На круги своя

Так вышло, что об исчезновении Дазая Чуя узнал последним, и это было, пожалуй, самым унизительным во всей этой истории. Хотя тогда он ещё не понимал, что унижение станет лишь первой из длинной череды эмоций, которые ему предстоит пережить, пропустить через себя и выплюнуть, как выплевывают кровь после хорошей драки. Он вернулся в Йокогаму поздно вечером во вторник после трёхдневной миссии в Осаке, куда его отправили в одиночку — пустяковое сопровождение груза, с которым мог бы справиться любой хоть немного компетентный боец, но Мори почему-то настоял, чтобы поехал именно он. Позже, когда Чуя метался в вопросах и догадках, этот выбор казался ему подозрительно продуманным, будто босс специально выслал его из города, зная о планах Дазая. Хотя, конечно, мысли эти были абсурдны и происходили лишь из его злости и горечи — сомнительно, что Дазай стал бы делиться подобными идеями с начальником, которого и собирался кинуть. Но тогда, поднимаясь по лестнице, Чуя думал только о том, как поскорее сдать отчёт и вернуться домой, в недавно купленную квартиру, где его ждал горячий душ и огромная кровать, в которую он планировал завалиться на ближайшие часов десять. Какой бы пустяковой по своей сути ни была миссия, несколько часов, проведённые в душном вагоне, и общая суета командировок давали о себе знать, порой выматывая сильнее боевых зачисток. В коридоре третьего этажа, где располагались кабинеты руководящего состава, он наткнулся на двух младших бойцов из отряда Хироцу — они стояли у автомата с кофе, и Чуя, проходя мимо, машинально кивнул им, не собираясь замедляться или вступать в разговор. Однако его внимание привлекла неожиданная тишина, воцарившаяся между ними при его появлении — так замолкают люди при виде того, о ком говорили, не желая, чтобы предмет обсуждения об этом узнал. Не то чтобы Чую такое волновало — в конце концов, он был не последним человеком в мафии и то, что его имя было на слуху, являлось скорее закономерностью, чем поводом для беспокойства. О нём, мальчишке с невероятной силой, слухи ходили с первого дня, и только со временем, когда он показал свою преданность организации, из сплетен превратились в уважительные упоминания. Разница заключалась в том, что сейчас это молчание было тяжёлым, почти смущённым. Уловив это странное настроение, Чуя замедлил шаг, сам не зная зачем, и в этот момент до него долетел обрывок фразы, которую один из бойцов, видимо решив, что он уже отошёл на достаточное расстояние, тихо произнёс, обращаясь к товарищу: «…говорят, Дазай-сан просто взял и ушёл, даже боссу ничего не объяснил». Чуя замер. Он понимал, что никто не стал бы обсуждать простое отлынивание от задания, не стал бы настороженно затихать при виде него, зная, что они были напарниками. Значит, случилось что-то более серьёзное, чем просто безалаберное поведение Дазая, к которому все уже привыкли. Выйдя из секундного транса, Чуя медленно повернулся на каблуках и посмотрел на говорившего таким взглядом, что он невольно сделал шаг назад и втянул голову в плечи, будто ждал, что сейчас его отчитают. Но Накахара не орал, не угрожал, он даже не повысил голос, но одного его вида было достаточно, чтобы парень, бледнея и заикаясь, выложил всё, что знал. Дазай Осаму покинул организацию. Не погиб на задании, не был похищен вражеской группировкой и не валялся в лазарете после очередной попытки самоубийства. Просто взял и исчез, ни с кем не попрощавшись, оставив у себя в кабинете недопитую чашку кофе и незаполненный отчет, будто просто растворился в воздухе и перестал существовать. И, что самое паршивое, об этом уже знали все, кроме Чуи, который в это время трясся в поезде из Осаки или сторожил идиотские контейнеры. Слухи об уходе Дазая успели разнестись по всей организации, все, от руководства до малого персонала, судачили об этом, выдвигая всё новые теории, одна безумнее другой. И только Чуя, человек, который провёл с Дазаем три года своей жизни, до сих пор оставался в неведении. Дослушивать сбивчивые объяснения бойца Чуя не стал — просто развернулся и пошёл дальше по коридору, чувствуя, как внутри вскипает жгучая злость. Он не верил, не хотел верить. Слухи в мафии были обычным делом, за те года, что Чуя провёл здесь, он слышал истории и пострашнее — о том, что Мори держит в подвале химер, созданных из трупов врагов; о том, что в старых тоннелях под портом живут мутанты; о том, что сам Чуя на самом деле никакой не человек, а результат эксперимента по скрещиванию эспера и древнего демона, и эта последняя, как ни странно, была ближе всего к истине, хотя и звучала как бред сумасшедшего. Да, слухи были обычным делом, как грязь под ногами, которую со временем перестаёшь замечать, но в этот раз всё было иначе. По реакции бойца было понятно, что это — не просто слухи, и он боялся быть первым, от кого Чуя узнает об этом. Значит, Дазай действительно ушёл из мафии, вот так просто оставил позади организацию и самого Чую. Сам не зная зачем, Накахара влетел в кабинет напарника, бывшего напарника, едва не сорвав дверь с петель от переполнившей его ярости. В кабинете царил порядок — неестественный, почти музейный, абсолютно не свойственный Дазаю, как будто кто-то сильно постарался стереть все следы его присутствия. Никаких разбросанных бумаг и фантиков от конфет, коричневых следов на столешнице от пролитого чая или армии грязных кружек, которые ему было слишком лень отнести на кухню. Не было разбросанных книг и бинтов, погрызенных карандашей и потёкших ручек. Была только абсолютная стерильная чистота, при виде которой осознание обрушилось на Чую со всей своей тяжестью — Дазай ушёл, и вишенкой на этом дерьмовом торте было то, что все вокруг уже знали, возможно, обсуждали за его спиной, пока он выполнял миссию в другом городе. К Мори он пошёл не сразу. Сначала ему нужно было переварить услышанное, успокоиться, в конце концов, потому что сейчас единственным желанием было разнести всё к чёртовой матери, чтобы дать хоть какой-то выход эмоциям. Поэтому Чуя сел на скрипучий офисный стул, который весь разболтался от привычки Дазая сидеть на нём как попало, и просто уставился в пустоту, прокручивая в голове их последний разговор, последнюю миссию, последний взгляд, брошенный Дазаем через плечо. Он думал и думал, пытался найти любую зацепку, понять, почему Дазай вдруг решил уйти, но не находил ничего. Получалось, будто он просто проснулся и решил исчезнуть, но даже для него такое поведение было бы слишком опрометчивым. Был, конечно, ещё вариант, о котором было неприятно даже думать — возможно, предпосылки к такому поступку были, только Чуя оказался недостаточно проницательным, чтобы их заметить. К Мори он пришёл уже за полночь, прекрасно зная, что начальник, предпочитавший работать по ночам, спать ещё не будет. Как и то, что сейчас жёстким образом нарушает субординацию, без приглашения врываясь в кабинет босса во внеурочное время по всяким пустякам. Но то, что Чуя собирался сказать, пустяком не было, поэтому он просто надеялся, что хотя бы сейчас Мори, при всей своей расчётливости и любви к манипуляциям, ответит ему прямо, без своих обычных экивоков и двусмысленных формулировок. Однако, стоило ему увидеть взгляд босса, которым он окинул его, оторвавшись от бумаг, Чуя понял, что надеялся зря. — Босс, — начал он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё неприятно дрожало. — Я только что вернулся из Осаки и узнал, что Дазай покинул организацию. Я бы хотел услышать от вас подтверждение, потому что тому, что говорят в коридорах, я верить не привык. Мори откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча разглядывал его, и в этом молчании Чуе почудилось что-то похожее на снисходительную жалость, которая для такого человека казалась практически чужеродной. Когда босс заговорил, его голос был мягок, возможно, даже мягче, чем следовало, и от этого внутри у Чуи всё сжалось от плохого предчувствия, потому что именно этот тон Мори использовал всегда, когда сообщал какую-то дурную новость. — Чуя-кун, я полагал, что ты уже в курсе — информация об уходе Дазая-куна