На круги своя

Когда Чуе на телефон пришла смска от Мори, в которой он сообщал, что через час состоится собрание исполнительного комитета, не уточнив ни его краткую повестку, ни хотя бы тему, он неосознанно насторожился. Не только потому, что такое поведение было странным для босса — обычно о таких мероприятиях он уведомлял более официально, через секретарей, например, а не через короткое сообщение, — но и из-за нарочитой сухости и полного отсутствия информации. И это могло означать одно из двух: либо случилось что-то действительно важное, либо Мори готовил почву для решения, которое, как он прекрасно знал, не вызовет восторга у присутствующих, и теперь забрасывал удочки заранее, прощупывая реакцию ещё до того, как озвучить главное. Чуя не стал гадать, какое именно дерьмо приготовил для них босс на этот раз, а просто надеялся, что речь пойдёт о текущих операциях, о перераспределении зон влияния после недавней зачистки в восточном порту, о чём-то, что входило в его компетенцию и что он мог бы решить привычными методами — силой, давлением, холодным расчётом, — а не о том, что потребует от него эмоциональных затрат, на которые у него сейчас не было ни ресурса, ни желания. В зал совещаний он вошёл одним из первых, по привычке занял своё место по правую руку от кресла босса и, откинувшись на спинку стула, принялся ждать, машинально постукивая пальцем по подлокотнику и глядя в окно. Пейзаж за ним полностью соответствовал настроению: тяжёлые предгрозовые тучи висели так низко над морем, что, казалось, ещё немного и коснутся его, гонимые ветром волны сталкивались друг с другом, раскачивая парусник какого-то недоумка, который решил выйти на воду, несмотря на штормовое предупреждение. Глядя на терзаемое суденышко, Чуя подумал, что ощущал себя примерно так же, только терзала его не стихия, а собственные мысли и чувства. Бессознательно проведя пальцем по порезу от бокала, скрытому кожей перчатки, он вспомнил вчерашний вечер, неожиданное появление Дазая и то, сколько моральных сил ему потребовалось, чтобы не разбить этот бокал ему об голову. Следом за ним в зал вошла Коё — неслышно, как она всегда передвигалась, несмотря на тяжёлые складки кимоно, которые, казалось, должны были создавать шум при каждом шаге, но вместо этого лишь мягко шелестели. Она заняла своё место напротив Чуи, сложила руки перед собой на столе, и её лицо, как обычно, не выражало ничего, что можно было бы интерпретировать однозначно. Чуя встретил её взгляд, коротко кивнул и тут же отвёл глаза, не желая вступать в безмолвный диалог, который Коё умела вести с мастерством, почти не уступающим мастерству Мори. Он знал, что она видит его насквозь, — слишком часто попадался на этом подростком, — поэтому не хотел давать ей лишний шанс прочитать то, что творилось у него внутри. Конечно, со времён юности он научился неплохо скрывать свои эмоции, но Коё всегда обладала каким-то особым талантом видеть дальше этой завесы притворства. Чуя был уверен, что она не станет лезть ему в душу и пытаться разговорить, потому что, при всей своей проницательности, уважала чужие границы. Однако и привлекать лишнее внимание к своему состоянию не хотел — в конце концов, его личные кризисы не имели никакого отношения к работе. Эйс, как всегда, появился последним, почти опоздав и войдя в комнату с таким видом, будто своим присутствием делал всем окружающим великое одолжение. Чуя никогда не испытывал к нему особой симпатии, но и в открытую конфронтацию не вступал — Эйс был слишком скользким, чтобы доверять ему, но при этом достаточно полезным, чтобы терпеть его присутствие в исполкоме и не задавать лишних вопросов. Усевшись в кресло, он смерил Чую быстрым нечитаемым взглядом, который отработал за годы, проведённые за столами казино. Накахара проигнорировал его и продолжил рассматривать парусник, который к этому времени наконец кое-как добрался до берега и теперь его команда суетилась рядом под начинающимся дождем, чьи крупные капли уже барабанили по высоким окнам зала совещаний. Мори сидел во главе стола, и перед ним были разложены какие-то документы — возможно, те, ради которых их и собрали, — и Чуя, наблюдая за тем, как босс неторопливо перебирает страницы, вдруг почувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой, неприятный комок, потому что Мори никогда не затягивал паузу без причины. Обычно он так делал, когда собирался сообщить что-то неприятное или противоречивое, но не для того, чтобы накрутить подчинённых, а, скорее, чтобы дать им время заранее пройти через все стадии принятия. Чуя слишком хорошо знал эту его манеру, и она, вкупе с необычным способом созыва собрания, ещё больше усугубляла его и без того взвинченное состояние. Когда Мори наконец поднял голову и обвёл присутствующих долгим изучающим взглядом, почему-то задержавшись на Чуе чуть дольше, чем на остальных, тишина в зале стала почти осязаемой. Чуя кожей почувствовал, как атмосфера переменилась окончательно, и