Взгляни, как я тону

Штаб портовой мафии ночью — это не здание. Это зверь, лёгший на бок, но не уснувший. Его бетонные рёбра вздымаются ровно, в такт генераторам в подвалах, стальные сухожилия тянутся сквозь стены, а окна — сотни глаз — слепо таращатся на Йокогаму, отражая чужой свет. Чуя Накахара спал на на самом верхнем этаже, том же, где и Босс, в квартире, которую называл своей только из упрямства. Это помещение было выделено ему Дазаем, когда тот заполучил власть над мафией в свои руки со словами: «Ты же моя правая рука. Кто будет со мной рядом, если не ты?» Так на него не похоже. Чуя согласился лишь простым кивком головы и ни сказав ни слова ушел в заниматься своими делами. За окном — двор-колодец, где никогда не бывает солнца и тишина. Такая глубокая, что в ней тонут даже портовые крысы. Чуя никогда не видел снов. Это была его странность, о которой он никому не рассказывал. С детства, с тех самых пор, как помнил себя после лабораторных пробиркок и позже — на улицах Сурибачи, — его сознание отключалось, как рубильник. Он закрывал глаза, проваливался в чёрную яму, а через несколько часов открывал их снова — без воспоминаний, без образов, без липких остатков чужих миров. Иногда ему казалось, что так и должно быть: сны — для слабых, для тех, у кого есть время и нервы переваривать пережитое. У него такого времени не было, да и не было в нем нужды. Поэтому когда сон всё-таки пришёл — тяжёлый, влажный, до странного реальный, — Чуя сначала не понял, что произошло. Чёрная яма куда-то исчезла. Вместо неё — мостовая из скользкого булыжника, покрытая рябью, как поверхность пруда после дождя. Он стоял босиком на холодных камнях и чувствовал каждый выступ, каждую трещину. Пахло гарью, мокрым железом и чем-то сладковато-гнилостным — запахом, который он знал слишком хорошо. Но небо над ним было не йокогамским. Оно переливалось, как мазутная плёнка, — фиолетовое, зелёное, маслянистое. Луна висела в зените, но свет от неё падал почему-то снизу, от асфальта, словно земля сама светилась болезненным фосфором. Вода стояла в воздухе — не капли, а целые сферы, неподвижные, как пузыри в янтаре. Он протянул руку, коснулся одного — и тот лопнул с тихим, почти музыкальным звуком, оставив на пальце холодную влагу. — Что за хрень… — прошептал Чуя, но голос утонул в этой странной среде, рассеялся, как дым на ветру. И тут он услышал шаги. Они шли откуда-то сверху. Медленные, неторопливые, с лёгкой шаркающей походкой человека, который привык к боли и уже не обращает на неё внимания. И Чуя задрал голову точно уверенный, что по всем законам физики не должен был их слышать. Здания в этом мире были искажёнными — они выгибались внутрь, как рёбра огромного трупа, и окна на их фасадах дышали. Буквально. Стекло расширялось и сужалось в такт чьему-то пульсу. На крыше самого высокого небоскрёба, того, что в реальности служил штабом, стояла фигура в которой он мгновенно признал человека. Дазай. Чуя узнал его сразу — по длинным, спадающим на лицо волосам, по размотанным бинтам, что вились вокруг шеи и рук, как приручённые змеи. Босс был без пальто, в одной тонкой рубашке, которая трепетала на ветру, хотя ветра не было — только медленное, вязкое движение воздуха, похожее на чужое дыхание. Ноги Дазая стояли на самом карнизе, пятки нависали над пропастью. Руки он держал в карманах брюк. И отчего-то Чуя был уверен, что он… улыбался. — Дазай! — крик вырвался из груди Чуи с такой силой, что пузыри вокруг него лопнули все разом, устроив короткий ливень. — Стой! Не смей! Босс повернул голову. Он был так высоко, но по волшебству даже с такой высоты Чуя разглядел его лицо — спокойное, просветлённое, как у человека, который наконец решил задачу, мучившую его десятилетиями. Глаза у Дазая были открыты, но зрачки смотрели сквозь Чую, город и саму ткань мира — туда, где кончается всё. — А, Чуя, — донёсся голос — тихий, но почему-то отчётливый, как