была разослана по отделам несколько дней назад, и я искренне думал, что ты ознакомился с ней перед отъездом. Должно быть, произошло какое-то недоразумение, раз ты узнаёшь об этом только сейчас. Да, Дазай-кун покинул наши ряды по собственному желанию, и, поскольку он не нарушал условий контракта и не предпринимал враждебных действий в отношении организации, я счёл возможным отпустить его, не создавая лишних сложностей. К концу его небольшой речи Чуя понял, что задерживал дыхание. «Информация была разослана по отделам несколько дней назад». То есть все знали. Все, кто работал в этом здании, — от начальников подразделений до охранников на проходной, — уже несколько дней были в курсе того, что Дазай Осаму, правая рука босса, демон-вундеркинд, тот, кто наводил ужас на врагов и вызывал нервный смех у союзников, просто взял и ушёл, растворился, исчез. И только ему никто не удосужился сообщить — ни в виде официального уведомления, ни в виде простого человеческого «эй, Накахара, твой напарник свалил, пока ты был в отъезде». Даже Дазай не счёл нужным, и эта мысль ранила больнее всего, хотя Чуя ни за что не признался бы в этом даже самому себе. — Понял, босс, — сказал он, и голос его прозвучал так же ровно, как и прежде, словно всё, что он только что услышал, не имело к нему никакого отношения, словно речь шла не о человеке, с которым он делил последние три года своей жизни. — Разрешите идти? Мори кивнул, и Чуя вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком, который эхом разнёсся по пустому коридору. Он не помнил, как добрался до своей квартиры, не помнил, как открыл дверь, как встал под душ, выкрутив воду практически до кипятка, чтобы сосредоточиться на ощущениях, а не на мыслях, которые разрывали голову. Чуя простоял так, наверное, с полчаса, пока покалывание на коже не стало невыносимым, а ванная не заполнилась паром и жаром настолько, что было уже трудно дышать. Наспех вытеревшись и одевшись, он открыл было шкафчик, в котором стояла початая бутылка виски, которую он держал специально для таких случаев — не для праздников или гостей, а для дней, когда реальность становилась настолько невыносимой, что её было просто необходимо чуть разбавить алкоголем. Смерив её оценивающим взглядом, Чуя покачал головой и вместо этого закурил, сев за кухонный стол и не потрудившись даже включить свет. Так он и сидел, прикуривая одну сигарету за другой, чувствуя, как от табачного дыма уже начинает саднить горло, и наконец позволяя себе подумать о том, что грызло его с того самого момента, как он услышал обрывок разговора в коридоре, — о том, что Дазай ушёл не просто из мафии, а от него. О том, что для побега он выбрал именно дни, когда Чуи гарантированно не будет в городе, и воспользовался этим как возможностью исчезнуть тихо, без лишних слов и прощаний. Да, Дазай предал организацию, которой сам Чуя когда-то поклялся в верности, и это была его боль, как сотрудника, как человека, лишившегося напарника, с которым, несмотря на все разногласия, он отлично сработался. Но то, что Дазай предал его лично, ударило настолько сильнее, что первая боль на фоне второй казалась почти пустяком, не стоящей внимания мелочью, о которой и думать-то не имело смысла.

***

Потом были поиски — долгие, методичные, отчаянные в своей безнадёжности, хотя Чуя ни за что не назвал бы их отчаянными даже самому себе. Он убеждал себя, что делал это из принципа, из желания найти этого засранца и устроить ему хорошую взбучку и за предательство, и за молчаливый уход, и за свою взлетевшую на воздух машину, взрывчатку под которой Дазай, видимо, оставил ему в качестве прощального подарка. Сначала Чуя прибегнул к стандартным методам, используя те ресурсы, которые были доступны ему, как члену мафии — от копания в официальных сводках до вылавливания скользких информаторов, которые при должном умении угрожать, выдали бы мать родную, только бы спасти собственную шкуру. Однако ни перебор бесконечных документов, ни вытряхивание сведений из всякого отребья преступного мира не дали ровным