Не поможешь?

Воздух казался непростительно тяжёлым. Он напитался, как губка, разбух от запаха их близости, их тел. но почему-то открывать окно совсем не хотелось. Уже не комната, а скорее законсервированное пространство, где навсегда останется прошедшая ночь, Его присутствие и даже прохлада от бледной ладони, что покоилась на груди. Безмолвие окутывало два ещё сонных тела почти осязаемо. Только взгляды — плотные, изучающие, внимательные, вкушающие. Комиссар чувствовал, как две чёрные бездны его без стеснения втягивают, с жадностью впитывают. И он отвечал тем же. Состояние балансировало на тонкой грани — ещё немного, и Нолан готов был попросить задушить себя окончательно. Очаги боли продолжали гореть, обжигать своими импульсами уставший, ещё не до конца пробудившийся рассудок. Хотелось выстрелить себе в голову или хотя бы выпить обезболивающее. Но как же не хотелось обрывать это мгновение — до глупого, до безумного, полицейский просто не мог оторвать взгляд, не мог убрать чужую руку, не мог покинуть кровать, точно оказавшийся в заложниках. Длинные пальцы Демиана плавно поползли вверх, невесомо касаясь тёплой кожи. Они оказались на шее, там, где боль казалась особенно раздражающей — саднящей, острой. Но лёгкие прикосновения прохладных подушечек пальцев заставили комиссара шумно выдохнуть. Он не был уверен, что от этих движений ему стало легче физически, но почему-то по всему телу разлилась странная, мягкая волна. Голос юноши первым уничтожил власть тишины, наполняя комнату чуть хриплыми, низкими нотами. Слова плавно проникли в рассудок, который лениво и с усилием пытался понять их смысл. Брови Нолана с небольшим опозданием всё же слегка нахмурились в немом недоумении. Сознание буквально со скрипом пыталось обработать поступившую информацию и логически связать её с той болью, что терзала шею. Конечно, мужчина прекрасно помнил, что Демиан без всякой жалости, совсем не жалея сил, душил его. Но то ли в силу сонливости, то ли из-за болезненного похмелья, комиссар не до конца понимал, что болезненные ощущения были следствием истерзанной кожи, на которой откровенно багровели следы от чужих пальцев. Комиссар медленно поднял руку к шее, аккуратно касаясь кожи. Под подушечками тут же вспыхнули новые, ещё более ощутимые искры боли. Лицо мужчины слегка поморщилось, но почти сразу расслабилось вместе с рукой, которая рухнула обратно на кровать. — Полагаю, что следующую неделю я хожу только в водолазке, — голос Нолана оказался хриплым, почти надрывистым, но тихим. По лицу, на котором тут же вспыхнуло непонимание, было понятно, что мужчина не был готов к тому, что его горло не только болит, но и искажает голос. Комиссар совсем не подозревал, что последствия горлового минета будут такими, всё же подобное с ним произошло впервые. — Чёрт, хорошо, что сегодня выходной, — обессиленно, почти шёпотом, выдохнул полицейский.

***

Юноша следил за пробуждением любовника с тем же тихим, почти гастрономическим удовольствием, с каким разглядывают редкий экспонат в формалине. Осознание медленно просачивалось в отравленный алкоголем мозг полицейского — капля за каплей, как физраствор через капельницу, — и отражалось в его голубых глазах той особой мутью, что бывает только на границе между сном и памятью о вчерашнем унижении. Брови чуть изогнулись — лёгкое, ещё не оформившееся недоумение, словно разум отказывался принимать картинку, которую услужливо подсовывала похмельная мигрень. Какие бы мысли ни ворочались сейчас в больной голове его соседа по койке — а Демиан знал, что мысли там самые паршивые, — благосклонный исход вроде пули в лоб или медленного удушья подушкой он бы ему никогда не подарил. Вместо этого бледные пальцы продолжали скользить по чужой шее — почти угрожающе нежно, с той особой выверенной бережностью, за которой прячется демонстрация власти. Подушечки пальцев обводили багровые отметины, оставленные им же несколько часов назад, ощупывали границы синяков, примеряли размер — словно заново смыкая хватку, проверяя, его ли это заслуга, поместятся ли фаланги точно в те же вмятины на податливой плоти. Хриплый голос донёсся буквально в нескольких сантиметрах — спёртый, пропитанный сексом воздух дрогнул у самого уха, — и мафиози в ответ не стал сдерживать лёгкого, почти музыкального смешка. Не злого. Скорее довольного человека, которому только что дали очередной повод для развлечения. — Ну не-е-ет... Слова растянулись ленивым протестом. Наконец он позволил чужой шее отдохнуть от своего внимания. Пальцы поползли выше, в спутанные чёрные пряди, влажные и тяжёлые от ночного пота. Он пропустил локон между пальцев, намотал на костяшки — жест почти ласковый, если бы не лёгкое натяжение у корней, от которого кожа на виске чуть натянулась. — Зачем скрывать такую красоту? Вопрос был заведомо бессмысленным. Они оба это знали. Но Демиан никогда не отказывал себе в маленьких удовольствиях. Особенно если речь шла о том, чтобы лишний раз вывести Нолана из равновесия и посмотреть, как тот будет с этим справляться. В конце концов, некоторые привычки оказываются куда приятнее любых пороков. Он ещё какое-то время зависал взглядом на этом мощном, бугристом изломе чужой шеи — там, где кость нижней челюсти грубо переходит в основание, а кожа кажется беззащитной и тонкой, несмотря на мышечную массу. В этом рассматривании ещё плавали ошмётки сладострастной памяти прошлой ночи — влажные, липкие, как полузабытый сон, от которого тошнит. Воспоминания эти, судя по ватной, отстранённой тяжести в воздухе, Нолан не разделял. Мысль о том, чтобы целый день пролежать пластом в этом влажном гнезде, пропитанном тремя запахами — едким потом, перегарной слюной и уже засыхающей в заднем проходе спермой, — всё ещё казалась почти соблазнительной. Но собственно тело начинало медленно раздражать: кожа зудела от чужой засохшей биологии, и чувство собственной нечистоты, смешанное с тупой болью в затылке, было сильнее похмельной гравитации. Мафиози заставил себя оторвать лопатки от смятых простыней. Каждое движение отзывалось тупой тяжестью в голове. Он опёрся на локти, поморщился и наконец сел на кровати, отбрасывая с глаз растрёпанные волосы. Несколько секунд он просто сидел так, пытаясь договориться с собственным организмом. Потом повернул голову к Нолану. — Душ? Одно короткое слово прозвучало почти жалобно. Редкий случай. Но даже Демиан иногда был готов признать, что существуют вещи сильнее его упрямства. Например, похмелье. Или необходимость наконец смыть с себя остатки слишком яркой ночи.

