Человек.

К обеду фестиваль окончательно вошёл в свой ритм. Если утром за кулисами ещё чувствовалась нервозность, кто-то бегал с папками, кто-то искал потерянные удлинители, а ведущие в десятый раз перечитывали сценарий, то теперь всё работало почти само собой. Люди двигались по уже знакомому маршруту. Выступающие знали, когда выходить на сцену. Волонтёры без лишних указаний занимали свои места. Даже преподаватели выглядели заметно спокойнее. Каваки сидел на сложенном пластиковом ящике возле бокового входа за сцену и лениво вертел в руках жестяную банку кофе. Напиток давно остыл, но выбрасывать его было лень. За последние несколько часов ему практически нечем было заниматься, и это само по себе казалось подозрительным. Парень вытянул ноги, прислонился затылком к стене и прикрыл глаза буквально на несколько секунд. Только чтобы тут же услышать знакомый голос. — Нашёл. Каваки даже глаза открывать не стал. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Именно поэтому нет. Сумире тихо рассмеялась. Каваки всё-таки поднял голову. Девушка держала в руках стакан лимонада и выглядела на удивление довольной жизнью. Рядом стоял Боруто, который по выражению лица уже напоминал человека, придумавшего гениальный план и абсолютно уверенного в собственном успехе. Это настораживало. — Тебе нужен перерыв, — заявила Сумире. — Не нужен. — Нужен. — Не нужен. — Нужен. — Вы оба начинаете меня раздражать. Сумире снова рассмеялась. Боруто же сделал шаг вперёд и бесцеремонно ткнул пальцем в сторону выхода. — Всё. Иди гуляй. — Что? — Я тебя заменяю. — Нет. — Да. — Нет. — Да. Каваки посмотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Сумире. Потом снова на Боруто. Картина складывалась слишком легко. Подозрительно легко. Он даже хмыкнул. — Ты просто хочешь весь день провести рядом с ней. Несколько секунд стояла тишина. Сумире моментально отвела взгляд. Боруто поперхнулся воздухом. — Чего?! — Ничего. — Ты несёшь бред. — Конечно. — Каваки. — Конечно бред. Старший поднялся на ноги, стряхивая невидимую пыль с джинсов. Спорить дальше было бессмысленно. Да и если честно, ему действительно уже несколько часов было нечем заняться. — Ладно. — Что ладно? — Работай. — Серьёзно? — Серьёзно. Разрешаю. Боруто замер. Кажется, он ожидал сопротивления гораздо больше. Каваки подхватил куртку, готорая лежала рядом и направился к выходу. За спиной тут же послышались голоса. — Я говорил, что получится. — Ты вообще ничего не говорил. — Но думал. — Это не считается, Боруто. Усмехнувшись краем губ, парень вышел наружу. Оказавшись среди фестиваля уже не как организатор, а как обычный студент, Каваки почти сразу почувствовал странную растерянность.Последние недели всё его существование крутилось вокруг подготовки. Сцена. Провода. Репетиции. Графики. Постоянные вопросы. Постоянные задачи. Это было непривычно. Очень. Он медленно пошёл вдоль центральной аллеи, засунув руки в карманы куртки. Повсюду были люди, много людей. Даже слишком много... Каваки никогда не любил толпу, шум и суету вокруг себя. Не любил, когда постоянно кто-то проходит рядом, задевает плечом. Говорит слишком громко. Поэтому периодически ему приходилось буквально сворачивать в менее людные части кампуса, чтобы просто немного подышать. Но вместе с этим фестиваль ему нравился. Даже в прошлом году. Даже позапрошлом. Наверное потому, что именно в эти два дня университет становился настоящим. Не местом, где получают оценки. Не местом, где переживают из-за экзаменов. А просто местом, где собираются люди. Возле спортивного корпуса его окликнул знакомый преподаватель. Тренер баскетбольной команды. — О. — Мужчина остановился рядом. — Живой. — Пока да. — Не верится. Каваки усмехнулся. Тренер протянул ему стаканчик чая. — Держи. — Что это? — Благотворительность. — Я похож на бездомного? — Немного. — Спасибо. Вы очень внимательны. — Пожалуйста. Несколько секунд они стояли рядом, наблюдая за проходящими студентами. — Фестиваль хороший получился. — Угу. — Вы молодцы. Каваки пожал плечами. — Не только мы. — Вот поэтому и хороший. Тренер хлопнул его по плечу и направился дальше. Сам парень ещё некоторое время смотрел