счётом ничего — Дазай будто растворился в воздухе, не оставив после себя ни следа. Тогда Чуя, сам до конца не понимая, почему это вообще пришло ему в голову, решил пойти другим путём. Он бродил по местам, которые знали только они, куда Дазай, возможно, мог прийти в приступе ностальгии — к которой, откровенно говоря, вряд ли был склонен, — и оставить какие-то зацепки там. Места, куда они приходили, когда нужно было зализать раны после особенно паршивой миссии или переждать облаву, или просто отсидеться в тишине, пока шум в голове не утихнет до приемлемого уровня. Заброшенный склад в порту, где они однажды держали оборону против целого отряда конкурентов и где Дазай впервые спас ему жизнь, прикрыв от пули, которую Чуя, оглушённый взрывом, даже не заметил. Старую квартиру в Токио, где они провели три дня в ожидании подкрепления, и где Чуя однажды проснулся среди ночи от того, что Дазай, сидя на полу, молча смотрел на него с таким странным выражением лица, что у него перехватило дыхание и он, не придумав ничего лучше, притворился, что всё ещё спит. Недостроенное офисное здание в районе Минато Мирай, куда они забрались однажды после особенно удачной миссии, прихватив с собой бутылку краденого виски, и среди бетонных перекрытий и гуляющего сквозняка, Дазай впервые поцеловал его, и Чуя, ошарашенный и злой на себя за то, что не может оттолкнуть, ответил ему с той же отчаянной, почти агрессивной жадностью, с какой делал всё в своей жизни. Крошечную закусочную на окраине, которая работала круглосуточно и где они порой сидели до рассвета, просто болтая о всякой ерунде, будто несколько часов назад не посылали друг друга и не пытались ввязаться в драку. Ничего толкового он не нашёл, только разбередил в себе какое-то непонятное чувство, которое отказывался называть и которое на время даже перекрыло злость на Дазая, не покидавшую его уже много дней. Видимо, из них двоих к ностальгии был склонен сам Чуя, потому что, решив прервать свои бесплодные поиски, потом ещё долго сидел и курил в том самом недострое, вспоминая, как этот поцелуй изменил их отношения. Он проверял морги — благодаря подкупу сотрудников, Чуе сообщали о каждом неопознанном трупе, который соответствовал его описаниям, и каждый раз, видя под простыней тело незнакомца, он испытывал странную смесь облегчения и разочарования. Облегчения, потому что, если этот засранец был всё ещё жив, всегда был шанс воздать ему по заслугам, разочарования, потому что смерть Дазая, по крайней мере, поставила бы точку в этой истории. Возможно, Чуя бы даже горевал какое-то время, но двинуться дальше, зная, что все якоря точно остались в прошлом, было бы проще. Он проверял больницы, списки пострадавших в перестрелках и техногенных авариях, полицейские сводки о задержанных и подозреваемых, даже газетные заметки о происшествиях, но Дазая не было нигде. Он исчез настолько бесследно, что, если бы о его существовании не знали другие люди, Чуя бы решил, что выдумал его. Такая себе супер реалистичная галлюцинация, с которой можно было не только поболтать, но и перепихнуться. В конце концов Чуя пришёл к выводу, что его поиски так и не увенчались успехом, потому что искать было просто-напросто некого. При всей изворотливости Дазая, он просто не верил, что тот сумел бы пропасть бесследно — живой человек, даже самый продуманный и хитрый, неизбежно оставит следы своего существования, а за эти месяцы, которые постепенно сложились в год, так ничего и не обнаружилось. Вывод напрашивался один — Дазай мёртв. Лежит где-нибудь на дне Ооки в месте, куда не заглядывают туристы, или вздёрнулся в какой-нибудь конспиративной норе, о существовании которой никто не знал. И от этой мысли, как ни странно, Чуе стало легче, потому что он уже слишком устал гоняться за призраками, сам не понимая, зачем вообще делает это. Конечно, он убеждал себя, что ищет предателя, что из мафии нельзя просто так уйти, даже несмотря на попустительство Мори, но в глубине души прекрасно понимал, что эти поиски были куда более личными, чем желание