понял: то, что сейчас прозвучит, ему не понравится. — Благодарю всех, что нашли время, — начал босс, и его голос, негромкий и спокойный, разнёсся по залу, отражаясь от тёмных стен. Излишняя формальность в его тоне ещё больше подстегнула нервы Чуи, и он едва не заёрзал на своём стуле, как какой-нибудь излишне нетерпеливый ребёнок. — Я собрал вас, потому что посчитал, что вы, как члены руководящего состава, должны узнать эту новость первыми, — теперь его тон стал практически беспечным, будто он собирался сообщить о чём-то, что не имело критического значения, что, конечно, было не так: ради рядовой информации не созывают внеплановые собрания руководства. — Дазай Осаму изъявил желание вернуться в мафию. Я не вижу причин ему отказывать. Мори сказал это так просто, как если бы говорил о мелких проблемах с поставками или смене даты какой-нибудь не особо важной операции, а не о том, что предатель, четыре года назад покинувший организацию для того, чтобы перейти на сторону врага, решил вернуться в неё. Чуя почувствовал, как внутри закипает злость, к которой где-то на фоне примешивалось удивление. Но, честно сказать, по-настоящему удивлён он не был, потому что слишком хорошо знал, что к Дазаю у Мори всегда было особое отношение и он часто спускал ему с рук то, за что любого другого в лучшем случае вышвырнули бы на улицу. Мори мог сколько угодно говорить о целесообразности и выгоде, но Чуя не сомневался: за этим решением стояло нечто большее, чем просто холодный расчёт. Впрочем, одного расчёта тоже хватало — в мафии умели прощать, когда ей это было выгодно, Чуя знал это не по наслышке. Взять хотя бы его так называемого брата, которого после всего содеянного не только не казнили, но и сделали членом исполнительного комитета. Организация не держала зла на тех, кто ещё мог пригодиться, и Дазай, при всех его заскоках и четырёхлетнем отсутствии, всё ещё оставался ценным активом. Чуя понимал это умом, но проблема состояла в том, что легче ему от этого не становилось. Потому что «случайных» встреч в барах и на поле боя можно было избегать, но делать это, работая в одном месте, станет практически невозможно. И от мыслей о том, что теперь он будет вынужден каждый день сталкиваться с человеком, которого едва вытравил из своей головы за эти четыре года, внутри у Чуи всё переворачивалось то ли от отвращения, то ли от злости, то ли от тоски, которую он, как ему казалось, давно научился игнорировать. Услышав негромкий шорох сбоку, Чуя вынырнул из мрачных мыслей и посмотрел на Коё — она так и сидела, положив руки на стол, но едва заметно сдвинула брови, что выражало у неё степень крайнего неодобрения. Она ничего не сказала, не стала задавать вопросов или выражать сомнения, потому что это было не в её характере — Коё предпочитала наблюдать и делать выводы, а не спорить с боссом прилюдно, — но сам факт того, что она позволила себе хотя бы такой жест, говорил о многом. Эйс, напротив, воспринял новость с той же лёгкостью, с какой воспринимал всё, что не касалось его личных интересов, — пожал плечами, пробормотал что-то вроде «интересный поворот» и снова принялся разглядывать свои запонки, явно потеряв интерес к происходящему. Его безразличие одновременно бесило и вызывало зависть. — Я понимаю, что это решение может вызвать вопросы, — продолжил Мори, и его взгляд снова остановился на Чуе, на этот раз дольше, пристальнее, словно он ждал реакции и был почти разочарован тем, что её не последовало. — Все помнят обстоятельства, при которых ушёл Дазай-кун, и то, что за этим последовало, но он по-прежнему является одним из ценнейших сотрудников, что у нас были, и разбрасываться такими кадрами было бы нерационально. Я надеюсь, все здесь достаточно разумны, чтобы это понять и принять как есть. Он сделал короткую паузу, обвёл взглядом комнату, проверяя, хочет ли кто-то что-то добавить, и, не дождавшись реплик, продолжил ровным тоном, обращаясь уже непосредственно к Чуе: — Кроме того, я планирую возобновить партнёрство «Двойного чёрного», так как за годы своего существования ваш дуэт показал крайне высокую эффективность. Я рассчитываю, что вы с Дазаем сумеете отбросить личные разногласия ради блага организации. — Вы издеваетесь?! — стоило Мори только договорить, взвился Чуя, сжимая кулаки так сильно, что не будь он в перчатках, ногти бы впились в ладонь, и посмотрел на него с тем выражением лица, с которым в последний раз смотрел в пятнадцать лет, когда узнал о похищении товарищей из «Овец». Наверное, не обзаведись Накахара с годами достаточным самообладанием, он бы и вмятину в полу сделал, как тогда, но вместо этого лишь скрипнул зубами в попытке подавить рвущийся наружу поток мата. — Я не собираюсь работать с этим предателем. Он не собирался молчать — не сейчас, не после четырёх лет тишины, не после того, как Дазай объявился в баре с таким видом, будто ничего не случилось. Субординация, уважение к старшим, профессиональная выдержка — всё