Взгляни, как я тону

Рассвет над Йокогамой был мутный, безвкусный, с примесью сажи от портовых труб. Чуя стоял у окна в спальне Дазая и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь облачную пелену, окрашивая город в цвет старой, выцветшей меди. Где-то внизу, на набережной, уже гудели первые корабли так низко, басовито, словно пробуждающиеся звери. Чайки кружили над водой, и их крики были похожи на смех или на плач, Чуя уже и не мог различить. За его спиной босс спал ровно, глубоко, без обычных ночных метаний и приглушённых стонов. Впервые за долгое время Чуя слышал, как дыхание Дазая было спокойным. Не надломленным, не сбивчивым, а просто... дыханием, как у обычного человека, который просто устал и уснул, чтобы восстановить силы. Но внутри, там, где горел красный огонь его способности, Чуя знал: Дазай никогда не был обычным. Даже во сне он оставался загадкой, слоёным пирогом из боли, лжи и тоски, который невозможно было распробовать до конца, ведь это грозит смертью. И Чуя не мог понять видели ли его таким же другие люди и все дело в том, что так на него смотрел именно Чуя? Накахара обернулся и вновь посмотрел на спящего. Дазай лежал на боку, поджав колени к груди в позе, которая странно вызвала ассоциацию с ребёнком, пытающегося защитить себя от холода. Каштановая прядь волос упала на лицо, и Чуя на миг задержал взгляд на забинтованных предплечьях, выглядывающих из-под одеяла. Повязки были чистыми, ни капли крови не проступило. Хороший знак. Чуя сам перевязал их наспех, но так аккуратно, как его учили даже не не в мафии, а в те давние времена на улицах Сурибачи, когда каждая минута могла стоить жизни, а раны были единственным языком, на котором говорили все. На тумбочке рядом с кроватью стояла стопка книг в кожаном переплёте, Чуя мельком скользнул по корешкам, узнавая названия. Как всегда сомнительная философия, проскакивала даже поэзия. Толстый том малоизвестного автора, которого Дазай перечитывал, кажется, в сотый раз. Чуя никогда не понимал, зачем босс читает книги о страдании, когда его собственная жизнь была для него самого сплошной чёрной полосой. Но он не спрашивал. Он вообще редко задавал Дазаю вопросы, потому что знал: тот никогда не ответит правду, только завернёт в красивую ложь, и ты сам не заметишь, как поверишь. Часы на стене показывали половину седьмого утра. За окнами штаба начинался новый день, такое же опасный, серый, пропитанный запахом крови, порта и выхлопных газов. Чуя простоял так почти час. Ноги затекли, спина онемела, и каждый позвонок, казалось, скрипел при малейшем движении. Но он не решался отойти от кровати, словно если он перестанет следить за этим хрупким, почти невесомым ритмом жизни, то грудь Дазая перестанет вздыматься и опускаться, и всё пойдёт прахом. Словно его присутствие, его дыхание, сам факт того, что он здесь, рядом, удерживал босса на этой стороне, там, где есть воздух, свет и боль. Но мир не ждал, пока босс проснется. За стеклом снова загудела сирена, далеко, на другом конце порта. Кто-то снова грабил склад, или решал старые счёты, или просто давал выход боли, как Дазай, только через чужую кровь. Жизнь Йокогамы продолжалась. И Чуя знал: если глава Портовой мафии и ее правая рука не вернутся в свои кабинеты, не разберут утренние сводки, не подпишут доклады, то очень скоро всё это безумие накроет город с головой. Портовая мафия не прощает слабости. Даже таким как они. Тем более таким как они. Но Чуя не хотел уходить. Он хотел сесть на пол рядом с кроватью, опереться головой о край матраса и просто ждать. Ждать, пока Дазай проснётся, откроет свои глаза и скажет какую-нибудь колкость. Но вместо этого он сделал шаг к двери. Чуя вышел из спальни так тихо, как только мог хотя туфли всё равно издавали лёгкий скрип на паркете. Он сел в кресло босса и начал разгребать бумаги. Дазай проснулся к обеду и резко подняв веки, вскочил