точка невозврата

Это была тихая, почти болезненная одержимость. Шото Тодороки, человек, привыкший к ледяному спокойствию, обнаружил, что его мир окончательно перевернулся. И виной тому была не чья-то сила, не слова или поступки, а простая, почти первобытная геометрия тела Кацуки Бакуго. Шото стал замечать это во время совместных тренировок. Пока остальные смотрели на то, как Бакуго использует свои взрывы, Шото смотрел только на его спину. Это стало его персональным «падением», о котором пели Chase Atlantic в его наушниках, зацикленных на повторе. «And you keep on falling, baby, figure it out..» Спина Бакуго была для Шото словно запретная карта. Каждый позвонок, каждая глубокая борозда между лопатками, каждое напряжение широчайших мышц — всё это вызывало у Тодороки странный, лихорадочный трепет. Ему казалось, что если он дотронется до этой кожи, то его пальцы обожгутся не от тепла взрывов, а от той дикой энергии, что была заперта в этом теле. Он больше не мог просто тренироваться. Ему нужно было видеть, как кожа Кацуки натягивается при движении, как капельки пота скатываются по желобку позвоночника вниз, исчезая под поясом брюк. Это был наркотик. Шото чувствовал, как теряет контроль над реальностью: он мог стоять посреди урока, глядя на спину сидящего перед ним Кацуки, и внутри него всё пульсировало от желания провести рукой по этой линии. Ломка в тишине Бакуго всегда был шумным, но теперь Шото начал ценить моменты тишины, когда Кацуки оставался спиной к нему. В такие моменты Шото казался себе сталкером в собственном доме. Он изучил каждый шрам, каждый изгиб. Он знал, как мышцы спины Кацуки вздрагивают, если тот злится, и как они опадают, когда он измотан после боя. «Just drive slow, straight forward, or I’m walking around...» Шото чувствовал, что летит вниз, в бездну своей одержимости. Он больше не хотел быть «лучшим» или «героем». Он хотел обладать этой визуальной эстетикой. Ему хотелось, чтобы эта спина принадлежала только ему — чтобы только он имел право касаться этих горячих, напряженных мышц. Вечер. Раздевалка класса 1-А. Бакуго был один — он всегда оставался последним, чтобы лишний раз не пересекаться с «этими идиотами». Он стоял у скамьи, расстегивая ремни своего геройского костюма. Шото вошел без звука, его шаги потонули в ритмичном бите музыки, доносившемся из наушников. Кацуки не обернулся. Он лишь сбросил тяжелую нагрудную пластину, обнажая спину, покрытую мелкими капельками пота. Свет ламп падал так, что рельеф его мышц казался высеченным из камня. Шото замер. Дыхание перехватило. Это было так близко, что реальность начала двоиться. Шото подошел, сам не осознавая своих движений. Он чувствовал, как его левая рука — всегда холодная — сама тянется вперед. Он коснулся центра его спины, прямо между лопаток. Бакуго дернулся, словно его ударило током. Он замер, не оборачиваясь, но его дыхание стало прерывистым, тяжелым. — Ты... — голос Кацуки прозвучал глухо, почти как рык, но в нем не было угрозы. Было лишь ошеломление. Шото не отстранился. Его пальцы, чувствуя жар кожи Бакуго, медленно, с почти садистским наслаждением, скользнули вниз по позвоночнику. Он видел, как мышцы Кацуки мгновенно напряглись под его прикосновением, как кожа покрылась мурашками от резкого контраста холода его рук и жара спины Бакуго. — Ты всегда такой... — прошептал Шото, вдыхая запах пота и пороха, исходящий от Кацуки. Его голос был лишен привычной мягкости, в нем сквозила тьма. — Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел это сделать. Бакуго резко развернулся, перехватывая запястье Шото. Их взгляды столкнулись: в глазах Бакуго горело пламя — ярость, смешанная с чем-то неуправляемым, тем самым, что заставляло его «падать» вместе с Шото. — Ты играешь с огнем, Половинка, — прорычал Кацуки, но не отпустил его руку. Наоборот, он притянул её обратно, снова впечатывая в свою спину. — Хочешь знать, каково это? Шото понял: он больше не охотник. Теперь он был пойман. Бакуго прижал его руку к своей спине так сильно, что пальцы Шото вдавились в мышцы, и этот момент — касание, тишина, бешено бьющиеся сердца — стал тем самым дном, о котором пели в его наушниках. Он летел в эту бездну, и единственным якорем в его жизни стала эта горячая, сильная спина, которую он теперь знал лучше, чем свои собственные мысли. Воздух в раздевалке казался наэлектризованным, густым от пара и запаха адреналина. Когда Бакуго резко развернулся, движение было настолько быстрым, что Шото не успел даже отпрянуть. В следующую секунду спина Тодороки с глухим стуком врезалась в холодный металл шкафчика. Бакуго не просто прижал его — он впечатал его в стену, нависая сверху, словно хищник, окончательно лишая пространства для маневра. Его ладони, грубые и мозолистые от постоянных тренировок, с силой впились в плечи Шото, не давая никакой возможности сбежать. «I’m falling…» — в наушниках, которые они делили, ритм песни стал оглушительно громким, заглушая стук их сердец. Кацуки смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько невысказанного бешенства и жажды, что у Шото перехватило дыхание. Бакуго не тратил время на слова. Он рванулся вперед, сокращая последние миллиметры дистанции, и впился в губы Тодороки с такой силой, словно пытался выжечь из него само существование. Это был не поцелуй-нежность. Это был поцелуй-пожар. Кацуки целовал его жадно, почти яростно, покусывая нижнюю губу Шото до привкуса железа. Его пальцы, которыми он еще секунду назад заставлял Шото изучать свою спину, теперь сжимали его одежду, сминая ткань, словно он хотел впечатать Тодороки прямо в металл шкафчиков. Шото отозвался мгновенно. Он закинул руки на шею Бакуго, запуская пальцы в его взъерошенные, вечно торчащие волосы, и притянул его еще ближе, чувствуя, как жар тела Кацуки просачивается сквозь его собственную одежду. Холодный металл за спиной контрастировал с обжигающим пламенем, исходящим от Бакуго. Каждый вдох Шото был пропитан запахом пороха, пота и того самого, почти осязаемого желания, которое исходило от Кацуки. Бакуго издал низкий, рычащий звук где-то глубоко в горле, когда язык Шото робко, но настойчиво ответил на его напор. Этот звук отозвался в груди Шото, заставляя его тело вибрировать от электрического разряда. Они падали — оба, без страховки, без надежды на мягкое приземление. Бакуго снова вжался в него, притираясь бедром к бедру, лишая Шото возможности даже нормально вздохнуть. Ему было мало касаться, мало целовать — он хотел обладать всем этим вниманием, которое Шото так болезненно долго держал на нем. — Ты... — прорычал Бакуго, на мгновение отстранившись, чтобы жадно вдохнуть воздух, но тут же снова припал к его губам, не давая произнести ни слова. — Ты сам напросился, Половинка. В этот момент Шото понял, что «падение» — это лучшее, что с ним случалось. Он был прижат к металлу, он горел от прикосновений Бакуго, и в его наушниках Chase Atlantic превращали их безумие в саундтрек их личного конца света. Он не хотел, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Они не дошли до кровати — Бакуго впечатал его в дверь своей комнаты так сильно, что по дереву пошел гул, а потом потащил Шото к кровати, не разрывая поцелуя ни на секунду. В их движениях не было ни грамма нежности, только жадность, переходящая в отчаяние. Когда они наконец оказались на простынях, их одежда — ненавистная, мешающая, лишняя — полетела на пол вперемешку с обрывками фраз и сбивчивым дыханием. Их тела столкнулись с глухим звуком, когда Бакуго, не дожидаясь ни секунды после растяжки тремя пальцами, вошел в него. Шото выгнулся, вскрикнув в поцелуй, и тут же вцепился в плечи Кацуки, чтобы не улететь в пустоту. Бакуго двигался как одержимый. Каждый его толчок был пропитан яростью, желанием обладать и тем самым невозможным, изматывающим ритмом, от которого у Шото кружилась голова. Кацуки нависал сверху, его тело было раскаленным, мокрым от пота и бесконечно сильным. Шото чувствовал, как гравитация перестает существовать — остались только давление, трение и этот гул в венах. Шото не планировал оставлять следы, он просто пытался удержаться за этот мир. Когда Бакуго ускорился, переходя