***

Шея испытывала на себе внимание не только боли, но и чужих прикосновений. Юноша с явным довольством и изучающей искрой в бесконечно тёмных омутах продолжал скользить по коже бледными пальцами. Точно оценивая результат своих трудов, он касался саднящих участков без малейшего стыда, без чувства вины. И комиссар — всё его тело и разум — даже не вздрагивал под внимательными движениями: болезненное жжение смешивалось с нежными прикосновениями, с мягкостью чужих пальцев. И было в этой ядовитой смеси что-то почти естественное. Впрочем, Нолан пока не мог, и не слишком хотел, погружаться в пучины своего сознания, чтобы попытаться понять собственные ощущения. Раздражающее тело, пронизанное болью и усталостью, покрытое липким семенем и потом, завоёвывало внимание мужчины куда более успешно, чем ленивый разум. Реакция главы Рейл показалась комиссару неожиданно понятной — в этом невесомом смешке, в растянутом голосе, в его пальцах, что теперь нашли интерес в смоляных прядях. Светлые радужки впитывали в себя каждую секунду существования этого человека, улавливали каждое движение, но внутри почему-то совсем не разгоралось то понятное, знакомое чувство растерянности. Так странно. Как будто внутри переключили рубильник, отрезали вечно зудящий страх и непонимание. Словно в измученной голове наконец стало тихо. Возможно, этот эффект временный и через час или день Нолан вновь испытает весь калейдоскоп самых отвратительных чувств, услышит родной голос вечной мерзлоты, вечного ужаса перед всем, что не вписывается в его систему координат. Но осталось ли от этой системы хоть что-то после прошедшей ночи? Сейчас это было неважно. Предложение из чужих уст моментально обострило обволакивающую липкость на животе и боках. Комиссар медленно и с усилием приподнялся на локтях, взглянул на свой перепачканный торс, словно нужно было окончательно подтвердить необходимость водных процедур. Вылезать из постели до скрипа в зубах не хотелось, лучше — снова провалиться в спасительное забвенье на пару часов. Но теперь, когда Нолан воочию увидел всю критичность своего состояния, отказаться от душа было бы непростительно. — Пожалуй. Скорее на силе воли, чем по собственному желанию, комиссар сел на край кровати. Он также не спешил занимать полностью вертикальное положение, позволяя своему телу, и особенно голове, хотя бы немного прийти в себя. Виски пробивало пульсирующей болью, а лёгкая тошнота тут же заполнила живот. Тело явно сопротивлялось, демонстрируя всё своё недовольство от необходимости шевелиться. Издевательски долгую минуту Нолан сидел неподвижно, после чего поднялся и не торопясь проследовал в сторону двери. Не оборачиваясь, он тихо произнёс: — Пойдём. Путь до ванной комнаты пролегал по прямой. Дверь скромно пряталась за стеклянной ширмой, которая отделяла её от кухни. Комиссар не рассматривал последствия их вечера ни в спальне, ни на кухне — он и так знал, что вокруг было бесчисленное количество улик, которые указывали на произошедшую и абсолютно абсурдную близость. Он сам являлся этой уликой. И оказавшись в ванной, мужчина убедился в этом, подойдя к зеркалу, висящему над раковиной. Взгляд упал на багровые, яркие отметины, что устилали его шею, как лужи крови на поле битвы. Следы чужих пальцев вырисовывались так чётко, так явно, будто это не синяки, а клеймо, что будет украшать кожу целую вечность. С губ сорвался тяжёлый выдох, а пальцы опасливо коснулись алеющих пятен. Нолан не понимал, пугает ли его эта картина — вид истерзанной чужими руками шеи, доказательство чужой власти, подтверждение собственной капитуляции. Видеть подобное, но всё равно не верить до конца собственным глазам. Безумие. Концентрированное безумие, которое уничтожало всё представление о себе, переписывало законы о слабости, разрушало отцовскую парадигму об уязвимости. Страх? Разочарование? Принятие? Разум упрямо не желал давать характеристику собственным чувствам, не хотел называть то слово, которое могло бы описать эмоции Нолана в этот момент. Он застыл перед своим отражением как посетитель музея перед полотном, на котором художник изобразил нечто недостижимое для человеческого сознания. Такое необъятное, незнакомое, но проникающее под кожу. Пальцы скользили по этому холсту. И болезненное жжение, что походило на стаю разъярённых ос, уже не беспокоило. Оно просто не могло отвлечь комиссара от созерцания своего падения.