ему вслед. Странно. Но такие короткие разговоры почему-то всегда оставляли после себя приятное чувство. Толпа постепенно становилась плотнее. Ближе к центральной площадке музыка звучала громче, возле палаток выстраивались небольшие очереди, а между ними сновали студенты с пакетами, напитками и сувенирами. Каваки машинально свернул на менее людную аллею. Здесь было спокойнее. Под ногами шуршали опавшие листья, а ветер время от времени срывал с клёнов очередную ярко-красную или золотую листву. Он поймал себя на мысли, что впервые за весь день смотрит по сторонам не потому, что ищет проблему. Не потому, что кто-то опять потерял кабель. Не потому, что нужно проверить сцену, а просто так. Возле одного из павильонов проходил мастер-класс по росписи керамики. За длинными столами сидели студенты, сосредоточенно выводя кистями узоры на небольших чашках и тарелках. Чуть дальше кто-то играл на акустической гитаре. Несколько человек подпевали ему, сбиваясь с текста и тут же начиная смеяться. Год назад он бы даже не заметил всего этого. Тогда фестиваль прошёл для него как один длинный рабочий день. Он помнил коробки. Помнил сцену. Помнил провода. Помнил, как Боруто, будучи первокурсником, носился за ним по всему университету и постоянно задавал вопросы. Помнил, как ближе к вечеру они всей компанией сидели на ступеньках корпуса с едой из ближайшего фудтрака. А вот выступления почти не помнил. Не помнил музыку. Не помнил декорации. Не помнил половину мероприятий. Словно существовал рядом с фестивалем, но не внутри него. Сейчас всё было иначе. Через полчаса Каваки стал обладателем двух подвесок. Против собственной воли. Палатку с украшениями он заметил случайно. Точнее, заметил бы и прошёл мимо. Если бы его не окликнули. — Каваки-семпай! Парень остановился. Обернулся. Две студентки с факультета дизайна энергично замахали руками. Одна из них была ему смутно знакома по подготовке фестиваля. Кажется, несколько дней назад именно она рисовала вывески для ярмарки. — Подойдите на секундочку! Это уже звучало как ловушка. Каваки понял это сразу. Но всё равно подошёл и почти мгновенно пожалел. На столах лежали десятки украшений ручной работы. Подвески, браслеты, брелоки, значки. Девушки принялись рассказывать о своей работе с такой скоростью, будто боялись, что он сбежит. Возможно, небезосновательно. — Это всё сделано вручную. — Мы готовились почти месяц. — А вот эта серия посвящена осени. — А эта университету. — А эта... Каваки честно пытался слушать. Правда пытался. Но примерно после третьей минуты окончательно потерялся. Нить разговора превоатилась в запутанный клубок. — Вам что-нибудь нравится? Опасный вопрос. Очень опасный. Потому что если ответить честно, придётся выбирать. Если ответить нечестно — тоже. Он уже собирался придумать способ отступления, когда одна из девушек неожиданно взяла со стола две небольшие подвески в виде баночек. — Вот эти. — Что? — Вам подходят. — Почему? — Просто подходят. Логика была железной, а спорить оказалось бесполезно. Через несколько минут подвески уже перекочевали в карман его куртки. Когда Каваки наконец отошёл от палатки, он даже усмехнулся. С девушками факультета дизайна спорить было страшнее, чем с преподавателями. Настоящее счастье пришло позже. Когда он наконец нашёл свободный столик возле дальнего края фестиваля. В стороне от основной толпы. Он поставил перед собой тарелку такояки и впервые за день просто сел. Не потому что устал. А потому что мог. Осенний ветер слегка шевелил волосы. Музыка доносилась приглушённо. Солнце уже начало понемногу склоняться к горизонту. Каваки уже собирался наконец спокойно поесть. От тарелки поднимался лёгкий пар. Рядом кто-то смеялся. Со стороны главной сцены доносились приглушённые аплодисменты очередному выступлению. Впервые за весь фестиваль никто не звал его чинить аппаратуру, искать пропавшие кабели или решать чужие проблемы. Было непривычно тихо. Почти хорошо. Он уже потянулся за следующим такояки, когда взгляд случайно зацепился за знакомую фигуру. Неподалёку, возле одной из палаток. Сарада. Она что-то покупала вместе с Иноджином. Кажется, данго. Они о чём-то разговаривали, и