в нечеловеческий темп, Шото почувствовал, как сознание начинает плавиться. В порыве этого невыносимого, доводящего до безумия ритма, его пальцы — холодные, напряженные — впились в спину Кацуки. Он не контролировал себя. Он просто тянул. Шото вонзил ногти в кожу Бакуго, пытаясь сбросить напряжение, которое разрывало его изнутри. Он царапал его спину, оставляя длинные, рваные полосы вдоль лопаток, невольно вгрызаясь в каждую мышцу, что ходила под его руками. Бакуго лишь рычал, никак не комментируя боль. Он даже не думал останавливаться. Наоборот, чувствуя, как ногти Шото полосуют его кожу, он только сильнее вжимал его в матрас, толкаясь еще глубже, еще яростнее. Ему было плевать на раны — он чувствовал лишь то, как Шото цепляется за него, как он не может существовать без этого контакта. Шото сжимал его спину так сильно, что кожа Бакуго горела от его меток, но остановиться было невозможно. Ритм был слишком быстрым, слишком интенсивным, чтобы думать о чем-то, кроме того, как не сойти с ума. Каждый новый толчок Бакуго сопровождался новым движением рук Тодороки: он срывал кожу, впивался пальцами в широкие мышцы, оставляя красные, горящие следы на спине Кацуки — карту их общего поражения и их высшего наслаждения. Когда оргазм накрыл их обоих, превращая всё вокруг в звенящую пустоту, Шото не отпустил его. Он продолжал держать его спину, сжимая ее до боли, вжимаясь лицом в плечо Кацуки, пока их дыхание не начало понемногу выравниваться, возвращая их в реальность, где кожа Бакуго теперь была иссечена алой «картой» страсти. Тишина, наступившая в комнате после того, как буря стихла, казалась почти осязаемой. Они лежали в беспорядочном сплетении тел, тяжело дыша, пытаясь вернуть себе способность мыслить. Бакуго был всё еще сверху, его тяжелая голова покоилась на плече Тодороки, а спина… спина была влажной от пота и испещрена алыми, пульсирующими следами от ногтей Шото. Шото лежал, глядя в потолок, чувствуя, как внутри него до сих пор вибрирует остаточное электричество. Его пальцы, всё еще слегка дрожа, машинально огладили уже успокоившуюся кожу Бакуго. — Ты... — голос Кацуки прозвучал хрипло, непривычно тихо для человека, который обычно привык командовать. — Ты чертовски сильно вцепился, Половинка. Шото перевел взгляд на него. В полумраке глаза Бакуго казались темными, лишенными привычного яростного блеска. В них была странная, пугающая усталость. — Ты не оставил мне выбора, — ответил Шото, едва слышно. — Ты двигался так, что я... я просто перестал контролировать свои руки. Я не хотел делать тебе больно. Но я чувствовал, что если не вцеплюсь в тебя, то просто... упаду. В никуда. Бакуго поднял голову, опираясь на локти. Его движения были ленивыми, лишенными той резкости, которая была ему присуща раньше. Он посмотрел на свою спину через плечо, а затем снова перевел взгляд на лицо Тодороки. — Боль? — Кацуки усмехнулся, хотя в этом звуке не было издевки. — Это не боль, Тодороки. Это напоминание. Каждый раз, когда я буду смотреть в зеркало и видеть эти полосы, я буду вспоминать, как ты... как ты терял контроль. Как ты не мог сдержаться. Шото промолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся самой глубокой царапины на лопатке Кацуки. — Я ведь говорил тебе, — прошептал Шото, — что хочу быть тем, кто оставляет на тебе метки. Я думал об этом месяцами. Ты для меня... как что-то недосягаемое. А теперь я чувствую, что разрушил тебя. Или ты разрушил меня. Бакуго прикрыл глаза, позволяя Шото продолжать ласкать его спину. Его дыхание стало глубже. — Знаешь, что самое смешное? — Бакуго снова лег на него, уткнувшись носом в шею Шото. — Я ненавидел, когда кто-то касался меня без разрешения. Но когда я чувствовал, как ты впиваешься в меня... как ты держишься за меня, как за спасательный круг... я хотел, чтобы ты сжал еще сильнее. Я чувствовал, что если ты отпустишь, я сам развалюсь. — Мы оба разваливаемся, Кацуки, — ответил Шото, обнимая его за плечи, чувствуя каждую мышцу, которую он только что «изувечил». — И мне почему-то совсем не страшно. — Ещё бы тебе было