на кровати. Не скрытый бинтами глаз лихорадочно бегал по комнате пока он чувствовал как его грудь сдавило чем-то необъяснимым. До слуха донесся какой-то глухой удар, когда он скинул одеяло и поспешил в свой кабинет. Там его взору предстал пыхтящий Чуя, который не заметил, как его способность активировалась и спихнула с полки книгу. Сам Повелитель гравитации вышагивал по кабинету одному ему известные пути и что-то бубнил, отмечая на бумагах заметки, хотя больше было похоже на то, что он их просто разрисовывает. Мимо Дазая пролетела ручка, но на губах все равно растянулась улыбка. Он тихо подкрался к Чуе и взял его предплечье. Тот не по статусу ойкнул и поднял заторможенный взгляд на босса. На фоне послышался стук падающих ручек. — Чу~я, что это тебя так разозлило? Тот выдернул руку и перехватив бумаги принялся размахивать их перед носом Дазая. — Ты только посмотри на это?! Похоже на нормальный отчет? Дазай прошелся легко взглядом по макулатуре. — Теперь – не очень. Но Чуе его ответ казалось был не нужен. Он быстро направился к столу что-то дописать. — Не мафиози, а папуасы в костюмах. Они думают, что их работа заключается только в том, чтобы носить темные очки и пускать пули направо и налево, как крутые ребята? Позорники. — Чуя, ты заработался. — Что?.. Его вновь озарило голубым, а на фоне что-то попадало. — Отдохни, Чуя. Дальше я сам разберусь. Накахара хмуро оглядывал следы небольшого беспорядка, а после скептически взглянул на улыбающегося Дазая. — Давай же, слизняк. Взгляни, я выспался и уж точно сделаю работу быстрее чем уставший ты. Все в порядке. Чуя цыкнул сложив руки на груди. — Именно поэтому я не хочу уходить. Дазай закинул руку ему на плечи мягко подталкивая к двери. — И это как раз неправильно, Чуя. Уходить надо тогда, когда все хорошо. — Он улыбнулся. — Поспи. Ты заслужил отдых. Чуя уперся в дверь ладонью оборачивать на своего босса и долго смотрел ему в глаза Будто пытался найти ответы на все свои вопросы. Дазай шкодливо прищурился. — Ааа, я понял. Кровать Чиби недостаточно хороша для него. Хочешь, тогда, в мою… — промурлыкал он сцепив руки за спиной и сгибаясь на уровень лица Чуи. Тот шуганулся громко прорычав: — Пошел к черту! И пулей вылетел из кабинета, слыша за спиной чужой смех. В коридоре его встретил дежурный мафиози — молодой парень с испуганными глазами, который мгновенно вжался в стену, увидев на лице заместителя босса то самое выражение, от которого даже у самых храбрых поджилки тряслись. Чуя не сказал ни слова, просто прошёл мимо, и охранник вздохнул с облегчением, когда шаги стихли за поворотом. Лифт спускался медленно, с противным гулом, который Чуя всегда ненавидел. Он стоял в углу, глядя на своё отражение в зеркальных стенках — бледное, осунувшееся, с красными от бессонницы глазами. Волосы были спутаны, рубашка наспех застёгнута на две пуговицы, и под ней виднелась татуировка — чёрные линии, которые тянулись от ключиц к плечам. Чуя провёл пальцем по стеклу, и на его месте осталась мутная полоса. Он подумал, что выглядит почти так же плохо, как Дазай, когда тот сидел в ванне в собственной крови. — Соберись, наконец, — сказал он своему отражению. Кабинет Чуи находился этажом ниже. Он был меньше, чем кабинет босса и пахло здесь табаком и бумагой. Вспоминая собственное отражение, Чуя понял, что почти забыл, как это — улыбаться. Когда в твоей жизни есть только приказы, отчёты и постоянное чувство, что ты держишь на своих плечах весь этот погружающийся в хаос мир на улыбку будто бы не хватает сил. Он не мог понять как их хватает Дазаю, ведь дело было далеко не во сне. Он сел за стол, включил ноутбук, открыл папку с утренними докладами. Пальцы привычно пробегали по клавишам, но глаза не видели цифр. В голове всё ещё стоял образ Дазая Он не послушал босса и не лег спать, а приступил к работе, только своей. Но внутри, глубоко, где-то под