разобраться с изменником. И жить действительно стало проще. Чуя работал, выполнял миссии, поднимался по карьерной лестнице и к своим двадцати годам уже достиг тех высот и уважения, которых многие не добивались и к тридцати. Он стал жёстче и холоднее, чем был раньше, — подчинённые его уважали, а враги предпочитали не попадаться ему на пути без крайней необходимости, и эта репутация, которую он выстраивал годами, была ему по душе, потому что не оставляла места для жалости, сантиментов и прочей ерунды, которая только мешает делать свою работу. Пустота, которую оставил после себя Дазай, постепенно перестала болеть; злость и обида, от которых хотелось разносить всё вокруг, тоже притупились, остались где-то на фоне и поднимали головы лишь в моменты особой усталости или под действием алкоголя. Поначалу Чуя жил практически на автомате, потом окончательно почувствовал себя человеком — воспитывал новобранцев, иногда сидел с Чёрными ящерицами в баре, пытался даже в какие-то отношения, потому что на Дазае ведь свет клином не сошёлся. Но эти попытки, правда, не уходили дальше бессмысленных связей на пару ночей, что Чую, в принципе, даже устраивало, потому что он пришёл к выводу, что без привязанностей в этом мире жилось проще. И когда Чуя почти убедил себя, что Дазай Осаму — всего лишь персонаж из его прошлого, которому не место в настоящем и уж тем более в будущем, до него дошла новость, перевернувшая всё с ног на голову. Она, как всегда бывает с подобными новостями, пришла не через официальные каналы, а почти случайно, совсем как в тот раз, когда он узнал об уходе Дазая из мафии. Видимо, судьба очень сильно его не любила, чтобы практически точь-в-точь повторить сцену из прошлого. Проходя мимо группы младших бойцов, что-то бурно обсуждавших в коридоре, Чуя, по обыкновению не вслушиваясь в чужие разговоры, вдруг уловил знакомое «Дазай-сан» и замер на полпути, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Чуя не поверил сначала — вернее, не захотел верить, потому что поверить означало признать, что два года, которые он потратил на то, чтобы похоронить Дазая в своей голове, были потрачены впустую, что всё это время Дазай был жив, дышал, ходил по той же земле, смотрел на то же небо и не счёл нужным дать о себе знать. Но, что самое противное, теперь он работал на Вооружённое детективное агентство. То есть, не просто сбежал, а переметнулся на «светлую» сторону, и это почему-то ощущалось, как плевок в лицо, будто он хотел не просто избавиться от мафии, а показать, что был лучше них всех. Будто это не его когда-то звали демоном-вундеркиндом, для которого поход в пыточные был подобен увеселительной прогулке по ярмарке. Тогда он впервые со дня ухода Дазая дал волю ярости, которая вспыхнула в нём с новой силой. Прекрасно понимая, что ведёт себя глупо и по-детски, он пошёл в его старый кабинет, который всё ещё пустовал, будто Мори надеялся на возвращение своего протеже, и разнёс в нём всё, что успел, пока на шум не прибежали встревоженные охранники. А потом, игнорируя удивлённые оклики подчинённых и последующие звонки от босса, уехал в квартиру и разорвал снимок, который хранил из какой-то тупой ностальгии. На этом фото им было лет по шестнадцать, и Чуя даже не помнил, зачем их фотографировали, помнил только, что пообещал тогда переломать Дазаю руки, потому что перед самым щелчком затвора он сунул палец ему в рот и оттянул уголок в сторону. Чуя рвал бумагу молча и методично, не позволяя себе смотреть на лицо, распадающееся на куски под его пальцами, — лицо, которое он когда-то, в минуту непозволительной слабости, назвал бы красивым. Теперь же оно было лишь лицом предателя. Вывод был простым и окончательным: Дазай выбрал свой путь, он, Чуя, выберет свой, и эти пути больше никогда не пересекутся, разве что на поле боя, где пощады не будет. Он принял решение Дазая, и, если тот решил, что теперь им суждено стать врагами, то так тому и быть, больше Чуя не будет пытаться вернуть прошлое, даже воспоминания о нём теперь казались ему ненужным хламом.

