Привычка жить

Предупреждение! Слабонервным – не читать! ——— Макс отстранился первым. — Я вызову тебе такси. Езжай домой. Адам устало поднял на него взгляд, голос хриплый: — А ты? Макс уже смотрел в телефон, открывая приложение, пальцы двигались быстро, почти нервно. — Я останусь здесь. Нужно всё уладить с Пашей. Адам стоял, руки бессильно висели вдоль тела. На душе медленно поднималась тихая, тяжёлая грусть — безысходность, боль, пустота.  Вот как, значит… он останется…  Он смотрел на Макса, в глазах уже блестели слёзы, которые он изо всех сил сдерживал. Макс вызвал такси и бросил, не поднимая глаз: — Десять минут. Белая машина. Потом он всё-таки взглянул на Адама, всего на секунду, и быстро отвёл взгляд. Уже поднимаясь по ступенькам, бросил через плечо: — Пожалуйста, езжай домой… Адам еле выдавил из себя улыбку — болезненную, кривую. Шёпотом, почти беззвучно выдохнул: — Хорошо. Адам сидел в машине, уставившись в окно, и внутри всё рвалось. Что ж… всё как всегда. Зачем он вообще понадеялся на что-то другое? Зачем позволил себе подумать, что хоть раз будет не так? Что он может быть… нужным. Желанным. Он тяжело сглотнул, дрожаще выдохнул, глядя на свои руки в засохшей крови. Я сказал ему всё, что хотел… сказал то, что чувствую… я недостоин? Не заслуживаю любви? У подъезда он тяжело опустился на ступеньки, достал сигарету. Пальцы дрожали. Я слишком много хочу? Потёр глаза, сильно, до боли. Мне кажется, я самый несчастный человек на этой земле.  Такое ощущение, будто так живёт только он. Только он один ночами плачет, пьёт, задыхается от этой пустоты и просто существует по привычке. Адам глубоко затянулся, дым обжёг лёгкие. Кто-то ещё так живёт? У кого-то ещё так бывает? Кто-то ещё чувствует то же самое, что и я? Он горько усмехнулся, глядя в никуда. Нет.  Никого такого он не знает. Нет таких, как он. Вечно без улыбки. Вечно с проблемами. Все остальные живут. Дышат. Смеются.  Он докурил. Медленно встал. Один я такой. Жалкий. Бедный. Больной. Урод. И пошёл вверх по лестнице. К себе. К очередной пустой ночи. Дома Адам зашёл в душ, не включая свет. Горячая вода хлестала по коже, но не могла пробиться внутрь — там, глубоко, всё продолжало рвать и выворачивать. Он стоял под струями, прижавшись лбом к холодному кафелю, и молчал. Даже дышать было больно. Потом в комнате он сел на край кровати, мокрый, в одном полотенце. Взгляд упёрся в стену. На лице медленно проступали слёзы, но он не дал им упасть. Устал. Слишком устал даже плакать. Это уже ничего не меняло. Тяжёлый, дрожащий выдох. Я ненавижу этот мир.  Он потянулся к пачке сигарет, дрожащими пальцами вытащил одну, закурил. Дым медленно поднялся к потолку. Взгляд упал на тумбочку — лекарства. Забыл сегодня выпить… Мысль пришла холодная, почти равнодушная. Он посмотрел на пластинки. Потом взял их все. Одну за другой выдавливал таблетки в ладонь — горсть за горстью. Сильные. Те, от которых тело может просто отключиться. Навсегда. Он докурил. Запил первую пригоршню водой. Потом вторую. Лёг на спину, руки безвольно упали вдоль тела. Потолок над ним был серым и равнодушным. Адам смотрел в него и ждал. Сначала ничего. Только тишина и тяжёлая пустота в груди. А потом медленно, почти ласково начало накатывать. Голова закружилась мягко, но настойчиво, будто пол под кроватью стал уходить в сторону. Мысли замедлились, стали вязкими, тягучим сиропом. Руки и ноги налились неприятной тяжестью, пальцы плохо слушались, когда он попытался пошевелить ими. Сердце стучало неровно, то слишком быстро, то вдруг замирало на пару ударов, от чего в груди поднималась холодная волна. Дыхание стало глубже, но какое-то чужое, будто не своё. Мир вокруг начал слегка плыть, края комнаты размывались. Он моргнул, пытаясь сосредоточиться, но концентрация ускользала. В ушах появился лёгкий звон, а внутри — странное, почти химическое спокойствие, смешанное с растущей тревогой. Тело становилось всё более чужим, непослушным. Адам закрыл глаза. И просто лежал. Ждал, пока всё это заберёт его