будто говорили прямо в ухо. — Ты здесь. Интересно. Я думал, твоего воображения не хватит на этот мир. — Уйди оттуда, идиот! — заорал Чуя, хотя понимал, что… не докричится. — Я сейчас поднимусь и сам тебя спущу и поверь, тебе не понравится! — Не успеешь, — перебил Дазай. В его голосе не было злорадства, а лишь мягкая, почти ласковая истина. — Ты всегда не успеваешь, Чуя. И это твоя главная трагедия, знаешь? Ты достаточно силён, чтобы сломать горы, но недостаточно быстр, чтобы поймать мгновение. Он сделал шаг. Чуя рванулся — и ноги увязли в булыжниках, будто те превратились в мокрую глину. Он падал, цеплялся пальцами за воздух, пытался взлететь — но странная гравитация этого мира держала его, прибивала к земле, как гвоздями. А тело Дазая уже сорвалось вниз, белая рубашка раздулась колоколом, бинты отделились от шеи и поплыли следом, напоминая медуз. Лицо Дазая было обращено к небу. На нём не было ни страха, ни боли, а только пустота, которую Чуя знал слишком хорошо, — она исходила от Дазая всегда, даже когда тот улыбался или когда отдавал приказы, даже когда сидел во главе стола и казался живым. Удар Чуя проснулся. Он сидел на кровати, и горло его издавало звуки, на которые человеческие голосовые связки не рассчитаны. Хрип, рык, всхлип — всё смешалось в один ком, который он вытолкнул наружу с остатками выдоха. В комнате было темно, только красный огонёк на системном блоке компьютера мигал. Чуя смотрел на свои руки, которые тряслись. Ладони были мокрыми и он медленно коснулся лица — щеки такие же. «Я не плачу, — подумал он остервенело отдернув руки. — Я не могу плакать…» Но солёное было на губах. Он слизнул и ощутил вкус крови. Должно быть прокусил щёку во сне или когда просыпался. Самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что он помнил сон. Каждую деталь. Запах гнилостной сладости. Холод булыжников под босыми ногами. Дазаевская улыбка. Звук падения. Он никогда раньше не помнил снов, потому что их никогда не было. А теперь — вот. Подарок. Липкий, как патока, и такой же несъедобный. — Почему сейчас? — спросил он у тишины, но та разумеется не ответила. Только за окном, завыла сирена — далеко, на другом конце города, кого-то грабили или убивали. Обычная ночь в Йокогаме. Чуя встал. Ноги слушались плохо, будто налились свинцом. Он натянул штаны, набросил на плечи рубашку — не застегнул, некогда. Сердце стучало где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках тупой, ноющей болью. Он вышел в коридор, даже не взглянув на часы. В коридоре лампы дневного света, встроенные в потолок, давали ровный, мертвенный свет, от которого кожа казалась серой. Пол — кафельная плитка с выщербленными углами — холодил ступни. Чуя шёл быстро, почти бежал, и дежурные охранники у стен шарахались от него, как от привидения. Он не обращал внимания. «Мне просто показалось, — уговаривал он себя. — Сон — это мусор, который мозг перерабатывает. Даже если тебе снятся сны, это не значит… это ничего не значит. Он живой. Он всегда живой, как бы ни хотел обратного». Коридор сужался, потолок опускался, стены были обиты тёмным деревом, пахнущим воском, временем и деньгами. Чуя сбавил шаг. Он не знал, что скажет, если Дазай окажется в кабинете — живой, целый, с этой своей вечной улыбкой, которая так и хотела получить по лицу. Но кабинет был пуст. Дверь — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы — оказалась приоткрытой. Чуя толкнул её плечом. Тьма внутри расступилась неохотно. Луна пробивалась сквозь огромное окно во всю стену, и в её призрачном свете Чуя увидел знакомое: кресло, в котором Дазай просиживал часы, глядя в никуда; стол, заваленный бумагами, которые точно никто сегодня не читал; пепельницу, полную окурков, свернутых в аккуратные спирали. На ковре — тень от люстры, похожая на паука. И дверь. Она вела в небольшую квартиру самого Дазая, где он коротал свои вечера, когда снимал алый шарф. С тем, что