***

Когда полицейский наконец выдавил из себя согласие на душ — глухой, сломленный звук, больше похожий на выдох побеждённого, — босые ступни Демиана уже коснулись прохладного пола. Ламинат холодил пятки приятным, отрезвляющим холодком, таким неуместным после влажного жара постели. За спиной раздалась знакомая симфония: тяжёлое, надсадное дыхание человека, чьё тело без зазрения совести использовали всю ночь. Демиан снова улыбнулся — медленно, одними уголками губ, — и улыбка эта была далека от милой; скорее, она напоминала хищный оскал, который расползается по лицу при виде чужой немощи. К счастью, Нолан, сидевший к нему спиной, оценить её по достоинству не мог. Пока комиссар приходил в себя на другой стороне кровати — ссутулившись, уперев локти в колени, пытаясь сглотнуть подкатывающую к горлу тошноту, — взгляд Демиана неторопливо обходил комнату, как хозяин обходит владения после погрома. В отличие от затуманенных голубых глаз полицейского, его чёрные зрачки с жадностью регистрировали каждую улику, каждый фрагмент, предшествовавший их больному соитию. Одежда была разбросана вокруг кровати хаотично и как-то неестественно — скинутая рубашка застыла на боку, штаны вывернулись одной штаниной наружу, серая футболка легла бесформенной кучей, а на ней слишком явственно проступало пятно предэякулята — мутное, подсохшее по краям, уже успевшее въесться в хлопок. Со стороны всё это напоминало причудливо оторванные конечности — небрежно брошенные, замершие в неестественных позах. Мысль эта позабавила мафиози куда сильнее, чем следовало бы. Он поднял руки вверх, сцепил ладони в подобии вывернутого замка и сладко, почти по-кошачьи потянулся. Хрупкая спина, скрытая копной спутанных белоснежных волос — сейчас влажных у корней и потемневших от ночного пота, — изогнулась в изящную линию, позвонок за позвонком прочертили дугу под бледной, почти полупрозрачной кожей, и где-то в районе лопаток раздался тихий, удовлетворённый хруст. Расправив плечи, Демиан двинулся следом за Ноланом в душевую — бесшумно, как тень, и с тем же предвкушением, с каким хирург заходит в операционную на повторный осмотр. Ванная, как и вся остальная квартира до его вторжения, была вылизана до клинической стерильности — той особой, безликой чистоты, что свойственна жилищам людей, отчаянно пытающихся контролировать всё в своей жизни. Плитка, пол, даже ворс коврика под душем — всё держалось в строгой гамме чёрного и серого, холодных, безжизненных оттенков, словно само помещение не желало привлекать к себе внимания. И надо признать, ему это блестяще удавалось. Комната услужливо стирала себя из памяти сразу после того, как из неё выходили. Демиан скользнул по интерьеру равнодушным взглядом — ровно до того момента, пока не наткнулся на зеркало над раковиной. Там, в прямоугольнике холодного стекла, застыло отражение Нолана. Полицейский изучал сам себя с тем же непроницаемым выражением, с каким разглядывают незнакомца в общественном транспорте, и сильные пальцы — те самые, что этой ночью судорожно цеплялись за его запястья, — сейчас вновь оглаживали багровые отпечатки на собственной шее. Кончики пальцев осторожно, почти благоговейно обводили каждый синяк, каждую вмятину, оставленную чужой хваткой, словно заново считывая рельеф своего падения. Демиан застыл в дверном проёме — босой, обнажённый, со спутанными белыми волосами, рассыпавшимися по узким плечам, — и со стороны наблюдал за тем, как его новая, самая любимая игрушка пытается обогнуть собственное сознание вокруг содеянного. Пытается вместить в свою картину мира тот простой факт, что комиссар полиции провёл ночь, захлёбываясь спермой главы мафиозного клана. В голове Демиана неприятно кольнуло — тонкой, холодной иглой под черепной коробкой. Лицо полицейского оставалось непроницаемым. Таким же ледяным и пустым, как всегда. Этот пустой, стылый взгляд не шёл ни в какое сравнение с тем, как Нолан смотрел на него этой ночью — когда заглатывал его член по самое горло, до рвотного спазма, и в мутных от слёз голубых глазах читалась не боль, не унижение, а та особая, тупая, безоговорочная верность, что бывает только у домашней собаки, которую пинают, но которая всё равно лижет хозяйскую руку. Демиан готов был признать — без стыда, без колебаний, — что это, пожалуй, лучший из всех наркотиков, которые ему доводилось пробовать. Но пожинать визуальные подтверждения собственных трудов — смотреть на цветущие гематомы на чужой шее, как садовник смотрит на взошедшие пионы, — ему, как и любому избалованному нарциссу, было мало. Катастрофически, мучительно мало. Лишь выпив всё до последней капли, выжав до сухого хруста, он мог бы сказать, что стал на чуточку счастливее. И всё же радоваться даже самым маленьким победам было приятно. Приятно — но недостаточно. Всегда, всегда недостаточно. Даже если произошедшее этой ночью, если разложить его на составляющие — власть, унижение и обладание, — по масштабу легко сравнилось бы с завоеванием целого государства. Густая, уже начавшая остывать капля спермы, медленно ползущая по внутренней стороне бедра — липкая дорожка на бледной коже, — вырвала его из бесформенных, вязких размышлений. Демиан моргнул, возвращаясь в собственное тело, и шагнул внутрь душевой кабины. Стеклянная дверца закрылась за ним с тихим, влажным всхлипом. Он повернул вентиль; вода ударила по кафелю с глухим шумом, и он настроил температуру — не горячую, а именно прохладную, ту, от которой кожа покрывается мурашками, а мысли наконец обретают колючую, отрезвляющую ясность. Подставил лицо под свежие струи и позволил воде стекать по белым прядям, тяжелеющим от влаги, липнущим к вискам и скулам. Какое-то время он просто стоял так — бездумно, почти медитативно, — слушая, как капли барабанят по груди и стекают в сливное отверстие где-то у щиколоток, унося с собой остатки ночного пота. Пока со спины не донеслись шаги — шлёпающие, босые, по холодной плитке. Похоже, Нолан всё-таки закончил изучать своё отражение в зеркале, этот безмолвный допрос, который он учинил сам себе. Демиан скользнул ладонями по собственному телу — по узкой грудной клетке, по впалому животу, по выступающим рёбрам, — счищая верхний, уже успевший заскорузнуть слой пота. Затем перекинул копну влажных, отяжелевших волос через плечо — мокрые пряди шлёпнулись о грудь с влажным звуком, — освобождая хрупкую, фарфоровую спину для созерцания. Он упёрся обеими ладонями в скользкую, запотевшую плиточную стену, прогибая спину — позвонки выступили под тонкой кожей, как чётки, — и подставил изогнувшееся тело под водяные капли. Вода заструилась по лопаткам, потекла по желобку позвоночника, заскользила дальше, вниз, туда, где между бледных ягодиц всё ещё саднило и пульсировало после ночи — и где, он знал это наверняка, ещё оставалось влажное, вязкое свидетельство того, чем они занимались. То, что не вытекло, то, что задержалось внутри, глубоко, почти у самого нутра. Он повернул голову через плечо — медленно, лениво — и одарил Нолана долгим, заигрывающим взглядом: чёрные глаза блестели из-под мокрых ресниц. Затем, не разрывая зрительного контакта, он чуть развёл бёдра — движение едва уловимое, почти невинное, — и скользнул пальцами меж ягодиц, задержавшись там, очерчивая влажный, припухший вход, всё ещё податливый, всё ещё хранящий чужое тепло. — Не поможешь? Голос прозвучал тихо, почти интимно, но в самой интонации — в этой мягкой, обволакивающей просьбе — прятался приказ. Безапелляционный, как дуло пистолета, приставленное к виску в качестве приглашения.

