — Хорошо, Адам… Не кричи, пожалуйста. Не нужно сейчас. Тебе станет хуже. Адам закрыл глаза и зло, громко заговорил, почти выкрикивая слова: — Где ты была раньше?! Где ты была, когда я плакал и звал тебя?! Когда я просил тебя помочь?! Когда я умолял, чтобы ты забрала меня домой после очередного избиения в школе?! Ты приехала тогда? Тебя даже воспитательница просила, а ты… Мать тяжело дышала, переживая каждое слово. — Я поняла… Лежи спокойно. Тебе что-нибудь приготовить? Адам замолчал. В голове крутилось одно:  Уйди. Уйди, пожалуйста. Мать никогда не попросит прощения. Никогда не признает того, что было в его детстве. Это было бесполезно. Адам не понимал, почему она такая. Вроде любила. Но как-то по-своему. Не так, как другие матери. Такое ощущение, будто она просто не хотела всего этого видеть и решать. Будто ей не было до него дела в то время. Она жила в своём мире — глубоко несчастная женщина. Наверное, так. Адам никак не мог этого понять. Женщина. Мать. И позволяла другим так обходиться с собственным ребёнком. В итоге между ними воцарилась тяжёлая, густая тишина. Мать просто осталась в комнате. Сидела тихо. Адам лежал с закрытыми глазами, пытаясь отгородиться от всего. Через какое-то время она встала, подошла к окну и открыла его, впуская в душную комнату свежий воздух. Тихо, почти осторожно сказала: — Макс… он мне позвонил. Сказал, что с тобой что-то не так. Адам сглотнул, но ничего не ответил. Мать постояла ещё секунду у окна, потом добавила мягче: — Я приготовлю тебе кашу. Она взяла свою сумку и прошла на кухню. Достала оттуда несколько пакетов круп, печенье, конфеты, чай, кофе — всё, что привезла с собой. Разложила на столе спокойно и методично, будто это могло хоть немного исправить то, что происходило. Она приготовила овсяную кашу на воде — без молока, без сахара, без соли. Самое щадящее, что можно было ему сейчас дать. Она принесла миску в комнату, села рядом на край кровати и поставила её на тумбочку. Адам медленно открыл глаза. Мать смотрела на него долго, с болью. — До чего ты себя довёл… — тихо сказала она. — Ты выглядишь так, будто вернулся с того света. Мне тяжело на это смотреть, Адам. Адам ответил безразлично, почти равнодушно: — Тогда не смотри. Он с трудом приподнялся, опираясь на локоть. Руки дрожали, когда он взял маленькую миску. Даже от запаха каши его слегка замутило, но он заставил себя зачерпнуть ложку и проглотить. Одна ложка. Вторая уже не пошла. Он поставил миску обратно, сделал глоток воды и тяжело, с выдохом, лёг на спину. Мать тихо сказала: — Я останусь сегодня у тебя. Адам посмотрел на неё, взгляд усталый и колючий: — Нет. — Как я тебя оставлю вот такого одного? Адам усмехнулся — криво, с упрёком: — Не видишь? У меня всё хорошо. Что тебе не нравится? Она вздохнула, голос стал чуть жёстче: — Перестань. Мать осталась. Несмотря на все протесты Адама, она просто не ушла. Весь остаток дня она двигалась по квартире тихо, но настойчиво. Проветривала комнату, вынесла мусор, вымыла посуду, которая стояла нетронутой несколько дней. Иногда заходила к нему, молча ставила на тумбочку новый стакан воды. Адам ничего не говорил. Лежал, отвернувшись к стене, и только иногда тяжело вздыхал, когда слышал её шаги. Ночью она спала в том же кресле у стены в его комнате — полусидя, с пледом. Кресло было большим, но неудобным. На следующий день она заставила его поесть хотя бы пару ложек овсянки. Сидела рядом, терпеливо ждала. Когда у Адама начинала дрожать рука, она спокойно забирала миску и кормила его сама — ложка за ложкой, без лишних слов. Они почти всё время молчали. Она просто была рядом. Адам ненавидел это. Ненавидел её заботу, потому что она пришла слишком поздно. Ненавидел, что тело было слишком слабым, чтобы прогнать её. И где-то глубоко внутри ненавидел себя за то, что от этой чужой, запоздалой заботы в груди становилось чуть менее пусто. Хотя он никогда бы в этом не признался. Макс всё это время проводил с Миланой. Они гуляли, ходили в кино — пытались вернуться к нормальной жизни после ссоры. В честь примирения они долго говорили. Разговор вышел тяжёлым и долгим. Макс объяснял спокойно, почти убедительно: — Адам просто прикалывается иногда. Он одинокий, ему тяжело. Ты же знаешь. Здесь нет ничего такого, чего стоило бы бояться. Он мне как родной. Милана слушала, хмурилась, но постепенно успокаивалась. В какой-то момент она даже сама подумала, что напридумывала себе лишнего. Что всё это — просто её ревность и фантазии. Она кивнула, улыбнулась и прижалась к нему. А Макс обнял её в ответ, но внутри всё равно было неспокойно. Мысль об Адаме никуда не уходила.