рёбрами, пульсировало холодное, липкое чувство — предчувствие. Чуя ненавидел его. Оно было подобно воде, медленно поднималось, заполняло всё пространство, и ты не мог понять, где реальность, а где иллюзия. Оно приходило всегда перед бедой. Перед тем, как он находил тело своего человека, попавшего под пули. Перед тем, как на штаб нападали враги. И сейчас оно было здесь такое тягучее, липкое, как патока, что мурашки бегали по спине. Чуя взял первую бумагу из стопки. Кажется, это был отчёт о перехвате груза. Цифры, даты, подписи. Он провёл по строчкам взглядом, перечитал три раза, но смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. На четвёртый раз он понял, что просто смотрит на буквы, не вникая в их значение. — Чёрт, — прошептал он и отбросил бумагу в сторону. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он потёр глаза, попытался сделать глубокий вдох, но лёгкие сжались, не желая впускать воздух. Чуя опёрся локтями на стол, опустил голову и замер. В тишине кабинета слышно было только тиканье часов на стене и гул вентиляции где-то в потолке. Он поднялся из-за стола и свалился на небольшой диван погружаясь в беспокойный сон. Сознание вернулось когда за панорамными окнами стояла тьма ночи. Чуя не чувствовал себя отдохнувшим. Наоборот, мысли о не выполненной работе горели в голове подобно лампочке и как же нестерпимо было желание разбить их прямо сейчас. Он просто хотел ощутить покой хотя бы на пару часов. Потерев лицо сбрасывая сон окончательно, Чуя поднялся поправляя слегка помятую алую рубашку. В этот момент дверь его кабинета распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив на штукатурке вмятину. Чуя медленно поднял голову обращая без эмоциональный и уставший взор на смертника, но увидел Ацуши, раздражающего его протеже Дазая. Мальчишка был бледен. Его лицо было похоже на восковую маску — белое, и безжизненное. Глаза золотые, уже кошачьи, с расширенными зрачками смотрели куда-то в пустоту, и Чуя понял, что Ацуши не видит его. Он смотрел сквозь него. Губы Ацуши шевелились, пытаясь сложить слова, которые никак не выходили. Он дрожал всем телом, мелко и судорожно, как осиновый лист на ветру. Руки его были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, и Чуя заметил, что на одной из них свежая кровь, да и весь он был сильно потрепанный. На его щеках блестели дорожки слёз, и Чуя не сразу понял, что Ацуши плачет. Он вообще никогда не видел, чтобы этот парень плакал. Ацуши был слишком гордым, одновременно слишком забитым и слишком привыкшим к боли, чтобы позволить себе слёзы. Но сейчас они текли по его лицу, стекали по подбородку и падали на пол, оставляя тёмные пятна на ковре. — Чуя-сан... — выдохнул Ацуши, и голос его сорвался на хрип. — Босс… Внутри, там, где только что пульсировало холодное предчувствие, вдруг стало тихо. Абсолютно, неестественно тихо. — Что с боссом? — спросил Чуя, и его собственный голос показался ему чужим, идущим откуда-то издалека, будто он слышал его сквозь толщу воды. — Отвечай, парень. Что с твоим наставником? Ацуши судорожно сглотнул. Его руки тряслись, и он сжал их в кулаки, пытаясь остановить дрожь. Но это не помогало и по его щеке скатилась ещё одна слеза, упала на пол, и Чуя почему-то заметил, что на ковре образовалось тёмное пятно. Он смотрел на это пятно и не мог отвести взгляд. — Босс... Дазай-сан... — Ацуши закрыл глаза, и его плечи содрогнулись от рыдания. — Он мёртв, Чуя-сан. В ушах раздался звон. Сначала тихий, почти не слышный. Потом громче, настойчивее, пронизывающий всё тело, от висков до кончиков пальцев. Чуя слышал этот звон, но не мог понять, откуда он идёт. Из ушей? Из головы? Из самой сердцевины, где только что была тишина, а теперь разрасталась пустота, тягучая, бездонная, похожая на ту, что он видел в глазах Дазая. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Как воздух становится вязким, тяжёлым, как мед. Как каждый вдох требует усилий будто он тонет. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как сердце бьётся где-то в горле, как каждый удар отдаётся во всём теле тупой, ноющей болью. — Как это могло произойти? Где он сейчас? Ацуши открыл глаза, и в них была такая боль, что Чуя отшатнулся. Никогда тигр не представал перед кем-либо в таком состоянии. Это было идеальное оружие, не способное к пощаде. Но сейчас он выглядел таким хрупким словно был маленьким потерявшимся котенком. — Сбросился с крыши северной части штаба… Чуя не дослушал. Он бежал по коридору, и сотрудники шарахались от него, как от разъярённого зверя. Он не чувствовал ног, не чувствовал, как сердце вырывается из груди, как лёгкие горят от нехватки воздуха. Чуя рванул к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сдирая кожу с ладоней о перила. Все это время Чуя слышал только звон, который разрастался внутри, заполняя всё пространство, заглушая голоса, шаги, само дыхание. Он выбежал на крышу. И остановился у самого ее края к которому его необъяснимо потянуло. Ветер ударил в лицо, все такой же холодный и оседающий солью. Небо над Йокогамой было серым, низким, будто город накрыли мокрым одеялом. Чуя смотрел на край крыши, на парапет, где лежал алый шарф — Дазая шарф, тот самый, который и был символом его власти. Он трепетал на ветру, подобно флагу, но Чуе он сейчас ознаменовал предупреждение. Он сжал его в руке, чувствуя, как ткань скользит между пальцами и медленно посмотрел вниз. Разбитое тело Дазая лежало на асфальте прямо под ним. Он был так далеко, что с такой высоты всё казалось маленьким, игрушечным и совсем ненастоящим. Белая рубашка Дазая была в цвет его собственной рубашке, и ткань трепетала на несильном внизу ветру, как крылья сломанной птицы. Испачканные кровью волосы разметались по асфальту, и вокруг головы все также расплывалось тёмное пятно. Руки были раскинуты в стороны, и Чуя видел бинты, те самые, которые он завязал несколько часов назад, и которые теперь были растрепанны и свисали рядом, как сброшенная кожа змеи. Все тело Дазая было неестественно вытянутым, сломанным, как старая всеми забытая кукла. Одна нога была подвернута под страшным углом, другая вытянута в сторону. Чуя видел, как ветер шевелит волосы босса, как его лицо, выражение которого невозможно было понять из-за разбитой наполовину головы и высоты, было обращено в небо. Чуя не чувствуя боли упал на колени на мокрый бетон крыши. Руки его дрожали, но он все равно сжимал в них чертов шарф Дазая, прижимая к лицу, чувствуя, как ткань глушит так и не раздавшийся крик. — Я же просил тебя. Я просил тебя просто позвать меня. Я сказал, что буду рядом, что ты не один. Я же просил! Чуя опустил голову, уткнувшись лбом в мокрый бетон. Он чувствовал, как холод проникает сквозь кожу, как капли дождя стекают по затылку и пропитывают шарф. «Ты для другого создан, Чуя». И Чуя тогда не понял. Он подумал, что это очередная игра, очередная попытка заставить его злиться. А теперь он все понял. Чуя поднял голову и посмотрел вниз, на неузнаваемое тело. Он не мог спуститься, не мог прикоснуться к нему, не мог проверить, бьётся ли сердце. — Я так ненавижу тебя, — прошептал Чуя в пустоту. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, за то, что не дал мне и шанса. Он думал о том, как легко было бы сделать шаг вперёд. Как легко было бы просто упасть, сломаться, исчезнуть — и больше не чувствовать эту боль, не слышать этот звон, не видеть это серое небо. Но он не сделал шага, он не такой. Чуя перевел взор на шарф, на алую ткань, которая была такой же яркой, как кровь, и почувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно, бесповоротно, навсегда. Он повернулся и пошёл к двери у которой его тенью ждал потерянный Ацуши, который побежал на крышу за ним. Шёл медленно, тяжело, как человек, который нёс на плечах весь