художник, как обычно, активно размахивал руками, рассказывая очередную историю. Парень машинально отвёл взгляд. А потом снова посмотрел. Сам не понял зачем. Иноджин листал фотографии так, словно проводил персональную выставку. Сначала Сарада честно пыталась сохранять серьёзное выражение лица. Получалось плохо. На одном снимке Боруто моргал в самый неподходящий момент. На другом кто-то из студентов чихнул прямо во время общего кадра. Ещё на одном Шикадай выглядел настолько уставшим, будто его заставили лично организовать весь фестиваль. — Это нельзя никому показывать. — Почему? Это золото. — Иноджин. — Историческое наследие университета. Сарада всё-таки не выдержала и рассмеялась. Парень выглядел настолько довольным собой, что становилось очевидно — именно такой реакции он и добивался. Продолжая листать снимки, он периодически комментировал каждый второй кадр. Где-то рассказывал предысторию, где-то откровенно преувеличивал происходившее, а где-то просто придумывал на ходу. Сарада уже почти привыкла к этому потоку слов, поэтому спокойно слушала вполуха, пока очередная фотография внезапно не заставила её замереть. На экране был Каваки. Старый мотоцикл стоял рядом с ним в каком-то небольшом гараже. Сам парень сидел на корточках возле переднего колеса и смотрел прямо в объектив. Волосы были растрёпаны сильнее обычного, рукава закатаны до локтей, а на лице застыла совершенно несвойственная ему ухмылка. Не насмешливая. Не раздражённая. Просто живая. Сарада невольно наклонилась ближе. — Подожди. Иноджин сразу хитро улыбнулся. — Что? — Это Каваки? — Неужели не узнала? — Откуда у тебя это фото? Парень довольно откинулся на спинку стула. Кажется, вопрос ему понравился. — Мы часто зависаем вместе. Сарада моргнула. — Вы общаетесь? — Сарада. — Что? — Ты сейчас спросила это таким тоном, будто увидела снежного человека. Она смущённо отвела взгляд и сделала вид, что очень заинтересована своим данго. Если честно, удивление действительно было искренним. До этого момента Каваки существовал в её голове исключительно как человек из студсовета, который таскает оборудование, собирает сцены и постоянно выглядит так, будто его отвлекают от чего-то важного. Мысль о том, что у него есть гараж, друзья и старый мотоцикл, почему-то казалась неожиданной. — Мы уже давно общаемся, — продолжил Иноджин. — Боруто вообще к нему прилип ещё на первом курсе. Потом подтянулись мы. Он перелистнул ещё несколько фотографий. На одной Каваки держал гаечный ключ. На другой спорил о чём-то с Боруто. На третьей почему-то показывал в камеру жест козы с настолько серьёзным лицом, будто это был официальный документ. Сарада тихо рассмеялась. — Нет, это точно он? — К сожалению. — Он знает, что ты это фотографировал? — Конечно знает. Иноджин сделал короткую паузу. — Но никогда не говори ему, что видела эти фотографии. — Почему? — Потому что тогда он меня переедет. — На мотоцикле? — Именно на мотоцикле. Он так и сказал. Сарада снова улыбнулась и покачала головой. В этот момент её взгляд случайно скользнул куда-то поверх плеча Иноджина. И почти сразу зацепился за знакомую фигуру. Каваки сидел за столиком в стороне от толпы. Перед ним стояла тарелка с такояки, а сам он выглядел непривычно расслабленным. Не спешил никуда, не разговаривал по рации, не таскал коробки и не решал очередную проблему. Просто отдыхал. Сарада сама не заметила, как улыбнулась. Подняла руку, легко махнула ему в знак приветствия. А затем, подхватив сумку, поднялась со своего места. — Ты куда? — Гулять дальше. — Бросаешь меня? — Ты переживёшь. — Это жестоко. Она только рассмеялась и шагнула обратно в шумную толпу фестиваля. Каваки кивнул ей вслед. Машинально. Даже не задумываясь. А потом неожиданно подумал о том, что смотрит туда, где девушка только что скрылась среди людей. За последние месяцы Сарада каким-то образом перестала быть просто очередным человеком из университета. Не другом. Не кем-то особенно близким. Но и не случайной знакомой. Она всё чаще попадалась ему на глаза. И каждый раз почему-то было интересно наблюдать. Наверное потому, что сама она смотрела на мир точно так же. Будто собирала маленькие