он стал Боссом Портовой мафии Дазай не покидал стены штаба. Сейчас каждая собака только и ждет его смерти. Теперь он верно повторял судьбу Мори и занимался только бумажками отсиживаясь в кабинете большую часть своего времени. Впрочем, и Чуе отчасти пришлось перекинуть свои выездные миссии на мафиози низшего ранга, а самому составлять компанию Дазаю только в соседнем кабинете. Ранее он никогда и не думал заходить в эту дверь, понимая, что скелеты, хранившие Дазаем уже давно ему известны. Но сейчас было ощущение, что если он прямо сейчас туда не ворвется, то упустит, что-то важное. Чуя приблизился. Дверь была просто прикрыта и он не сильно потянул ее на себя, когдав ноздри ударил запах. Резкий, металлический, с горькой ноткой — запах крови. Чуя забежал внутрь. Коридор вёл в крошечную квартиру. Кухня с раковиной, идеально чистой, будто и не готовили здесь никогда, как и не ели. Вся мебель, на которую Чуя сейчас не обращал никакого внимания, стоила состояние. Но его ноги несли дальше. Мимо гостиной, закрытой двери в спальню. Туда, где из-под другой двери пробивалась полоска света. Светлого, въедливого, такого неуместного здесь, среди этой запущенной, заброшенной жизни. Чуя вышиб дверь ванной комнаты. Не специально — просто переоценил силу, как всегда, когда внутри всё кипело. Дверь слетела с петель, ударилась о стену и замерла, жалобно звеня ручкой. Свет ударил в глаза. Белый, больничный, от лампы под потолком, которая не мигала, но, казалось, пульсировала. Вода в ванне была розовой. Нежно, акварельно розовой — такой цвет получается, если добавить красного совсем немного, но делать это долго, с расстановкой, как будто рисуешь, а не убиваешь себя. В воде, откинув голову на край, сидел Дазай. Рубашка на нём была расстёгнута до середины груди, влажная, прилипшая к телу. Бинты были сняты и валялись на полу, переплетённые, похожие на линялых змей. А его руки… Чуя сглотнул. Предплечья, от локтей до запястий, были покрыты свежими порезами. Не хаотичными а ровными, параллельными, словно кто-то провёл линейкой. Между порезами же были старые шрамы, белые, блестящие, сложенные в сложные узоры, будто кожа была дневником, куда записывали только боль. Кровь из свежих ран медленно сочилась, смешиваясь с водой, и капли падали обратно в ванну, создавая мелкую рябь. Дазай не спал. Его глаза были открыты, но зрачки смотрели сквозь потолок в никуда. Он дышал ровно, почти незаметно, только грудь чуть вздымалась. На лице не было ни боли, ни страха, ни даже усталости. Только абсолютная, пугающая пустота — как в тот момент, когда он падал с крыши во сне. Чуя замер в дверях, чувствуя, как реальность трещит по швам. В груди, там, где горел красный огонь его способности, разрастался холод. Не тот холод, что от сквозняка, а тот, что исходит от осознания: то, что он видит, происходит на самом деле. Это не сон. — Дазай, — позвал Чуя. Голос не слушался — низкий, с хрипотой. Босс медленно, с задержкой в несколько ударов сердца, повернул голову. Взгляд его скользнул по лицу Чуи, по его спутанным рыжим волосам, по раскрытой рубашке — и скучающе остановился где-то на уровне груди. Как будто он смотрел не на человека, а на окно, за которым идёт дождь. — Чуя, — произнёс Дазай голосом, что был ровным, почти тоскливым. — Как мило. Ты пришёл проведать босса в неурочный час. Это, конечно, похвальная преданность. Я отмечу это в твоём личном деле. Если, конечно, помню, где оно лежит. — Заткнись, — Чуя шагнул к ванной. — Заткнись, идиот. Что ты… Зачем?! Дазай опустил взгляд на свои руки, на порезы, на ярко розовую воду. Пожал плечами — тем движением, которое у него всегда выглядело так, будто он стряхивает с плеч невидимую пыль. — Ты когда-нибудь пробовал объяснить цвет слепому от рождения? — спросил он. — Вот примерно так я могу объяснить тебе «зачем». Ты не поймёшь. И это, на самом деле, нормально. Ты для другого создан, Чуя. — Я тебя сейчас