мир и вдруг понял, что тот исчез. — Поднять тело и собрать весь Исполком. Ацуши исчез также как появился. «Ты никогда не успеваешь, Чуя. Это твоя главная трагедия». Чуя дернул головой и твердым шагом спустился вниз по лестнице сжимая в кулаке алую ткань. Никто не смотрел наверх, на силуэт, что виднелся даже в такие сумерки. Никто не знал, что заместитель босса Портовой мафии, его правая рука, учится тонуть, не касаясь воды. И вода поднималась. Всё выше, до груди и достигала теперь подбородка. Чуя пересилил себя и остановился на минуту, закрыв глаза, позволяя себе утонуть.

***

Повелитель гравитации не помнил, как прошли часы между крышей и этим моментом. Они слились в одно сплошное, вязкое пятно. Время перестало существовать. Были только обрывки: голос Ацуши, который что-то говорил, но слова не имели смысла; руки Коё, которые пытались его удержать, когда он готов был обрушить бурю на весь мир; холодный дождь, который продолжал идти, не переставая, как будто сам город оплакивал того, кто слез, казалось, не достоин. Собрание Исполкома прошло в натуге. Все чаще между репликами не пойми откуда всплывала удушающая тишина заставляющая собравшихся елозить на собственных стульях. Только Чуя спокойно сносил такие накаленные и одновременно ледяные мгновения словно и не чувствовал застывшие в воздухе страх и непонимание, сидя во главе стола. Там где обычно сидел Дазай и откуда изредка вел собрания и сам Чуя, когда босс Портовой мафии снимал маску и дозволял только ему видеть свою уязвимость. Теперь же он стоял в углу комнаты, которую мафия называла «залом для церемоний». Раньше здесь проводили важные встречи, подписывали контракты, решали судьбы людей. Сейчас же здесь стоял белоснежный гроб. Чуя смотрел на него, и не мог понять, почему именно белый. Дазай ненавидел белый цвет. «Белый — это цвет, который демонстративно говорит, едва ли не крича: "Посмотри на меня, я чист". Но под ним всегда скрывается что-то тёмное, грязное, настоящее. Я предпочитаю не притворяться.» Но гроб был белый. Таким же как обескровленное и похолодевшее тело Дазая, которое лежало внутри, укрытое белой тканью, словно кто-то пытался стереть с него все следы жизни, все шрамы, все порезы, всю ту боль, которую он носил в себе. На самом деле его изуродованный труп просто невозможно было представить всей Портовой мафии. Чуя сам настоял на том, чтобы босса никто таким не видел. Он же сейчас и смотрел на гроб, чувствовал, как воздух вокруг него становится плотным и таким тяжёлым, что хотелось удавиться им же. Он слышал, как дышат люди за его спиной, десятки мафиози занимающих высокие должности, которые пришли отдать последнюю честь боссу. Они стояли в строгих чёрных костюмах, с опущенными головами, и молчали. Стояли с каменными лицами, как статуи, вырезанные из мрамора. Но Чуя не смотрел на них. — Начало через пять минут, — раздался голос Коё за его спиной. Она подошла близко, почти вплотную, и Чуя почувствовал запах её духов — цветочный, слишком сладкий для этого места, для этого дня. — Чуя-кун, тебе нужно встать в начало процессии. Ты следующий человек босса, все будут смотреть на тебя. Он не ответил. Он все также смотрел на белый гроб и видел, как солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, падает на него и отражается, делая поверхность почти ослепительной. Свет скользил по изгибам, по гладким краям, по ручкам, которые были сделаны в виде львиных голов, такие же украшали дверь кабинета Дазая. Чуя почему-то заметил мелкую царапину на одной из ручек, которая появилась, наверное, когда гроб несли через коридор. Заметил, что ткань на внутренней стороне крышки чуть отстала, и виднелся край подушки — чёрной, из плотного шёлка. — Мальчик мой, — проговорила Коё. — Ты слышишь меня? — Да, — сказал он, но его голос звучал откуда-то издалека, будто он говорил не сам, а смотрел, как кто-то другой открывает рот