***

Что-то очень похожее на транс завладело сознанием Нолана. Густое оцепенение точно приковало его к этому месту, заполнило его тело застывшим свинцом, не позволяя оторвать взгляд от отражения, в котором уже был не комиссар, а кто-то другой. В голове мысли походили на грязные бесформенные разводы, из которых никак не получалось создать живой поток — понятный и осязаемый. Вспышки, тянущие спазмы, короткие судороги, непроницаемый вакуум — сознание билось в агонии и не чувствовало ничего одновременно. В этом ступоре полицейский не заметил, как в комнате появился свидетель. Он не чувствовал чужой взгляд, не слышал чужое дыхание, не ощущал присутствия. Только шум воды разбудил Нолана, вытащил из недр сознания, возвращая в реальность. Глаза цвета полуденного неба наконец обрели ясность, сфокусировались, как старый объектив камеры. Пальцы перестали читать чужие откровения на коже и устало нырнули в чёрные волосы, убирая упавшие пряди с лица. Нолан повернулся к душевой. За прозрачным стеклом стоял Демиан, лицо которого оказалось под потоком воды. По безупречным чертам стекали прозрачные струйки, длинные ресницы стали ещё более выразительными, а влажные волнистые пряди почти преступно огибали его расписанную шею, плечи, прилипая к мраморной коже. Память тут же начала рисовать кадры прошедшей ночи, в которых это завораживающее существо подчиняло комиссара, взращивало ростки своей власти на руинах его крепости. Юноша и правда не слишком походил на человека — будто в этом теле, в этом облике теплилась мистическая сила, которой Нолан просто не мог сопротивляться. И в эту секунду, когда Демиан расслабленно принимал милость воды, что очищала его тело, полицейский не мог перестать смотреть. Не мог понять, почему это существо в его квартире так просто принимает душ после того, что произошло между ними. Но куда важнее было то, что Нолан Хансен не мог представить другой исход. Его разум был не способен представить другое утро. Ватные ноги пронесли мужчину от раковины к душевой кабине, у которой он остановился. Демиан пришёл в движение. И взгляд, оказавшийся всё ещё голодным, словно не насытившимся, пожирал плавное скольжение ладоней по мокрому телу. Изящные руки почти парили над хрупкими рёбрами, бледной грудью, плоским животом — мужчина не видел, но сознание уже дорисовывало недостающие детали, доставало из архива памяти те моменты, когда взору подобные прикосновения были доступны. Вглядываясь в движения рук, на подушечках собственных пальцев вспыхивало ощущение мягкости чужой кожи. Оно дразнило. Вновь разжигало ту искру, из которой в любой момент мог вспыхнуть пожар. Безупречная линия спины освободилась от прятавшего её водопада белоснежных волос. Ровная кожа с острыми лопатками, проглядывающими позвонками, с линией, что сужалась к талии, — чистый холст, который заканчивался на ягодицах, на бёдрах, что были исписаны красками собственной похоти. Багровеющие ссадины от ногтей, сине-бордовые пятна — Нолан явно не остался в долгу. И, признаться, ему также не было стыдно. Демиан, судя по всему, не собирался останавливаться и, прогнувшись в спине, заставил низ живота комиссара сжаться в тугом спазме. Сверху — две чёрные бездны, что выжигали внутренности. Снизу — чуть раскрытые ягодицы, между которыми алело всё ещё податливое отверстие. Из глубин животного нутра тут же начало подниматься что-то тёмное, липкое и явно голодное. Комиссар словно не способен не реагировать на это создание, точно внутри всё резонировало и дрожало от любой, даже самой очевидной провокации. А тихий, проникающий под рёбра голос не оставлял даже малейшего шанса на то, чтобы Нолан обуздал своё разгорающееся вожделение. Лишних объяснений не требовалось — мужчина прекрасно помнил, что внутри Демиана осталась его сперма. И от этого знания солнечное сплетение завязывалось в узел, а жар стремительно овладевал плотью, что постепенно, но неумолимо твердела. Вместо слов Нолан открыл дверцу душевой кабины, сделал шаг и плавно отсек их от остального пространства за прозрачным стеклом. Присев на корточки, мужчина оказался лицом аккурат перед чужими ягодицами. Ладони мягко опустились на растерзанную кожу, а большие пальцы неторопливо раздвинули упругие мышцы. Мысль оглушительная, как взрыв. «…погрузиться в это тело снова, до самого основания, наполнить его до краёв ещё раз, вдолбить себя до предела, слиться, завладеть» Комиссар с силой закусил губу, пытаясь отвлечься на короткий, но всё же болезненный укол. Хоть в его голове продолжало пульсировать похмелье, а горло и шея не переставали саднить, его существо уже не обращало на это внимание, ослеплённое собственной похотью. Снова катастрофически тяжело. Почти пугающе. Насколько Демиан вывернул наизнанку личность Нолана — или насколько полицейский на самом деле безумен, — что даже после настолько разрушительного секса его тело и разум так быстро вновь жаждали этой близости. Шумно выдохнув, мужчина скользнул указательным пальцем к чуть покрасневшему отверстию. Подушечкой мягко очертил чувствительные края, пока второй рукой сжал ягодицу сильнее, оттягивая кожу так, чтобы анус слегка вытянулся, открывая путь внутрь. Палец начал плавно погружаться — мышцы не сопротивлялись, послушно в себя впуская. Да, отверстие всё ещё оставалось разработанным, но комиссар не хотел спешить, не хотел причинить даже самый мимолётный дискомфорт. Поэтому он опускался медленно, пока мокрый от воды палец не оказался внутри полностью. Внутри было также горячо. Влажно — остатки собственной спермы чувствовались весьма явно, пусть большая часть наверняка вытекла ещё в спальне. Вздрагивание стенок прямой кишки отдавалось эхом в уже вставшем члене, на головке которого выступали первые, густые капли смазки. Палец с ощутимым, но не болезненным давлением на одну из стенок вернулся обратно, собирая со слизистой вязкое семя. Промыв руку под струёй воды, Нолан повторил манёвр, но уже двумя пальцами, стараясь проникнуть глубже и тщательно убрать следы своего присутствия в чужом теле. Понадобилось ещё несколько подходов, прежде чем ощущение липкости окончательно исчезло. Но даже когда Демиан стал внутри чистым, комиссар не спешил подниматься. Он медленно приблизился лицом к ягодицам, раздвигая их руками с нескрываемой силой в чуть дрожащих пальцах. Через секунду горячий язык опустился на мошонку, а затем плавно поднялся к анусу. Он без стеснения проник внутрь, также старательно вылизывая влажные стенки. Нолан вцепился в нежную, уже испещрённую его следами кожу, будто теряя последние крупицы контроля. В почти животном порыве мужчина исследовал чужую раскрытую плоть языком, погружаясь настолько глубоко, насколько мог, чтобы затем снова вкушать дразнящие границы отверстия, опускаться ниже, к нежной коже яиц, погружая их по очереди в свой рот. Правая рука же почти незаметно скользнула к члену юноши, захватывая его в плотное кольцо, которое почти сразу пришло в тесное, медленное движение.