ударю, — прошипел Чуя, опускаясь на корточки перед ванной. — Ты — босс чёртовой Портовой мафии. Ты управляешь половиной преступного мира Йокогамы! У тебя власть, деньги, люди, которые готовы умереть по твоему приказу. А ты… ты сидишь в кровавой воде, как сопляк, который не сдал экзамен. Дазай улыбнулся почти настоящей улыбкой — уголки губ дрогнули, глаза на секунду ожили, блеснули чем-то опасным. — Власть, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Знаешь, Чуя, власть — это как очень дорогой алкоголь. Сначала он греет, потом кружит голову, а потом ты понимаешь, что пил его в одиночестве, и все бутылки уже пусты, а закуски не было. — Он поднял из воды одну руку. По ней текла розовая струйка, и капли срывались с локтя, падая обратно с мерным «кап». — Мори, говорил, что власть — это бремя, но он ошибался. Власть — это отсутствие бремени. Ты можешь всё, что угодно и именно это сводит с ума. Когда нет ничего, что тебя ограничивает, ты остаёшься один на один с самим собой. А я, Чуя, себе не нравлюсь. — Плевать, нравишься ты себе или нет, — Чуя сжал зубы. — Ты мне тоже не нравишься. Но это не значит, что я хочу найти тебя в ванной, в луже собственной крови. — А чего же ты хочешь? — Дазай наклонил голову набок, как любопытная птица. — Убить меня? Ты мог бы, кстати, прямо сейчас. И я даже не буду сопротивляться. Обещаю. Может вообще обрадуюсь, смотря от того как ты это сделаешь. — Не искушай, — выдохнул Чуя, и в его голосе действительно прозвучала угроза. Не показная, а настоящая, которая рождается, когда нервы натянуты до звона. — Я не убийца своих. Даже когда свои — конченые идиоты. — Обижаешь, — Дазай опустил руку обратно в воду, и та окрасилась чуть гуще. Он продолжил говорить такой интонацией будто все, что происходило прямо сейчас чертова игра. — Я не конченый идиот. Я — утончённый идиот. Тонкая душевная организация, Чуя. — Он улыбнулся, но вдруг отвел взгляд. — Вот что происходит, когда у человека нет ничего, кроме головы. Он начинает в ней жить. А голова — плохое жильё. Там темно, сыро, и соседи кусаются. Чуя молчал несколько секунд, просто глядя на босса. На его мокрые, спутанные волосы, прилипшие к щекам. На бледную, почти прозрачную кожу. На порезы, которые всё ещё сочились. Он вдруг подумал — впервые за долгое время — не о приказах, не о долге, не о том, что правильно, а о том, что Дазай, наверное, жутко замёрз. Вода ведь давно остыла. — Выходи, — сказал Чуя тише. — Выходи из ванны. Сейчас же. — А если я откажусь? — Дазай вздохнул, закрыл глаза. — Ты вытащишь меня силой? Забавно. Это будет напоминать сцену из дешёвой мелодрамы. Герой спасает героиню, которая на самом деле не хочет, чтобы её спасали. — Да, я тебя вытащу, — пообещал Чуя, и в его голосе не было шутки. — И если ты только дёрнешься, я вырублю тебя одним ударом — просто чтобы не мешал. Потом перевяжу, обмотаю одеялом и уложу в кровать. И буду сидеть рядом, пока не перестанешь трястись. А ты будешь там лежать и спать, пока я не разрешу заняться работой. Понял? — Грозно, — Дазай приоткрыл один глаз. — Ты бы так со мной не разговаривал, если бы я был в пальто, шарфе, при галстуке и при подчиненных. — Но подчиненные нас не видят, — отрезал Чуя. — А ты в ванне, в кровавой воде, с порезами до костей так что выбор у тебя небольшой. Либо ты встаёшь сам, либо я поднимаю тебя, как мешок с картошкой, и, в качестве наказания, делаю круг через весь штаб. И пусть все увидят, как их великий босс выглядит, когда меня не слушает. Дазай помолчал. Это была длинная пауза, в течение которой Чуя слышал только собственное дыхание и капли из крана. Потом босс медленно приподнялся, опираясь руками о край ванны. Вода хлынула через бортик, и розовая лужа расползлась по кафелю, дотянулась до колен Чуи. Дазай пошатнулся — ноги, видимо, затекли и не слушались. Чуя на мгновение увидел, как острые лопатки проступают под мокрой тканью, как хрупко выглядит