окончательно. В какой-то момент тело мелко задрожало, неконтролируемая, тонкая дрожь, пробегающая по мышцам. Адам не пытался её остановить. Он просто лежал, чувствуя, как реальность медленно отодвигается всё дальше, оставляя только пульсирующую тишину и ощущение, что он наконец-то перестаёт существовать. Дальше стало хуже. Дрожь усилилась, перешла в мелкие, неконтролируемые подёргивания мышц — особенно в ногах и руках. Адам попытался пошевелиться, но тело отвечало с задержкой, будто между мозгом и конечностями пролегла густая, вязкая прослойка. В ушах уже не просто звенело — появился низкий, давящий гул. Зрение, даже когда он приоткрыл глаза, расплывалось по краям, цвета стали тусклее, а потолок над ним начал медленно вращаться. Сердце продолжало сбиваться: то билось часто и поверхностно, то вдруг замирало на несколько долгих секунд, от чего в груди поднималась острая, холодная паника, которую он уже не успевал осознать. Мысли стали совсем редкими. Осталось только ощущение собственного тела — тяжёлого, чужого, постепенно уходящего куда-то вниз, в тёплую, беспросветную темноту. Адам тихо, почти беззвучно выдохнул и закрыл глаза. Больше он не открывал их. Он медленно тонул. Сначала сознание ещё цеплялось — короткие, размытые вспышки: ощущение простыни под спиной, далёкий шум крови в ушах, слабая попытка сглотнуть. Но каждая такая вспышка становилась короче, а провалы между ними — глубже и гуще. Тело уже почти не принадлежало ему. Руки и ноги лежали свинцовыми, чужими. Дыхание стало редким, тяжёлым, с длинными паузами, после которых грудь резко поднималась, будто организм вспоминал, что нужно жить. Сердце продолжало биться неровно. В какой-то момент он почувствовал, как мир окончательно отодвинулся. Ни мыслей, ни боли, ни Макса. Только тёплая, вязкая темнота, которая обволакивала всё плотнее, забирая остатки сил. Адам тихо, почти беззвучно выдохнул в последний раз — и провалился окончательно. Тело ещё лежало на кровати, слегка подёргиваясь иногда, но он уже был далеко. В тишине. В пустоте. Из этой пустоты Адам не возвращался почти трое суток. Он лежал без сознания. Первые сутки он просто отключился. Иногда по мышцам пробегала мелкая дрожь или внезапное подёргивание руки, будто организм всё ещё пытался бороться. Лицо осунулось, кожа стала бледной, с сероватым оттенком. Он не реагировал на звук, на свет. Просто лежал. На вторые сутки стало тяжелее. Дыхание стало ещё более неровным — длинные паузы, после которых грудь резко вздымалась. Периодически по телу проходили слабые судорожные волны, особенно в ногах и челюсти. Губы пересохли, лоб покрылся холодным потом. Он был где-то глубоко внутри себя — ни снов, ни мыслей, только тёмная, густая пустота. К третьему дню тело начало слабеть по-настоящему. Обезвоживание сделало кожу сухой и горячей. Он лежал почти неподвижно, только иногда тихо, хрипло стонал во сне — коротко, бессознательно, как раненый зверь. Адам был на грани. Но не перешёл её. Макс эти дни провёл как в плотном тумане. В первый день после той ночи он не писал и не звонил Адаму. Испугался. Решил дать ему время прийти в себя. Ходил с ребятами, пил, громко смеялся, пытался заглушить то, что крутилось внутри. Даже тренировку пропустил, впервые за долгое время. Но ближе к ночи нервы начали сдавать. Адам не отвечал. Ни на одно сообщение. Не брал трубку. Макс списал всё на обиду и злость. На второй день беспокойство уже грызло по-настоящему. Он несколько раз набирал номер, и слушал длинные гудки. Макс дома был один. Ночью стало совсем хреново — тишина давила, мысли не давали спать. Он снова звонил. Тишина. На третий день он сорвался окончательно. Приехал к дому Адама, долго стоял у подъезда. Думал. Потом поднялся, постучал в дверь — тишина. Позвонил на телефон — снова гудки. Он прижался ухом к двери, прислушиваясь. Ничего. В голове крутилось.  Наверное, уехал к матери. Или сорвался и где-то пьёт с кем-то на районе.  Макс выдохнул, пытаясь успокоить себя.  Может, просто не хочет со мной общаться.  