Venomous (Minsung)/Ядовитые (Минсоны)

Осень, 2008 год Для восьмилетнего Хан Джисона неприятности в школе не были редкостью. Обычно это означало, что мальчишки воровали его домашку, учителя ругали за то, в чем он был несправедливо обвинён, одноклассники обходили его стороной, чтобы над ними тоже не начали издеваться, или... удушающую темноту какого-нибудь тесного пространства, где хулиганы запирали его, чтобы он пропускал уроки. В прошлый вторник, например, они выбрали зловонную туалетную кабинку. В итоге Джисона вызволил очень растерянный уборщик, который нашёл его глубоко после окончания уроков, когда слёзы мальчика уже высохли, оставив на щеках стянутые солёные дорожки. Да. К этому он более чем привык. Но чтобы из-за них у него начались проблемы дома? Вот это было в новинку. И, без сомнения, ужасало. Пять часов вечера. Он уставился на свои ноги. Джисон придерживал локоть — тот всё ещё ныл после того, как тётя схватила его, чтобы утащить в их общую с сестрой спальню, стоило им только переступить порог дома. Его туфли и школьная форма, которые он даже не успел снять, красноречиво говорили о причине её ярости. Они были покрыты грязью и прорехами, которых не было, когда он уходил в школу утром. Волосы — влажная копна светло-каштановых прядей над смуглой кожей — отяжелели от засыхающей грязи. На разбитой губе остался металлический привкус крови. — Я спрошу тебя ещё раз, и это должен быть последний, — пригрозила тётя Джина, присаживаясь перед ним на корточки. — Посмотри на меня. Он отвернулся. — Посмотри на меня, я сказала! Он не шелохнулся. — Хан Джисон! Она вцепилась ему в челюсть и насильно вскинула его лицо вверх. Её дыхание разило застарелым табачным дымом, который, казалось, намертво въелся в её одежду и в каждую поверхность этого дома. С замирающим сердцем глядя ей в глаза, Джисон судорожно хватал ртом воздух. Он всегда говорил себе: если сигареты когда-нибудь не убьют её саму, они точно убьют его. Он задыхался. — Не могу... Тётушка, д-дым... Она отпустила его, и его взгляд тут же метнулся обратно к испорченным туфлям. — Слабак малолетний, — проворчала она. — У тебя хватает наглости огребать отстранение от уроков из-за драк, но ты не можешь вынести несчастного сигаретного дыма. Всё это было ложью. Ну, то есть, доля правды в этом была. Его действительно отстранили от занятий, но это была не его вина. Они соврали. Он не нападал на одноклассников. И не было ни единого шанса, что тётя Джина поверила хулиганам, заявившим обратное, или предвзятому директору, который купился на их историю и принял их сторону. Это они напали на него. Это они порвали его одежду, они заставили его ползать в грязи, пока пинали ногами, они обзывали его всеми словами, которые он ненавидел: сирота, грязный, вонючий, нищий, слабак. Слабак. От этой несправедливости в груди всё горело огнём. — Я этого не делал, — прошептал он, нащупывая хрупкую нить смелости. «Я лучший в классе», — добавил бы он, если бы не чувствовал себя таким маленьким и беззащитным. «Я хорошо себя веду. Я не лгу. Я хороший». Он бы закричал об этом. Он бы взревел во весь голос. Тётя лишь усмехнулась: — О, ну конечно. — Клянусь. Они порвали мою домашнюю работу по естествознанию. Они избили меня, и... — И что, тупица? Она столкнула его с края кровати. Он упал навзничь на пол, прямо на уже травмированную руку. Боль пронзила всё тело, но он знал, что лучше заткнуться и терпеть. — Я плачу за твою еду. Я плачу за одежду, которую ты только что угробил. Думаешь, твои хорошие оценки имеют значение, когда ты обходишься мне в такие деньги? Он медленно сел на потёртом ковре. Без тени раскаяния она повернулась к его слезящимся глазам спиной и направилась к двери. — Прекрасно. Раз уж ты думаешь, что твоя сообразительность оправдывает твою глупость и безрассудство... — Щелчок замка спальни идеально совпал со звуком открывающейся входной двери. Дахён вернулась. — ...