этот человек, когда не притворяется неуязвимым. Чуя не раздумывал. Он подхватил Босса под мышки и рывком поставил на ноги — тот оказался выше, но весил смехотворно мало. Дазай прислонился к стене, закрыл глаза. По его рукам текла вода с кровью, оставляя на кафеле розовые разводы. — Дурак, — повторил Чуя, но теперь это прозвучало совсем устало и тихо. Он включил воду и водил лейкой так, чтобы смыть всю эту свернувшуюся кровь. — Если тебе плохо, ты мог просто позвать и я бы пришёл. — Ты и так пришёл, — ответил Дазай, не открывая глаз. — Значит все не так уж и плохо. Чуя вздрогнул, но тут же собрался и накинул на Дазая уже чистое полотенце. Он взял босса за запястье, осторожно, как фарфоровую статуэтку, и повёл из ванной. Мимо покорёженной двери, мимо кухни, гостиной, туда, где в полумраке угадывалась спальня. Дазай вовсе не сопротивлялся. Он шёл, слегка покачиваясь, и полотенце на его плечах быстро стало мокрым от капающей с волос воды. — Чуя, — тихо позвал он, когда они вошли в спальню. — Что? — Ты сейчас уйдёшь? Чуя усадил босса на край бессмысленно широкой кровати с серым постельным бельём. На тумбочке — стопка книг в кожаном переплёте и пустой стакан. Чуя нашёл аптечку в ванной комнате — стандартный набор портовой мафии, бинты, йод, обезболивающее. Он начал аккуратно промакивать порезы. — Не уйду, — ответил он, не поднимая глаз. — Потому что у меня есть стойкое ощущение, что если я это сделаю, ты либо доделаешь начатое, либо утонешь в этой ванне, либо выпрыгнешь из окна. А у меня сейчас есть только один Босс, и он — ты, к сожалению. Так что сиди смирно и не дёргайся. — Как романтично, — усмехнулся Дазай, но теперь Чуя наконец услышал в ней сонную усталость. — Ты спасаешь меня ради долга? Чуя прикусил губу на мгновение замирая. — Если… ты хочешь так думать. Дазай долго молчал. Чуя тем временем перевязывал его предплечья, так аккуратно как вовсе не учили в полевых условиях. Когда последний узел был завязан, босс вдруг сказал: — Одасаку бы понравился ты. Чуя поднял голову. Имя Одасаку Сакуносукэ было ему известно, но то с каким теплом Дазай произнес его кличку заставило его нахмурится. Он бы хотел задать вопросы, но не стал этого делать, а просто присев рядом плечом к плечу спросил: — С чего ты взял? — Не знаю. Наверное просто так чувствую. — Дазай посмотрел на свои забинтованные руки, на аккуратные узлы и вдруг улыбнулся. — Спасибо. Чуя медленно кивнул. Встал, отошёл к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, йокогамский, в разводах низких облаков. Где-то в порту уже гудели первые корабли, и этот звук был как напоминание: жизнь продолжается, город просыпается, и никто не узнает, что этой ночью Босс Портовой мафии стремился вновь услышать дыхание смерти. — Спи, — сказал Чуя, не оборачиваясь. — Я побуду здесь и сделаю за тебя работу. — А ты спать не хочешь? — голос Дазая становился тише, вязче. — С тобой рядом я спать не рискую, — не сдержав улыбку ответил Чуя. — Ты же знаешь. Дазай тихо усмехнулся. Через минуту его дыхание выровнялось — он провалился в сон, глубокий и, возможно, первый за долгое время. А Чуя остался стоять у окна, глядя, как розовый свет зари смешивается с серой мутью неба, и думал о том, может ли сон приснится такому как он? Рука босса, перевязанная, бледная, свесилась с кровати, когда тот поелозил по ней в поисках удобной позы. Чуя подошёл, осторожно убрал её под одеяло. — Только попробуй ещё раз, — прошептал он. — Я тебя лично сброшу с крыши. Чтобы не мучился. Он не знал, услышал ли Дазай, но пальцы Босса, лежащие поверх одеяла, чуть дрогнули, а после на секунду сжались в кулак и разжались как будто ответили. Чуя сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыл глаза. Он не спал, а просто ждал чтобы мир снова встал на свои кривые, мокрые, кровавые рельсы. А за стеной, в ванной, всё ещё капала вода. Кап. Кап. Кап. Словно кто-то считал время до следующего раза.