детали, которые многие обычно пропускали мимо. Каваки хмыкнул собственным мыслям и наконец вернулся к еде. Музыка играла где-то впереди. Толпа шумела. Солнце постепенно окрашивало университет в золотистые оттенки. А он впервые за несколько недель действительно отдыхал. К вечеру фестиваль заметно изменился. Дневная суета никуда не исчезла, но стала мягче. Если утром все куда-то торопились, бегали между площадками и пытались успеть посмотреть сразу всё, то теперь люди просто наслаждались происходящим. Над университетским двором уже зажглись гирлянды. Тёплые огоньки растянулись между деревьями, отражались в окнах корпусов и придавали знакомому кампусу совсем другой вид. Каваки остановился возле главной сцены почти случайно. Он как раз возвращался после очередной помощи с оборудованием, когда услышал музыку. Обычно подобные выступления проходили мимо него. Он мог сто раз пройти рядом со сценой и не запомнить ни одной песни. Но сейчас в мелодии мелькнуло что-то знакомое. Что-то старое. Что-то напоминающее песни, которые когда-то звучали в дедушкином гараже. Парень невольно замедлил шаг и остался стоять чуть в стороне от толпы. Засунув руки в карманы куртки, он молча наблюдал за сценой. Вокруг смеялись люди, кто-то снимал выступление на телефон, кто-то танцевал, не особо заботясь о том, как выглядит со стороны. И впервые за весь день Каваки поймал себя на мысли, что сейчас смотрит на фестиваль не как организатор. А просто как студент. И это оказалось неожиданно приятно. Он даже не заметил, сколько времени простоял там. Минут десять. Может пятнадцать. Музыка сменилась другой музыкой. На сцену вышли новые выступающие. Толпа то увеличивалась, то снова редела. А Каваки просто слушал. Наверное, именно такие моменты ему всегда нравились в фестивале больше всего. Не официальное открытие. Не подготовка. Не эти бесконечные списки дел. А вот это ощущение живого университета. Когда все те люди, которых ты привык видеть на лекциях и в коридорах, вдруг становятся чуть более настоящими. Смеются громче. Разговаривают свободнее. Показывают какие-то свои таланты, увлечения и странности. Именно ради этого, если честно, вся эта суматоха и стоила усилий. Когда начало окончательно темнеть, фестиваль постепенно подошёл к завершению. Палатки одна за другой закрывались. Волонтёры собирали оставшийся реквизит. Кто-то уже складывал столы, кто-то снимал баннеры, кто-то тащил коробки обратно в корпуса. Каваки ещё какое-то время помогал с разбором оборудования. Не потому что его просили. Скорее по привычке. Последние несколько недель он существовал в режиме постоянной занятости, и сейчас было странно осознавать, что работа почти закончилась. Не нужно больше думать о сроках. Не нужно переживать из-за сцены. Не нужно проверять, всё ли готово. Фестиваль состоялся. И состоялся хорошо. Эта мысль неожиданно согревала. Когда университетский двор почти опустел, Каваки наконец направился к главному корпусу. Честно говоря, домой можно было уйти уже давно. Но ноги сами понесли его привычным маршрутом. Через коридор, мимо кабинетов, к актовому залу. За последние недели он проходил здесь столько раз, что уже не задумывался зачем. Коридоры встретили его непривычной тишиной. После целого дня музыки и голосов она казалась почти оглушительной. Лампы дежурного освещения оставляли на стенах мягкие золотистые пятна света. Где-то вдали хлопнула дверь. Потом снова наступила тишина. И именно тогда Каваки услышал музыку. Он остановился почти сразу, несколько секунд просто стоял, прислушиваясь. Пианино. Настоящее. Это не запись и не фонограмма. Кто-то играл. Мелодия была тихой, спокойной и удивительно живой. Она легко разливалась по пустому коридору, отражалась от стен и растворялась где-то под потолком. Каваки нахмурился. В такое время в актовом зале никого быть не должно. Но почему-то вместо раздражения он почувствовал любопытство. Музыка не звучала как репетиция или выступление. Скорее как что-то очень личное. Будто человек играл не для других, а для себя. Парень двинулся вперёд почти бесшумно. Сам не понимая почему, он невольно старался не шуметь. Словно боялся спугнуть этот