***

Стоило Нолану шагнуть внутрь тесной душевой кабинки, и прозрачная дверь с тихим вздохом отрезала их от остального мира — от квартиры, от мебели, от всего, что не было здесь, в этой клетке из стекла и кафеля, — как взгляд чёрных глаз Демиана скользнул вниз и намертво прикипел к полувозбуждённому члену, тяжело повисшему между чужих бёдер. Нолан, словно движимый чем-то необузданным — инстинктом, приказом, древним, как сама грязь этого мира, — без единого слова, без тени сомнения опустился на корточки. Тесная душевая сжала их пространство до размеров могильной плиты, и Нолан оказался практически вплотную к истерзанным, помеченным ягодицам — к той самой плоти, которая ещё помнила глубину и натиск. Стоило сильному пальцу с бесчеловечной, почти хирургической нежностью проникнуть в податливый анус, ещё влажный, ещё раскрытый после недавнего безумия, как тесное пространство душа наполнилось звуком. Сладким, затянутым стоном, который вытек из Демиана помимо воли. Благодаря акустике — злой, безжалостной акустике кафельной коробки, — этот звук отразился от плиточной стены, ударился о стеклянную дверь и разнёсся по всей ванной комнате бесстыдной, мокрой симфонией. Демиан ощутил, как вторая рука полицейского — без стеснения, без просьбы, без намёка на робость — сжимает его ягодицу, оттягивает, расправляет тугую плоть, позволяя отверстию натянуться до прозрачной, болезненной тонкости. И внутрь скользят уже два пальца. Юноша чувствовал, как фаланги Нолана исследуют внутренние стенки его прямой кишки — методично, с той аккуратной ловкостью, которая граничит с одержимостью. Каждое движение стирало изнутри вязкие, остывающие остатки спермы, собирая их на пальцах, выскребая из складок, заставляя тело Демиана вздрагивать и прижиматься лбом к холодной, мокрой плитке. Он прикрыл веки, и из его горла вырывались только мягкие, ритмичные постанывания — не громкие, не требовательные, просто данность, просто то, как воздух выходит из лёгких, когда внутри тебя копошатся чужие пальцы, выполняя свою порочную, необходимую работу. Но когда внутренности очистились — когда не осталось ни намёка на то, что было раньше, только гладкая, горячая, скользкая плоть, — следующее действие полицейского удивило даже самого Демиана. Стоило языку коснуться мошонки — влажной, горячей, нетерпеливой мышцей, скользнувшей по тонкой коже с неторопливой тщательностью, которая не имеет ничего общего с нежностью, — как Демиан понял: он проваливается куда-то глубже, чем просто в душевую кабинку. Язык поднялся выше — медитативно, пошло, приклеиваясь к растянутому отверстию, обводя его, дразня, прежде чем втянуться внутрь дрожащего кольца мышц. Теперь ягодицы, исписанные синяками, отпечатками пальцев, всей этой багровой, чахлой красотой недавнего соития, оказались в тюрьме из двух рук. Пальцы — сильные, уверенные, без капли стыда — впились в мягкую плоть, сжали, разжали, а затем потянули в стороны, безжалостно натягивая анус до зияющей, круглой дыры, открывая путь для языка прямо к бархатным, влажным стенкам прямой кишки. Внутри оказалось жарко. Тесно. Идеально. Когда язык Нолана наконец проник туда — скользкий, живой, наглый, — из Демиана вырвался звук, который не смогли приглушить даже плотные струи воды, хлеставшие по спине и плечам. Это был не стон, не крик, не всхлип — это было что-то тягучее, низкое, вытекающее прямо из позвоночника, из того места, где кончается разум и начинается простое, животное дно. Спина прогнулась ещё сильнее, голова запрокинулась, подставляясь под капли, а одна из рук — словно у живого существа, которое больше не подчинялось хозяину, — рванула назад и вцепилась в чёрные, слипшиеся от воды пряди волос. Пальцы сжали их в кулак, прижимая лицо полицейского ещё ближе к своей промежности, ещё глубже в свой податливый, раскрытый анус, чтобы чувствовать, как язык работает, трахает, вылизывает оттуда то, что уже давно смешалось с остатками спермы. — Бля... ть... — сорвалось с губ Демиана абсолютно бесконтрольно, когда яйца — одно за другим, не спеша, по-хозяйски — оказались в плену горячего рта. Влажная, обжигающая сила всосала их, облизала, отпустила только для того, чтобы взять снова. А рука Нолана — смелая, уже не таящаяся, — обогнула напряжённую, налитую плоть члена, сжала у основания, большим пальцем проходясь по пульсирующей вене, и Демиан понял, что проигрывает. Проигрывает сильным рукам, сжимающим его ягодицы до тупой, ноющей боли. Проигрывается тесному, влажному кольцу из пальцев на собственном члене и ловкому, наглому языку, ввинчивающемуся глубоко в его собственную задницу, вылизывающему изнутри, трахающему без намёка на стыд.

