Аксиома

Когда Кавех приходит домой, он не сразу понимает, что что-то не так. Тишина в доме, даже когда аль-Хайтам там есть, – дело привычное. Он, в отличие от Кавеха, если и бормочет себе под нос, то очень тихо, еле слышно; не роняет обычно принадлежности для письма и книги и не возмущается громко на глупость автора. Сразу в гостиной аль-Хайтам не обнаруживается, поэтому Кавех громко оповещает: — Я вернулся! И вот первая странность – аль-Хайтам не выходит его встретить. Он редко носит наушники прямо в доме, особенно, когда Кавеха нет. Обычно он выходит, отпускает пару язвительных комментариев и демонстративно надевает наушники, не желая больше слушать. Но всегда выходит... Кавех не уверен, что в их нелепых взаимоотношениях могут быть традиции, но, кажется, вот это – стало. И, как бы это ни было странно, аль-Хайтам её не нарушал. Кавех мог заработаться и не услышать возвращения соседа – тогда тот обнаруживал его в кабинете или комнате, и они всё равно обменивались колкостями. Кавех хмурится. Может, его нет дома? Но в такой-то час? Кавех бросает взгляд на часы – близится к полуночи. Аль-Хайтам, конечно, любит пропадать невесть где в течение дня, но обычно не задерживается настолько сильно – особенно, если на следующий день выходной. Кавех вздыхает и идёт в кабинет. Аль-Хайтам там обнаруживается в достаточно... странной обстановке. Люстры выключены, и комната освещается только лампой со стола. Аль-Хайтам ненавидит читать и работать во мраке. Это то, что Кавех себе зарубил на носу – они уже ругались из-за того, что света аль-Хайтаму всегда недостаточно, а солнечный раздражает. Кавех понимает, что на открывшуюся дверь аль-Хайтам не реагирует, потому начинает его осматривать. Наушников в поле зрения нет, что неожиданно, на столе недвижимо лежат руки, а рядом – открытая книга, но аль-Хайтам смотрит вперёд. Кавеху сначала кажется, что тот даже не дышит и не моргает, но грудь всё же медленно поднимается и опускается – слишком медленно, чрезмерно чётко, словно по счёту. — И чего ты тут расселся в темноте? — начинает Кавех, и его самого сбивает то, насколько голос звучит резко и грубо. Аль-Хайтам вздрагивает и как-то заторможено поворачивается к нарушителю тишины. Кавеху становится дурно от того, насколько у него пустой взгляд. С аль-Хайтамом что-то не то. Совсем не то. Аль-Хайтам должен уже придумать язвительный ответ – он всегда быстро соображает в колкостях, быстрее, чем Кавех. Но аль-Хайтам зависает взглядом на Кавехе, и всё равно смотрит словно мимо. — Аль-Хайтам? Тот моргает медленно, а затем как-то неуверенно вдыхает воздух. — Не твоё дело, — с безжизненным надрывом отвечает аль-Хайтам и смотрит куда-то в стол. У Кавеха чешется в груди. — Если ты хочешь выговориться... — Не хочу. — Нет, серьёзно. Если плохо, лучше в себе не держать и... — Кавех, оставь меня. Это не твоё дело. Кавех поджимает губы. Ну конечно. Это же аль-Хайтам. Весь такой независимый одиночка. Никого к себе не подпустит. И как он не заметил этого ещё тогда, в Академии. Кавех прикрывает дверь. Когда ему самому плохо, аль-Хайтам начинает с ним ругаться. Кавех не уверен, что это хороший вариант, но чувство вины куда-то улетучивается – злиться выходит только на аль-Хайтама. А вот если бы он был добрее!.. Но ругаться совсем не хочется. Как же тогда помочь? Когда Кавеху плохо, у него развязывается язык: хочется рассказать другим о боли, чтобы она была где-то снаружи, а не глубоко внутри. Аль-Хайтам не любит принимать помощь – в этом они похожи, как никто другой. Но мама Кавеху всегда говорила: когда больно, нельзя оставаться одному. Это аксиома – у каждого должен быть человек, который поможет вынести его боль. И, даже если всего на мгновение... всего на миг... Кавех хочет быть для аль-Хайтама таким человеком, пусть и не уверен, что сможет вынести вместе его тяжесть мыслей. Кавех стоит недолго у закрытой двери, вслушиваясь в тишину, и отправляется на кухню. Он старается быть тише, но вскоре вздрагивает от скрипа дверцы навесного шкафа. Он делает мысленную пометку: нужно будет смазать петли в доме. Там, в шкафу, он перебирает склянки и коробочки, пока не находит то, что искал, – успокаивающий чай. Тигнари советовал пить такой, когда Кавех только переехал к аль-Хайтаму. Успокоить тревоги он действительно помогал, но... Кавех даже не знает, что с аль-Хайтамом случилось. Он просто надеется, что в противном случае тот хотя бы насладится вкусным чаем. Чайник греется раздражающе долго – Кавех с него глаз не сводит, чтобы выключить сразу, как закипит. Пока он сверлит взглядом чайник, задумывается. Вот он принесёт аль-Хайтаму чай и... Что дальше? Как правильнее остаться рядом с ним? Он прокручивает и прокручивает эту мысль, пока свист не выбивает из размышлений. Кавех решает оставить всё на волю случая. Заварив чай, Кавех добавляет пару ложек сахара – он знает, как аль-Хайтам поглядывает на сладости – и возвращается к кабинету. Уже возле двери он ощущает, как же сильно сковало грудь тревогой. Он медлит всего на секунду, но выдыхает и входит внутрь. Аль-Хайтам снова не реагирует на него. Но на этот раз Кавех не желает так просто сдаваться: он ставит кружку, от которой валит пар, на стол и смотрит долго на аль-Хайтама, пока тот не проморгается и не обратит внимание хоть на что-то. — И что это? — опустошённо бормочет аль-Хайтам. — Чай, — односложно отвечает Кавех. — Выпей. Аль-Хайтам смотрит с абсолютным скепсисом, и Кавех закатывает глаза. Не говоря больше и слова, он садится за своё рабочее место, включает лампу и, слава Архонтам, находит там незаконченные чертежи. Было бы неловко просто сидеть и тоже пялить в стену из-за того, что на своём же месте ему нечем заняться... За работой время летит незаметно. Периодически среди шуршания карандаша по бумаге Кавех слышит, как чашку ставят на стол, и чувствует взгляд в спину – наверное, хотя бы сейчас не такой рассеянный. Он надеется, что аль-Хайтаму станет лучше. По крайней мере, тот его не выгнал за шорохи и тихое бормотание (Кавех очень старался, чтобы оно было тихим), а значит, всё не так плохо. Линия, ещё одна, отмерить по масштабу расстояние, снова линия. Чертить – это танцевать по бумаге, имея среди партнёров лишь карандаши и циркули. Сегодня он уж точно тушью работать не будет – её и нет с собой, осталась в комнате среди скомканных набросков. Кавех не чувствует сна, пока перед глазами не начинает плыть. Тогда он отклоняется на спинку стула и потягивается, разминая затёкшие плечи. Он оборачивается назад. Аль-Хайтам читает очередную книгу, не возмущаясь на полумрак. Кавех усмехается: может, всегда подсыпать успокаивающий чай аль-Хайтаму в чашки, чтобы он всегда был таким неворчливым? И всё же глаза слипаются. Поэтому Кавех встаёт, ловя на себе спокойный внимательный взгляд, и уходит, кивая аль-Хайтаму на прощание. На следующий день аль-Хайтам приносит домой ужин вне своей очереди.