и произносит слова. — Я слышу, Ане-сан. Он сделал шаг вперёд, потом еще один. Ноги были тяжёлыми, словно их налили свинцом, и каждый шаг давался с трудом. Он шёл к гробу, а люди расступались перед ним, подобно воде перед плывущим кораблём. Он чувствовал на себе их взгляды, сотня глаз, которые смотрели на него и ждали. Ждали, что он скажет что-то, как человек, у которого есть сила и власть. Но Чуя не чувствовал силы. Он чувствовал только пустоту. Она разрасталась внутри него, заполняла лёгкие, грудь, голову, и он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как смотреть на этот белый гроб и не верить. Он остановился в двух шагах. Запах цветов ударил в нос, это были лилии, белые, свежие, с каплями воды на лепестках. Кто-то поставил их у изголовья, и их аромат смешивался с запахом дерева и лака. Чуя смотрел на цветы и думал о том, что Дазай ненавидел лилии. «Лилии — это цветы, которые намеренно высаживают на могилах, как символ. И когда ты кладёшь их на чью-то могилу, ты как будто говоришь: "Смотри, я помню тебя. Я пришёл и я здесь". Но на самом деле ты просто выполняешь ритуал, делаешь то, что положено. И это снова лицемерие, которым и так пропитан весь этот мир. Мне от него тошно» — Зачем лилии? — глухо спросил Чуя, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Коё подошла к нему и встала рядом. Её лицо было спокойным, но в глазах Чуя видел ту же боль, которую чувствовал сам, но она испытывала ее за него. Кое была старше, опытнее, и она умела прятать эмоции за маской профессионала. Но сейчас маска дала трещину, и Чуя увидел в её глазах то, что она не позволяла себе проявить. — Это традиция, — ответила она ровно. Чуя не помнил как прошла церемония. Все было будто в густом тумане. Его речь явно произвела впечатление, так сказала после Кое, сам Накахара забыл отследить реакцию собравшихся. Зато каждый оценивал его на роль нового босса, как самую вероятную кандидатуру. В их спокойных условиях перемена власти должна произойти на основе воли предыдущего главы Портовой мафии, которую должны зачитать позже. Чуя очнулся от своего состояния, когда люди зашевелились. Четверо мужчин подхватили гроб и понесли его к выходу. Они вышли на улицу. Дождь ударил в лицо — холодный, колючий, и Чуя поднял голову к небу, позволяя каплям стекать по лицу. Он смотрел на серое, низкое небо, на облака, которые плыли так медленно, будто время остановилось, и чувствовал, как мир вокруг него вращается, как всё продолжает жить, дышать, существовать, пока он стоит здесь и не может дышать. Гроб погрузили в чёрный лимузин. Чуя сел в машину, которая следовала за ним. Он не помнил, как сел, не помнил, как они тронулись. Кладбище находилось на холме, откуда была видна вся Йокогама. Чуя стоял у края могилы и смотрел, как гроб опускают в землю. Люди вокруг шептались, кто-то читал молитвы, но Чуя не слышал их. Он слышал только звон, который появился в его ушах, когда Ацуши сказал ему, что Дазай мёртв. Теперь этот звон стал его постоянным спутником, его музыкой, его тишиной. Когда всё кончилось, люди стали расходиться. Хироцу подошел к нему и положил руку на плечо. — Накахара-доно, — сказал он. — Нам нужно возвращаться. Дела ждут. Надо подготовится к собранию. — Дела, — повторил Чуя, и слово показалось ему чужим, неправильным. — Да. Дела. Конечно. Чуя повернулся и пошёл к машине. Он шёл медленно, тяжело, и чувствовал, как вода поднимается за ним следом — холодная, мутная, невидимая для остальных. Он знал, что она никогда не уйдёт. Что она будет с ним всегда, как часть его самого, как напоминание о том, что он не успел, что он не смог. Он сел в машину, закрыл глаза и позволил воде нести его вниз, в темноту, где никто не мог его найти. Машина тронулась, и кладбище осталась позади. А где-то на холме, под слоем мокрой земли, лежал белый гроб с телом человека, который научил Чую тонуть, не касаясь воды.