***

Теперь комиссар был уверен, что переступил ту грань абсурда, за которой не остаётся мыслей, логики и осознания происходящего. Здравый смысл, который мог бы возразить, мог бы указать на выстрелы боли в висках, на раздражённое горло и общую физическую усталость, попросту перестал существовать в этот самый миг. Нолан хотел это существо. Хотел во всех смыслах, во всех ведомых и не ведомых представлениях, в самом грязном, животном виде, в почти религиозном фанатизме. Вкус его тела, вздрагивающее кольцо мышц ануса, чувствительное и принимающее без всякого труда отверстие. Стоны. Сладкие, не громкие, но дурманящие сильнее любых веществ звуки, подобные самой прекрасной симфонии — завораживающей и срывающей все ограничители. Длинные пальцы, цепляющиеся с силой за мокрые угольные пряди, что хватались с таким отчаянием, вжимали голову комиссара в промежность в приступе неконтролируемой жадности. Каждая деталь, каждое мгновенье разрывали и так искалеченный рассудок на кровавые куски, доводили тело до предела. И Нолану хотелось ещё. Больная ненасытность терзала всё его существо, заставляла проникать языком в дрожащую толстую кишку всё глубже, быстрее. Сжимать ягодицы сильнее. Опускаться ниже, чтобы не оставлять без внимания чувствительную мошонку. Комиссар хотел это существо с головы до самых пят. Всего без остатка. И в его диких, звериных движениях это желание практически кричало, будто если прислушаться — услышишь утробный рык первобытной жажды. В какой-то момент мужчина резко поднялся. Без предупреждения, без единого слова. Сильные руки вцепились в бёдра, а каменный, вздрагивающий от нетерпения член упёрся меж чужих ягодиц. В мутных радужках комиссара не было ни намёка на ясность. Словно он и вовсе не видел ничего перед собой, точно движимый слепым инстинктом. Одна рука опустилась на основание возбуждённой плоти, вторая — грубо отодвинула упругое полушарие в сторону. И через секунду он вогнал весь свой обжигающий голод до самого основания. Одним резким толчком. Он вторгся в Демиана так, словно несколько минут назад совсем не он боялся причинить этому существу боль. В голове не осталось переживаний, страхов и беспокойства. Только похоть, только неконтролируемая потребность вновь слиться в одно целое. Вновь стать единым организмом.