страшно, — пробормотал Бакуго, окончательно обмякая в его руках. — Ты теперь мой соучастник. Мы оба упали. И если ты думаешь, что после этого я позволю тебе просто так уйти, ты ошибаешься. Шото слабо улыбнулся, глядя, как свет ночника мягко подсвечивает шрамы и свежие царапины на спине Бакуго. Это была их «карта», их личный секрет, который теперь связывал их крепче, чем любые геройские клятвы. — Я никуда не собираюсь, — сказал Шото, и в его голосе не было и тени сомнения. — Мне нравится быть твоим падением. Бакуго издал короткий, довольный звук, похожий на мурлыканье, и закрыл глаза, прижимаясь к нему всем телом. В этой тишине, где песня Chase Atlantic наконец смолкла, оставив их наедине с их новой реальностью, они оба понимали: это была не просто страсть. Это было начало чего-то, что было гораздо сложнее, больнее и важнее, чем любой бой, который им когда-либо приходилось вести. Следующее утро в UA началось как обычно, но для Шото и Бакуго мир словно сдвинулся со своей привычной оси. В раздевалке перед тренировкой было шумно. Кацуки вошел одним из последних, его лицо было привычно хмурым, но в движениях чувствовалась странная, почти ленивая расслабленность. Он небрежно стянул с себя футболку, чтобы переодеться в тренировочную форму. Тишина в раздевалке наступила мгновенно — абсолютная, вакуумная тишина. Спина Бакуго была исполосована. Яркие, все еще припухшие красные следы от ногтей — длинные, рваные линии, тянувшиеся от лопаток до поясницы — выглядели как карта военных действий. Они были слишком симметричными, слишком глубокими, чтобы их можно было принять за случайные царапины от чего-то другого. Киришима, который стоял ближе всех, подавился водой. Каминари выронил полотенце. Кто-то сзади невнятно охнул. Бакуго, не замечая (или делая вид, что не замечает) всеобщего шока, спокойно натянул майку, скрывая улики, и медленно повернулся. Его взгляд прошелся по одноклассникам с такой угрозой, что все разом уткнулись в свои шкафчики, стараясь стать невидимыми. В этот момент в раздевалку вошел Шото. Его походка была... другой. Обычно собранный и прямой, сегодня он двигался как-то осторожно, едва заметно припадая на одну ногу. Каждое движение давалось ему с легким, почти незаметным напряжением в бедрах, словно его тело всё еще помнило вчерашнюю ночь. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах застыло странное, отрешенное спокойствие. Когда он проходил мимо Бакуго, их взгляды встретились. Это длилось всего секунду, но в этом контакте было столько «электричества», что даже самые непонятливые в классе затаили дыхание. Бакуго едва заметно дернул уголком рта — почти усмешка, — а Шото лишь коротко кивнул, опуская глаза. — Эй, Тодороки, ты... ты в порядке? — неуверенно спросил Мидория, заметив, как Шото поморщился, когда попытался натянуть футболку через голову. Шото замер, поправляя воротник. Он чувствовал на себе десятки взглядов: любопытных, шокированных, подозревающих. Но ему было глубоко плевать. Он посмотрел на Бакуго, который уже стоял у выхода, нетерпеливо постукивая ногой по полу, ожидая его. — Я в полном порядке, Мидория, — спокойно ответил Шото, хотя его голос прозвучал чуть ниже, чем обычно. — Просто... была тяжелая ночь. Он сделал шаг вперед, снова слегка покачнувшись, и направился к Бакуго. Тот не дождался его, но, когда Шото поравнялся с ним, Кацуки коротко, почти незаметно для окружающих, коснулся его локтя — жест, который для них двоих значил больше, чем любые слова. Они вышли на поле вместе. Бакуго шел впереди, уверенный и властный, а Шото — чуть позади, всё еще ощущая на коже призрачное тепло его рук. Весь класс остался стоять в раздевалке, боясь переглянуться, потому что теперь они знали: «лед и пламя» больше не просто соперники. Они стали чем-то гораздо более опасным, разрушительным и неразрывным. Шото же просто шел, стараясь не думать о том, как сильно болит его собственное тело. Он знал, что сегодня вечером он снова будет ждать, когда Кацуки позовет его. Потому что падение, начатое вчера, еще не закончилось, и он не собирался пристегиваться.