***

Чуя не мог больше сидеть в этом кабинете. Не мог смотреть на эти стены, на это кресло, на эти бумаги, которые пахли им — табаком, бумагой, чем-то горьким и сладким одновременно. Он сидел за этим столом десять дней. Все это время он подписывал приказы, отдавал распоряжения, слушал доклады, смотрел на лица людей, которые теперь ждали от него слов, решений, силы. Он делал всё, что должен был делать босс. Но внутри него была только жгучая ненависть ко всему происходящему. Горячая, колючая, как расплавленное стекло, которая жгла его изнутри, не давая дышать. Алый шарф на его плечах душил, не давал наконец вздохнуть. Десятые сутки он не может спать, потому что неожиданно нагрянувшие сны, о которых он отродясь не ведал, мучали его кошмарами. Одним и тем же кошмаром. Работы было так много, что Ацуши перешедший в протеже к нему посещал кабинет нового босса Портовой мафии чуть ли не каждый час. Сегодня же Чуя больше не мог оставаться в штабе. Он вышел из здания в половине пятого утра. Небо было тёмным, дождь всё ещё шёл, мелкий, холодный, настойчивый, но Чуя не взял зонт. Кое, занявшая должность, некогда занимаемую самим Чуей выскользнула из не откуда и перекрыла ему дорогу. — Ты не уйдешь один. — Уйду. Чуя обошел ее намереваясь чуть ли не пешком дойти до цели, лишь бы побыть в дали от… всего. Но Кое была непреклонна. — Чуя Накахара, — раздался за его спиной ее стальной оклик. Чуя сжал челюсти и против воли обернулся. Она долго всматривалась в его усталое лицо. На мгновение ее черты смягчились, но девушка тут же приняла прежнюю позицию. — Ты босс Портовой мафии, от тебя зависит весь темный мир Йокогамы. Немедленно возьми себя в руки. Или Дазай ошибался на твой счет? Он медленно прикрыл глаза успокаивая дыхание. Она права, убежал себя Чуя, как всегда права. Но как же хотелось высказать все что он думает и о чертовом Дазае и о его таком несвоевременном выборе. Будучи в машине он отвернулся от нее глядя только на пейзаж за окном, чувствуя ее неясно о чем говорящий взгляд. К кладбищу они подъехали через час. Ворота были открыты, они были ржавые, старые, с облупившейся краской. Кое осталась дожидаться его в машине. Сам же Чуя вошёл внутрь и почувствовал, как воздух странно стал другим, тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом мокрой земли и увядших цветов. Он шёл по дорожкам, мимо старых могил с обветшалыми памятниками, мимо свежих холмов, которые только начали зарастать травой, и чувствовал, как каждый шаг становится тяжелее, как ненависть в нём закипает, готовая выплеснуться наружу. Могила Дазая была в самом конце, на краю холма, откуда открывался вид на весь город. Чуя знал это место. Он стоял здесь недели две назад, когда гроб опускали в землю, а земля падала на белый фарфор, когда всё кончилось. Теперь он снова стоял здесь. Один. Памятник был простым — чёрный гранит, отполированный до блеска, с выгравированным именем и датами. Чуя смотрел на них и чувствовал, как ненависть заполняет его лёгкие, как она вытесняет воздух, оставляя только жгучую, всепоглощающую ярость. Имя Дазая было высечено в камне. Двадцать два года. Всего двадцать два года. И