***

Демиан уже почти растворился в этих ласках — нежных, но настойчивых, слишком глубоких для простого языка, слишком интимных для простого душа, — когда всё это стихийное бедствие, вся эта мокрая, тесная нежность кончилась. Полицейский резко поднялся. Бледная рука инстинктивно разжала пальцы, вцепившиеся в мокрые чёрные пряди, и Демиан не успел даже выдохнуть, как открытое, зияющее отверстие его ануса ощутило твёрдость примыкающей головки. Она была горячей, пульсирующей, живой — липкая смазка уже смешалась с водой, и от этого скольжение обещало быть грязным, быстрым, почти жестоким. Душевую кабинку разорвал очередной стон. На этот раз — резкий, пронзительный, не похожий на прежние, потому что бёдра Нолана двинулись, и член вошёл в разработанную, ещё влажную прямую кишку почти без сопротивления. Одним быстрым, скользким рывком — от головки до самого основания, заполняя внутренности приятной, тягучей тяжестью твёрдой плоти. Сразу глубоко. Сразу до яиц, прижатых к его ягодицам. Освободившейся рукой Демиан ударил кулаком в скользкую плиточную стену. Удар вышел глухим, слабым — вода смыла силу, оставив только страстное отчаяние и хлюпающий звук мокрой кожи по кафелю. Голова наклонилась, лоб прижался к холодной, мокрой поверхности, а ноги сами собой раздвинулись шире, поддаваясь, открываясь, чтобы мужчина мог встать удобнее в этом тесном, замкнутом пространстве, где на двоих осталось воздуха ровно настолько, чтобы не захлебнуться. Макушка упёрлась во влажную стену, и позвоночник отозвался неприятным, похмельным спазмом — тупая боль рассыпалась по затылку, но начавшиеся толчки, животные, ритмичные, слишком глубокие, слишком быстрые, вытесняли всё ненужное из тела. Оставляя только влагу, только жар, только это скользкое, запретное чувство быть заполненным в тесной душевой, где вода заливает глаза, а в ушах — только шум и чужие хриплые выдохи. Рука на его возбуждённой плоти вошла в единый ритм с толчками — и этот ритм стал единственным законом в тесной кафельной коробке душа, где вода лилась безучастно, а воздух давно превратился в горячий, липкий пар. Демиану казалось, что он сходит с ума. Не постепенно, не красиво, а быстро, без права на возвращение. Он перестал ощущать реальность — где начинается стена, где заканчивается его собственное тело, есть ли у него ещё ноги или они растворились в мокром кафеле. Осталось только одно: идеально синхронный ритм уверенной руки на его возбуждённой плоти и твёрдого, пульсирующего члена, трахающего его растянутую, мокрую задницу. Даже капли прохладной воды, падавшие сверху, словно замедлились. Они висели в воздухе тягучими стеклянными шариками, падали в два раза медленнее, чем двигались бёдра, чем ладонь сжимала и разжимала налившийся ствол. Время в этой душевой текло по-другому — вязко, пошло, подчиняясь только одному ритму. Прошло не так много времени — несколько десятков толчков, несколько глубоких, грязных вдохов, — прежде чем знакомые волны начали подниматься откуда-то из глубины. Из самого нутра, из того места, где кончается тело и начинается простое животное желание. Мышцы ануса сжались — раз, другой, третий, забились в бешеной, непроизвольной судороге, выжимая из члена Нолана последние капли удовольствия. Яйца подтянулись к паху — тугие, налитые, готовые выбросить наружу то немногое, что успело восстановиться за ночь. Член дёрнулся, забился в сильных, уверенных пальцах, пульсируя так отчаянно, как будто это был последний раз в его жизни. Сперма — не густая, не обильная, но всё ещё горячая, всё ещё живая, — хлынула из уретры короткими, рваными рывками. Немногочисленные струи ударили во влажную, скользкую плитку стены, оставляя на миг мутные, вязкие разводы, и тут же были смыты быстрыми потоками прохладной воды. Стекли вниз, в сливное отверстие, вместе с потом, слюной и всем тем, что осталось от ночи. Демиан смотрел на это — как его собственное желание исчезает в кафельной дыре, как вода забирает то, что минуту назад было частью его тела, — и чувствовал только пустоту. Тягучую, тёплую, почти уютную. Ту, что приходит после того, как отдал всё, до последней капли.

***

Не секс — скорее приступ, агония той жадности, которая, по всей видимости, никогда не будет удовлетворена. Бёдра комиссара вбивались в хрупкое тело беспощадно, не скрывая той силы, что пробуждалась в его существе, когда разум и тело становились охваченными концентрированной похотью. Пальцы одной руки сжимались на раскрашенных прошлой близостью ягодицах, бёдрах, скользили по коже и хватались за неё как за последнюю надежду на то, что Нолан вообще сможет удержаться в этой реальности. Вторая рука не отпускала из своего тесного, непрерывно двигающего кольца чужой член, точно пытаясь выжать из него всё — до последней капли смазки. С губ полицейского доносилось что-то среднее между сдавленным рыком и тихим шипением. Из груди вырывалось то животное начало, которое прошедшей ночью Демиан укротил и безоговорочно подчинил себе. Шум воды оглушал. Он смешивался в грязный этюд с мокрыми, громкими шлепками кожи о кожу, со стонами, с бешеным пульсом, что стучал в висках вместе с болью. Разум погружался в этот водоворот звуков, даже не рассчитывая на возвращение обратно — остаться здесь навсегда, слышать только их общую мелодию удовольствия. Мысли из головы Нолана утекали также стремительно, как поток воды в сливное отверстие. Вряд ли он вообще смог бы сейчас сформировать хотя бы один внятный помысел. Личность превратилась в самое примитивное собственное подобие — только физические ощущения и всеобъемлющее пьянящее чувство, что существо, в которое он вдалбливался, которое поглощал, принадлежало ему. Или всё было совсем наоборот. Пара самых долгих и безумно приятных минут — и бледное, мокрое тело содрогнулось. Жаркие стенки прямой кишки забились в долгих, сильных спазмах, сжимая член комиссара особенно рьяно. Удовольствие резонировало с болью, и эта ядовитая смесь растекалась по венам, сосудам, превращая мужчину в один единственный, дрожащий сгусток экстаза. В ладони налитой ствол главы Рейл наполнился напряжением, и через мгновенье разлился тугой пульсацией — короткие, но сильные толчки ознаменовали чужую кульминацию, от которой собственное нутро подходило к своему пределу. Обе руки полицейского стали настойчивее и требовательнее. Сильные ладони прижали к себе юношу ещё ближе. Та, что не оставляла без внимания член, скользнула вверх по животу к груди, вжимаясь пальцами в бледную, не слишком выраженную мышцу. Вторая рука обхватила талию, и подушечки жадных пальцев впивались куда-то в бок. Демиан оказался в настоящем капкане из жадных объятий, которые вжимали его тонкую фигуру в комиссара. Глава Рейл оказался ближе, и Нолан зарылся лицом в его длинную шею. В нос тут же ударил аромат чужой влажной кожи, на которой всё равно ощущался шлейф той самой вишни. Движения бёдер стали более рваными, по-настоящему звериными, в которых уже невозможно было различить — хочет комиссар доставить им удовольствие или желает уничтожить хрупкое тело в своих руках. Ещё несколько особенно сильных, глубоких толчков — и из толстого, пышущего жаром члена изверглась первая волна спермы. Зубы, будто по своей воле, впились в израненную шею, и в этом укусе растворился низкий, утробный стон. Всё тело комиссара содрогнулось, но капкан не стал слабее, возможно, совсем наоборот — он прижал юношу к себе ещё сильнее, уже не двигаясь, лишь заполняя его разработанное отверстие свежим семенем. Жидкости было значительно меньше, чем ночью, и оттого тугие спазмы мучали плоть недолго. Но даже так волна экстаза оказалась не менее разрушительной. Мышцы постепенно расслабились, челюсть на чужой шее разжалась. Только руки всё ещё удерживали это воплощение абсолютной опасности как чёртову драгоценность. Не отпускали свою погибель, свою причину непростительной слабости.