Я преподам тебе урок, которого нет в твоих учебниках. Джисон знал этот тон. В этот раз она собиралась избить его по-настоящему. Он говорил правду, но она просто не хотела слушать. Она не стала бы слушать и его старшую сестру, которая, как и всегда, возвращаясь раньше с подработки и заставая подобные сцены, стучала в дверь и умоляла её отпустить его. Она не послушала бы даже ту крошечную часть собственного разума, которая, как надеялся Джисон, всё ещё могла чувствовать сострадание. Взывать к её разуму было бесполезно. И тогда Джисон решил сделать то, что умел лучше всего. Сделать трусливый выбор и сбежать. В тёмном углу, где она зажала его, он едва мог её видеть, но у маленького роста были свои преимущества. Ему удалось пригнуться и увернуться от её занесённого кулака прежде, чем тот снова коснулся его испачканной слезами щеки. Тётя застыла на месте, что дало ему идеальную возможность упасть на живот и выскользнуть из её когтей, когда она попыталась схватить его за отросшие волосы. Он быстро впился ногтями в ковёр и пополз вперёд, проскальзывая между её ног. Он продолжал ползти на локтях, пока не отдалился на достаточное расстояние, а затем вскочил и рванул к окну, расположенному высоко в стене. Книжный шкаф под единственным оконным стеклом был ветхой развалиной; на нём Дахён-нуна держала их школьные учебники и три сказки, которые читала ему перед сна. Кусая губы, он покарабкался по полкам, так отчаянно стремясь наружу, что ему было плевать, как шатается под его весом хлипкая деревянная конструкция. — А ну вернись, червяк паршивый! — Он оглянулся через плечо. Тётя Джина уже тяжело топала в его сторону. Для женщины, утверждавшей, что она двоюродная сестра его отца, её безумные тёмные глаза ни капли не походили на добрые карие глаза человека, чьё лицо Джисон уже начинал забывать. — Что, выползать научился? Ты что, червяк, Хан Джисон? Джисон всхлипнул, трясущимися руками дергая за оконную задвижку. Давай же. Давай. Она была в считанных дюймах. Пожалуйста. Её пальцы сомкнулись вокруг его щиколотки. Пожалуйста, спаси меня хоть один-единственный раз. Ржавая задвижка поддалась. Окно распахнулось. Не колеблясь ни секунды, он выпрыгнул на тротуар прямо из их полуподвальной квартиры (панчхиха). У него получилось. Он выбрался. — Джисон-а! — услышал он отчаянный крик Дахён изнутри, когда снова приземлился на раненую руку. — Перестаньте! Отпустите его! Какое вы имеете право? Прекратите, тётя! — Бетон содрал кожу на его коленях, но кровь его не пугала. Она не помешала ему с силой захлопнуть окно и придвинуть к нему мусорный бак, чтобы тётя точно не смогла вылезти вслед за ним. Его глаза зажмурились от звука отчаянных мольб Дахён: — Тётя, если бы вам было не плевать на наших родителей, если бы вам было хоть немного не плевать, вы бы остановились! Отпустите моего брата! Не делайте ему больно! Он бежал, не обращая внимания на жжение в лёгких и агонию в руке. Он бежал до тех пор, пока доносившиеся до него тётины крики «А ну вернись!» не превратились в далёкое эхо. Он бежал, пока золотое небо не стало абсолютно чёрным. Он бежал и бежал, пока физически не иссяк. Мучаясь от жажды, он опустился на колени на сырую землю, наконец остановившись. Холодный, разбитый цемент был достаточно острым, чтобы ранить колени даже через ткань школьных брюк, но он не мог пошевелиться. Его парализовало от изнеможения. Он огляделся по сторонам и только теперь заметил, что находится под автомобильным мостом. Лужи застоявшейся дождевой воды окружали его флуоресцентно-синими пятнами, отражая ночной пейзаж Сеула, словно искажённые зеркала. Пространство между массивными бетонными колоннами было завалено выброшенными пластиковыми обёртками и пустыми стеклянными бутылками. Он знал, где находится. Он видел этот мост раньше — из окон автобуса или с заднего сиденья родительской машины — и понял, что сейчас находится в милях от своего района. Здесь, внизу, было жутко тихо. Всё, что он слышал — это проносящиеся наверху автомобили. И шипение. Шипение? Джисон поднял голову. У него перехватило дыхание от вида неожиданной компании. Там стоял другой мальчик. Одетый в растрёпанную пижаму с принтом из лягушек, стрекоз и ящериц, незнакомец замер на месте. Он казался точным отражением самого Джисона. На вид ему было столько же лет, у него была такая же копна растрёпанных волос, разве что иссиня-чёрных. Его блестящие глаза с любопытством моргали, глядя на Джисона. По грязи на его раскрасневшихся щеках струились дорожки слёз, пока он стоял абсолютно неподвижно, беззвучно... удерживая изумрудно-зелёную змею на своих предплечьях. — Привет, — прохрипел Джисон после того, как они оба ещё немного с любопытством похлопали глазами. Испугавшись приветствия, мальчик сделал полшага назад, но его взгляд смягчился. — Привет.