они закончились там, внизу, на асфальте, в луже крови, которая смешалась с дождём и растворилась в городской канализации, не успели люди мафии ее убрать от гражданских глаз. Его могила была усыпана белыми лилиями, как будто кто-то хотел напомнить ему о том, от чего он бежал всю жизнь. Чуя неосознанно опустил взгляд и наткнулся им на шарф. Поджал губы. Он чувствовал, как ненависть пульсирует в каждой клетке его тела, как она застилает глаза, как она хочет вырваться наружу и уничтожить всё вокруг. Он опустился на колени перед могилой и уставился на чёрный гранит, на имя, которое было вырезано в камне, и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Самое отвратное, что он не понимал откуда эта ненависть в нем вскипает. Дождь всё шёл, и капли стучали по чёрному граниту, создавая ритм, похожий на биение сердца или Чуе уже чудилось несусветное. Он смотрел на собственные испачканные землей ладони и чувствовал, как внутри него что-то ломается. — Ну что, Дазай, — прошептал он, усмехаясь. — Долго выбирал способ? Тебя вроде часто еще прельщала веревка… Да и как тебе там? — Он поднял глаза, разглядывая фотографию из-под бровей. — Ты получил, что хотел? — задал он вопрос неосознанно повышая тон. — Скажи мне… Ты получил то, о чем всю жизнь мечтал?! Оно того стоило?!! Его голос сорвался на крик. На ладонях вдруг стали проявляться символы грозящие захватить собой все тело, но не успели. Он завалился на бок от неожиданной хлесткой пощечины. Голубые словно сами небеса глаза потерянно уставились в одну точку. Не нужно было поднимать их чтобы догадаться кто стоит по правое плечо от него. Эти духи он ни с какими не перепутает. Кое несгибаемой фигурой возвышалась над ним, сверля своего некогда протеже взглядом. Ее макияж сильно испортил дождь, но она даже не думала как-то от него укрыться. Когда Кое забывала о свое внешнем виде, значило то, что она теряла контроль над собственными эмоциями. Чуя так и не поднялся. Девушка медленно вобрала в легкие воздух и опустилась на влажную от дождя землю рядом. Она не узнавала его. Грозный, властный и непоколебимый Накахара Чуя не мог быть таким. Это, казалось, было против его природы. — Мальчик мой… скажи, что с тобой происходит? Ведь ты не в порядке. Чуя выпрямился не поднимая головы и все так же сидя на коленях. Он не знал, что ей ответить. — Я не знаю, Ане-сан… Я не знаю, — раздался безжизненный голос. Просидев так, казалось, бесконечные минуты, он медленно встал на ноги. Его колени были мокрыми от грязи, брюки испачканы, но он не обращал на это никакого внимания. Кое последовала за ним не отводя впервые открытого переживавшего взгляда. Чуе хватило на секунду обратить свой взор на нее, чтобы вспомнить Дазая и то как они с Кое схожи своими постоянными масками, которые так редко снимали, почему-то доверяя свой мир такому человеку как он. — Прости меня, Ане-сан. Кое выдохнула прикрыв глаза, а накрашенные в ярко красный губы слегка изогнулись в подобии улыбки, но она была искренняя. — Пойдем. Нам пора. Они развернулись и пошли к выходу. Шаги были твёрдыми, решительными, как у людей, которые знают, что должны жить, даже если не хотят.