***

Демиан не успел понять, как руки Нолана уже знали его тело лучше, чем он сам. Они заскользили не по коже — сквозь неё, оставляя за собой влажный, почти асептический след, будто вода в трубах вдруг обрела плоть и решила выдавить из него всё человеческое. Пальцы без предупреждения впились в грудь, в мягкую податливость талии, очерчивая её, как лезвие скальпеля, — не с нежностью, а с хирургической жестокостью. Ягодицы ударились о чужой живот в такт падению — короткий, яростный узел тяжести, в котором не было места иллюзиям. Нос с горбинкой уткнулся Демиану в шею, туда, где под тонкой плёнкой воды билась жилка, и на секунду показалось, что сейчас — тишина. Но вместо поцелуя сомкнулась пасть. Не человек — волк, подвальная тварь, вцепилась в уже истерзанное место, продавливая зубами дыры, в которые тут же хлынула алая, разбавленная душем кровь, растеклась по бледным плечам гнилью, мгновенно смытой, но оставившей след глубже кожи. Животные, почти нелюдские толчки пришпилили его к холодному кафелю. Рёбра лязгнули о плитку, и в этом звуке было что-то от раздавленной ракушки. Нолан даже не разжал челюстей — он кончал прямо в укус, вбивая в Демиана не просто семя, а горячую, как отработанный пар, и одновременно тягучую, как мёд, сперму. Душевую разорвало. Стоны смешались с шипением, с этой всепоглощающей, яростной одышкой, когда уже не понять — то ли воздух кончился, то ли мир. Демиан чувствовал, как мелкие, едва заметные волны снова и снова перекатываются в нём, тёплые, почти неловкие после ночной лавы. Как сперма скользит по бархатистой, слишком чувствительной стенке прямой кишки — каждый миллиметр наизусть. И как чужие руки, обжигающие в контрасте с ледяной плиткой, всё ещё держат его в мёртвой хватке, будто боятся, что он растворится в сливе. Они стояли так долго. Как две течные, избитые псины, сцепленные узлом где-то на задворках города, где никто не услышит. Дыхание вырывалось с надрывом, пальцы на ногах и руках дрожали мелкой дробью, а в головы то и дело простреливали похмельные импульсы — электрические, жёлтые, словно кто-то тыкал оголённым проводом в сырую серую массу. Спустя несколько минут — или вечность, в этом кафельном гробу время текло как застывшая смола, — хватка Нолана начала распадаться. Сначала пальцы, потом предплечья, потом вся эта конструкция из чужой воли. Демиан почувствовал, как расслабленный, уже почти чужой член покидает его с влажным, неприличным чмоканьем — звуком, похожим на шаг по болотной трясине. Раскрытое, использованное до дна отверстие судорожно сжалось впустую, ловя воздух. Сперма, всё ещё горячая внутри, потекла следом. Тягучими, неторопливыми каплями она срывалась с припухшего ануса, падала на плиточный пол и исчезала в чёрном зеве сливного отверстия — туда, где живут волосы, чужая слюна и ошмётки ушедшей ночи. Демиан проводил взглядом одну каплю, вторую. Они тонули с лёгким, почти музыкальным хлюпаньем. На шее саднило — там, где Нолан вгрызался так, будто хотел добраться до голоса. Из ранок всё ещё вытекали тонкие струйки крови, смешанные с водой, и это выглядело как акварель, которую жалко смывать. Демиан с трудом повернул голову. Нолан стоял перед ним — уставший, мокрый, вспотевший до блеска, с волосами, прилипшими ко лбу как водоросли к брошенной лодке. И такой живой. До тошноты, до рези в зубах живой. На губах Демиана расцвела улыбка. Точно такая же, какая предшествовала их спонтанному, почти безымянному соитию пятнадцать минут назад. Без зла. Без нежности. С тем пониманием, которое бывает только у двух человек, которые видели друг друга изнутри. — Не поможешь? — голос сел, пропитанный жаром и медью. Выжидающий взгляд. Потом Демиан медленно, словно в замедленной съёмке, оттянул ягодицу — влажную, горячую, с отпечатками пальцев — и замер так на пару ударов сердца. В душевой стало тихо, только вода шипела. А потом пространство разорвало тёплое, насмешливое веселье — вырвалось из бледной груди, ударилось о кафель и рассыпалось на мелкие осколки. Юноша наконец отпрянул от стены. На ногах держался с трудом, как новорождённый жеребёнок. Не глядя на Нолана — точнее, позволяя смотреть, даже приглашая смотреть, — он запустил три пальца в собственное, разработанное, всё ещё пульсирующее отверстие. Без стеснения. С той будничной интимностью, с какой женщина поправляет волосы перед зеркалом. Пальцы вошли легко, на всю длину, и Демиан покопался внутри, выуживая чужое семя, смешанное с его собственной слизью. Вытер их о бедро. Сполоснул под прохладной водой. Потом, словно ничего не случилось, он повернул кран, меняя прохладную струю на тёплую — почти ласковую, обманчиво нежную. Рука потянулась к баночкам с гелем для душа: дорогой пластик, этикетка, отклеившаяся от пара. Абсолютное, полное, почти вызывающее спокойствие.