момент. Дверь актового зала оказалась слегка приоткрыта. Подойдя ближе, Каваки осторожно заглянул внутрь. На сцене горело всего несколько ламп. Большая часть зала оставалась в полумраке. Пустые ряды кресел уходили вперёд ровными тёмными линиями. А за пианино сидела Сарада. Она даже не заметила его появления. Тёмные волосы спадали на плечи. Несколько прядей выбились вперёд и теперь слегка покачивались каждый раз, когда девушка наклоняла голову. Её пальцы уверенно скользили по клавишам, а сама она выглядела настолько сосредоточенной, что, казалось, забыла обо всём вокруг. Каваки замер у двери. И неожиданно понял, что совсем не удивлён. Скорее наоборот. Будто что-то наконец встало на своё место. Он вспомнил все те моменты, когда Сарада задерживала взгляд на сцене во время подготовки. Вспомнил, как иногда замечал её возле актового зала. Вспомнил, как она подолгу рассматривала пианино, думая, что никто этого не видит. Теперь всё складывалось в понятную картину. Словно для неё это было что-то важное. Каваки медленно прислонился плечом к дверному косяку и остался стоять на месте. Уходить не хотелось. Он никогда не разбирался в пианино. Не знал названий произведений. Не понимал техники исполнения. Но всегда хорошо замечал людей. И сейчас ему казалось, что он видит Сараду совсем другой. Не ту девушку из студсовета, не ту тихую и незаметную новенькую. А кого-то более настоящего. Человека. Будто музыка убирала всё лишнее и оставляла только то, что обычно скрыто от посторонних глаз. За окнами тихо шумел ветер. Где-то далеко по территории университета проходили последние студенты. Но здесь, внутри пустого актового зала, весь мир будто замедлился. Только он, мелодия и девушка за пианино. Сарада доиграла последние ноты и ещё несколько секунд сидела неподвижно, положив пальцы на клавиши. Музыка затихла, растворившись в пустом актовом зале, и только тогда девушка подняла голову. Фигура в дверях заставила её слегка вздрогнуть. — Чёрт... — тихо выдохнула она и тут же узнала Каваки. — Ты меня напугал. Парень стоял неподвижно, все ещё прислонившись плечом к косяку, и выглядел так, будто сам не до конца понимал, почему всё ещё находится здесь. — Не хотел. — Давно стоишь? Каваки задумался на секунду. — Достаточно. Сарада прищурилась. — Очень информативно. — Ты первая спросила расплывчато. Она тихо хмыкнула и отвернулась к пианино, проводя пальцами по крышке инструмента. Несколько секунд они просто молчали. Тишина вновь казалась неловкой. — Не знал, что ты играешь, — наконец произнёс Каваки. — Не знала, что ты слушаешь. — Я и не слушаю. — Тогда что ты тут делаешь? — Пришёл закрывать зал. Сарада улыбнулась. — Часто здесь играешь? Сарада покачала головой. — Вообще никогда. Сегодня первый раз. — Правда? — Правда. Она на мгновение задумалась и посмотрела на сцену перед собой. — Просто... сегодня захотелось. — После фестиваля? — Именно после фестиваля. — Сарада чуть пожала плечами. — Столько людей вокруг весь день. Музыка, шум, разговоры. А потом вдруг всё закончилось. И стало тихо. Она улыбнулась уголком губ. — Захотелось запомнить этот день как-то по-своему. Каваки перевёл взгляд на пустой зал. Если честно, он понимал, о чём она говорит. Очень хорошо понимал. После нескольких недель подготовки внутри тоже оставалось какое-то странное чувство пустоты. Будто всё время бежал куда-то, а теперь внезапно остановился . — Нормальный способ, — произнёс он. Сарада удивлённо подняла бровь. — Это комплимент? — Не привыкай. — Поздно. Каваки фыркнул, качнув головой. Несколько секунд они снова молчали. Потом парень оттолкнулся от дверного косяка и кивнул в сторону выхода. — Пошли. — Куда? — Домой. — Как грубо, Каваки. — Я серьёзно. Уже поздно. Сарада оглянулась на пианино, словно неохотно прощаясь с ним, потом закрыла крышку клавиш. — Ладно. Она подхватила сумку, закинула ремень на плечо и спрыгнула со скамьи. Он наблюдал за ней. Без какого либо подтекста, просто привык. Пока они шли через пустой зал к выходу, он вдруг поймал себя на мысли, что день закончился совсем не так, как он ожидал утром. Из всего фестиваля он почему-то был уверен, что вспомнит именно этот момент.