Но где-то глубоко внутри уже шевелилась другая, холодная мысль. А вдруг он что-то с собой сделал?  Макс сразу отогнал её. Самостоятельно — нет. Максимум — нажрётся в хлам или, на крайняк, понюхает что-нибудь. Такое бывало редко, но бывало. Тогда он просто пропадал: бродил по району, сидел часами в одной точке или зависал где-то.  К четвёртому утру Макс уже не находил себе места. Внутри всё ныло, сжималось, не давало дышать. Он снова собирался ехать к Адаму. Но он не знал. Ещё не знал, что Адам лежит там, уже четвёртые сутки без сознания. Адам начал возвращаться на четвёртое утро. Сначала пришло ощущение жажды — острое, обжигающее, будто горло выстлано наждачной бумагой. Потом вернулась боль в голове: тяжёлая, пульсирующая. Он застонал, едва слышно, и попытался пошевелиться. Тело отозвалось с опозданием, руки дрожали, ноги были ватными, не слушались. Он приоткрыл глаза. Свет из окна ударил резко, больно. Комната плыла, стены качались. Адам долго лежал, пытаясь понять, где он и что произошло. Воспоминания возвращались обрывками. Горло сжалось. Он попытался сесть. Мир накренился, в ушах зазвенело, и Адама вырвало сухим, мучительным кашлем на край кровати. Силы кончились сразу, он упал обратно, тяжело дыша, весь в холодном поту. Тело было чужим. Слабым. Избитым изнутри. Но он был жив. Адам закрыл глаза и тихо, хрипло выдохнул. Слёзы сами потекли по вискам, горячие и злые. Он не вытирал их. Просто лежал, чувствуя, как внутри снова оживает та самая, знакомая, тяжёлая боль — никуда не девшаяся. Жить дальше. Опять. После пробуждения он ещё долго лежал на кровати, пытаясь раствориться в тишине. Но тишина не спасла. Всё полезло наружу — вся грязь мира, в котором он вырос. Каждые чужие руки, тянувшиеся к нему в детстве. Каждое прикосновение взрослого к маленькому, беспомощному телу. Адам поморщился. Насилия в его детстве было много. Он наверное был тем самым «козлом отпущения». Понял это только став взрослым. Будучи ребёнком и подростком, Адам до последнего не верил, что это его жизнь. Что тело, в котором он родился, действительно его. Он просто плыл по течению. Терпел. Жил, потому что надо было. Про своё детство он мог бы написать целую книгу на три тома. Ребёнок, который пережил всё. Но больнее всего до сих пор вспоминались не сами насилия. Они со временем стали привычными. Больнее всего были избиения. Не физическая боль. А та, что оставалась внутри. Адам лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как всё это снова наваливается на него тяжёлым, удушающим одеялом. В любой момент Адам мог внезапно что-то вспомнить. Неважно, где он находился и сколько времени на часах, это всегда было рядом. Иногда затихало, уходило в тень, но никогда не исчезало совсем. Но когда он понял, что влюбился в Макса, вся эта боль впервые начала утихать. Он наконец почувствовал себя живым. Хотя сам себе в этом до конца не признавался и подсознательно считал, что недостоин. Это чувство заставляло его быть человеком, но принять его становилось всё сложнее. Макс не просто какой-то парень. Адам начинал тонуть в этом — медленно, глубоко, сам понимая, что происходит. Макс не заслуживает такого, как он. Не заслуживает всей этой грязи рядом с собой.  Адам задремал ненадолго, но вскоре снова открыл глаза. Собрав последние силы, он дотянулся до бутылки с водой, которую оставил на полу, когда пил таблетки. Рука дрожала, едва слушалась, он с трудом поднёс горлышко ко рту, сделал несколько маленьких, жадных глотков. Вода показалась ледяной и тяжёлой. Он поставил бутылку обратно на пол, лёг на спину и тяжело, прерывисто выдохнул. Закрыл глаза. В голове был полный хаос. После всего лишь пары глотков воды его начало мутить так сильно, что он стиснул зубы и замер, боясь пошевелиться. —————— Подписывайтесь на мой ТГ-канал. Там есть на что посмотреть. А ещё у Адама есть свой TikTok. (У Маркуса кстати тоже.) Зачем? Да просто потому что мне нравится. Ну и продвижение никто не отменял. В TikTok Адама будет появляться и Макс. Крч, два голубка.