***

— Накахара-сан! Накахара-сан! — оторвавшись от созерцания мутноватой заводи, Чуя повернулся на голос: в его сторону бежал светловолосый парнишка, совсем ещё юнец, поступивший в мафию недавно и выполняющий работу с особым рвением. Зачистка прошла быстро и относительно чисто — группа конкурентов, возомнивших, что может перехватывать грузы портовой мафии в восточном порту, была ликвидирована в течение получаса, и теперь бойцы прочёсывали территорию, добивая раненых и собирая трофеи, пока Чуя стоял у кромки воды, глядя на маслянистые разводы. Парнишка подбежал, запыхавшись, и вытянулся по стойке смирно, явно стараясь произвести впечатление на старшего по званию, и от этого старания, такого знакомого и такого глупого, Чуе сделалось почти тоскливо. — Накахара-сан, Хироцу-сан просил передать, что все цели нейтрализованы, потерь с нашей стороны нет, двое легко ранены, один склад опечатан, документы изъяты и ждут вас в штабе для ознакомления, — выпалил парень на одном дыхании, и Чуя, выслушав его, коротко кивнул. — Передай Хироцу-сану, что я буду через час, можешь быть свободен, — ответил он, и парень, снова вытянувшись и едва не отдав честь, чего в мафии отродясь не водилось, умчался обратно. Глядя вслед быстро удаляющемуся новобранцу, Чуя горько усмехнулся, думая, как скоро его рвение сломается, столкнувшись с жестокой реальностью из смертей и разочарований. Остаток дня прошёл, как обычно — отчёты, звонок от Мори, в котором он говорил много, но одновременно не сказал ничего конкретного, планы на будущие операции и нудная бумажная волокита. Но, несмотря на обыденность, к вечеру Чуя так измотался, что хотел только одного — отключить телефон и завалиться в бар, чтобы никто не дёргал его и не задавал тупые вопросы. Это он и сделал, выбрав небольшое заведение на нейтральной территории, куда с одинаковым успехом можно было прийти и за информацией, и за тем, чтобы выпить, не опасаясь, что встретишь желающего пустить тебе пулю в лоб. Вернее, желающих-то, может, и встретишь, но негласные правила преступного мира не позволят им сделать это здесь и сейчас. Заняв своё привычное место в углу прокуренного помещения, Чуя заказал виски, потому что вместо вина здесь подавали отвратительную кислятину, которую бармен гордо именовал «красным сухим», хотя на деле это пойло больше напоминало прокисший виноградный сок, разбавленный дешёвым спиртом. Он молча пил, иногда болтая лёд в стакане и поглядывая на редких посетителей, которые, судя по отсутствию компании, тоже пришли сюда в поисках тишины и одиночества. Чуя чувствовал, как напряжение последней недели понемногу отпускает, растворяясь в практически уютной атмосфере, если такое слово вообще можно применить к бару с низкими потолками, тёмными пятнами на стойке и запахом сигаретного дыма, который намертво въелся в деревянную обшивку стен. Дверь открылась, впуская порыв сырого ветра, который пах морской солью и всё усиливающимся дождём, и Чуя неожиданно почувствовал на себе чужой взгляд, такой пристальный, каким совсем не принято смотреть друг на друга в этом заведении. Потому что на нейтральной территории ты не пялишься на других посетителей, даже если узнал в них головореза, который выкосил всю твою семью. Чуя напрягся, но виду не подал, спокойно сделал ещё глоток виски, будто это не его спину сейчас прожигали чьи-то глаза, будто не у него в груди вдруг поселилось нехорошее предчувствие. А потом он услышал голос, который, похоже был галлюцинацией, вызванной недельной усталостью и выпитым алкоголем, потому что мертвецы не умели разговаривать. — Чуя, — голос был спокойным, почти будничным, лишённым как той ленивой слащавости, которую Дазай когда-то использовал как оружие, так и той наигранной бодрости, с которой он, по слухам, общался со своими новыми коллегами в детективном агентстве. — Давно не виделись. Чуя медленно, очень медленно повернулся. Дазай сидел на соседнем стуле, закинув ногу на ногу, и смотрел на него с лёгким, почти неуловимым прищуром. И, судя по тому, что бармен поставил виски и перед ним, он не был плодом его воображения. Выглядел Дазай иначе, чем четыре года назад, — из его тела окончательно исчезла мальчишеская угловатость, щёки чуть округлились, а взгляд стал другим, не таким пустым и одновременно пронзительным. Одевался он теперь тоже иначе, чёрный плащ сменил на светло-бежевый, а на шее болтался галстук-боло с голубым камешком, отражающим тусклый свет бара. Повязку с глаза он снял, но бинты на шее и запястьях остались неизменными. И от этого вида внутри у Чуи будто что-то оборвалось, потому что человек, которого он мысленно похоронил несколько лет назад, сидел сейчас перед ним, будто ничего не произошло, будто он просто не исчез из его жизни, оставив с вопросами и взорванной машиной. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — наконец глухо спросил Чуя, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Пью, очевидно, — практически беспечно ответил Дазай, отсалютовав ему напитком, как делал это раньше десятки и десятки раз. — Я спросил, какого чёрта ты здесь делаешь, — повторил Чуя, сжимая свой бокал чуть сильнее необходимого, чувствуя, как дрожит в руках тонкое стекло. — Не в этом баре. В этом городе. В этой стране, — «в этой жизни» нестерпимо хотелось добавить ему, но он сдержался, потому что Дазаю было не обязательно знать о своей надуманной смерти, только благодаря которой Чуя смог его отпустить. — Я просто здесь, Чуя, потому что имею на это право, — в его голосе не было насмешки, хотя сами по себе слова звучали, как издёвка. — У меня дела в Йокогаме, и я решил, что могу зайти в наш старый бар, выпить и, возможно, поговорить с тобой. Мы всё-таки знали друг друга довольно долго, и я не вижу причин делать вид, что мы незнакомы, только потому что я сменил место работы. — Сменил место работы, — повторил Чуя, уже едва сдерживаясь, что не запустить бокалом в Дазая, который сидел с таким видом, будто они просто не виделись из-за длительных командировок, а теперь наконец смогли собраться и поболтать. — Ты так это называешь? Ты исчез, не сказав ни слова, ты четыре года не давал о себе знать, ты переметнулся к тем, кто нас уничтожает, а теперь сидишь здесь и говоришь о «смене места работы» так, будто перешёл из одного отдела в другой? Дазай смерил его пристальным взглядом, долгим, почти снисходительным, будто Чуя был несмышлёным ребёнком, которому приходилось объяснять простые истины. И от этого взгляда горечь и злость стали настолько невыносимыми, что он сам не заметил, как активировал способность и сжал бокал так сильно, что тот разлетелся на осколки. Чувствуя, как один из них впивается в ладонь, Чуя даже не поморщился, потому что эта боль стала единственным якорем, который сейчас связывал его с реальностью. Дазай было привычным движением дёрнулся к нему, чтобы помочь, но Накахара отшатнулся от него, как от прокажённого, и тот вернулся на место, поняв намёк. — Я ушёл из мафии, потому что принял решение, которое считал правильным, — произнёс он, и голос его звучал ровно, без защитных ноток, попытки оправдаться или вызвать сочувствие. — Я никого не предавал, Чуя, я просто перестал быть частью организации, которая, если уж на то пошло, никогда не была для меня чем-то большим, чем инструментом. Ты можешь злиться на меня сколько угодно, но я не сделал ничего такого, за что должен извиняться, и я пришёл сюда не для того, чтобы оправдываться. Я пришёл, потому что хотел поговорить. Мы всё-таки не чужие друг другу люди, сколько бы ты ни пытался убедить себя в обратном. Чуя выслушал его молча, не перебивая, злость, пригулушённая болью в ладони, уже не туманила рассудок, и внутри шевельнулось что-то, похожее на понимание. Дазай действительно не считал себя предателем и не видел в своём уходе ничего, что требовало бы извинений или объяснений. Для него это был просто переход из точки А в точку Б, уравнение, где такие переменные, как эмоции, можно было просто не учитывать, вынести за скобки, чтобы они не мешали решению. Его, Чую, можно было не учитывать. Не то чтобы он считал, что Дазай должен делать всё с оглядкой на него, они не клялись друг другу в любви до гроба да и в принципе о чувствах не говорили, молча сойдясь на том, что то, что было между ними, было просто удобно. Проблема в том, что для Чуи это давно вышло за рамки просто удобства — где-то между шестнадцатью и восемнадцатью, между совместными миссиями и ночами в убежищах, между поцелуем в продуваемой всеми ветрами заброшке и дурацкими сообщениями в три часа ночи, — и он, сам того не заметив, позволил Дазаю занять в своей жизни место, которое не предназначалось ни для кого. Которое после его ухода зияло пустотой, которую он безуспешно пытался заполнить работой, алкоголем, другими людьми, злостью. И именно это — не сам уход, не четыре года молчания, не даже переход на светлую сторону, — а осознание того, что он значил для Дазая так мало, что его можно было вынести за скобки, не заметив потери, ударило сейчас сильнее всего. Чуя поднялся со стула, медленно, стараясь не показывать то, что происходило у него внутри, и положил на барную стойку несколько купюр, даже не потрудившись пересчитать их количество. Потом он окинул последним взглядом человека, который когда-то был для него практически ближе всех, а теперь стал чужим, и, шагая к двери и даже не обернувшись, холодно произнёс: — Мне не о чем говорить с предателем.