это полетело к чёртовой матери в ту же секунду, как босс произнёс эти слова. Чуя чувствовал, как кровь стучит в висках, как воздух в зале стал вдруг удушающе вязким, а пальцы сжаты в кулак так сильно, что уже начали ныть от напряжения. Всё, чего ему хотелось прямо сейчас, это вылететь из зала и больше никогда не слышать ни слова о Дазае, не знать, какие планы Мори уже наверняка настроил для них двоих, потому что, если он хотя бы подумает о том, что ему придётся провести с этим ублюдком больше нескольких секунд, он просто сойдёт с ума. — Чуя-кун, — произнёс Мори, проигнорировав его выпад. В его голосе не было ни угрозы, ни раздражения, только мягкое, почти отеческое увещевание, которое бесило Чую сильнее любого крика, — я понимаю, что ты зол. Я ожидал этого, но решение принято, и я надеюсь, ты достаточно профессионален, чтобы не устраивать сцен. — Да плевать я хотел на такие решения! — Чуя поднялся со стула так резко, что тот едва не перевернулся. Он упёрся ладонями в столешницу, нависая над столом, и теперь смотрел на Мори не снизу-вверх, как подобало подчинённому, а прямо, почти вызывающе, так, как никогда не позволял себе смотреть на босса, но ему было плевать. — Я не устраиваю сцен, а констатирую факты! Этот ублюдок четыре года назад сбежал, переметнулся к нашим врагам, бросил организацию, бросил меня… — Какая драма, — наконец оторвавшись от созерцания своих запонок, неожиданно прокомментировал Эйс с едва заметной ухмылкой. — Захлопнись! — тут же огрызнулся Чуя, прекрасно понимая, что сам ляпнул лишнего и это практически жалкое «бросил меня» слышали все, сидящие сейчас в зале. Глядя на Эйса, который ответил ему скучающим взглядом, будто стал свидетелем не самого интересного представления, Чуя чувствовал, как горят кончики ушей — не то от злости, не то от стыда за эту невольную, совершенно неуместную откровенность. — Достаточно, — голос Мори звучал мягко, но Чуя прекрасно знал, что мягкость эта была обманчивой, таким же мягким тоном он мог отдавать приказы о ликвидации целых подразделений врагов. — Ты забываешься, Чуя-кун. Ты исполнительный директор портовой мафии, а не капризный ребёнок, и я ожидаю от тебя соответствующего поведения. Или ты хочешь оспорить моё решение? Чуя стоял, тяжело дыша, сжав зубы так сильно, что боль отдавалась куда-то в уши. Он хотел сказать ещё многое: о том, что Мори, при всей своей расчетливости и стратегическом уме, никогда не поймёт, каково это — одним моментом потерять человека, который когда-то был тебе близок, а потом узнать, что теперь тебе придётся делать вид, будто ничего не случилось. О том, что нельзя просто приказать себе забыть, потому что воспоминания и чувства это не очередная миссия. О том, что в принципе существуют вещи, которые не решаются приказом. Но вместо этого он заставил себя медленно разжать кулак, чувствуя, как дрожат мышцы от перенапряжения, и выпрямиться, холодно глядя боссу в глаза и чуть склонив голову в знак покорности. — Нет, босс, — с трудом выговорил он, едва разжимая челюсти. — Я вас понял. Прошу прощения за несдержанность. В ответ Мори лишь коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен, по крайней мере, на сегодня. — На этом закончим. Завтра Дазай-кун приступит к работе, и я надеюсь, что все, присутствующие здесь, примут это как данность, не требующую дальнейших обсуждений, — произнёс он, поднимаясь с кресла и тем самым давая понять, что совещание окончено и дальше обсуждать свои решения он не намерен. Коё поднялась первой и, проходя мимо Чуи, на мгновение задержала на нём взгляд, в котором читалось что-то между сочувствием и предостережением. Она, как и все в мафии, не знала о том, что их с Дазаем отношения выходили за рамки обычного партнёрства, но сестрица всегда была проницательнее прочих, и Чуя не сомневался: она догадывалась. Вряд ли о конкретных деталях, но о самом факте, о том, что Дазай значил для него больше, чем напарник, и именно поэтому её молчаливое предупреждение сейчас ощущалось особенно острым. И, несмотря на то, что она явно не имела в виду ничего плохого, этот взгляд всколыхнул в Чуе очередную волну тупой злости — можно подумать, он был импульсивным мальчишкой, которого стоило предостерегать от необдуманных поступков. Хотя, учитывая его недавний выпад, выводы напрашивались сами собой. Чуя остался в зале последним. Он стоял у стола, глядя на пустое кресло босса, на разбросанные бумаги, которые Мори так и не удосужился собрать, на тлеющий окурок в пепельнице, оставленный Эйсом, и чувствовал, как всё ещё полыхающую внутри ярость постепенно сменяет холодное смирение. Чуя знал, что в этом бою ему не выиграть, он мог сколько угодно психовать и материться, но решение уже было принято, и он был не тем человеком, который мог на него повлиять. В конце концов, Накахара был всего лишь подчинённым. Ещё раз взглянув в окно, за которым к этому моменту потемнело окончательно, Чуя развернулся и вышел, с силой захлопнув за собой дверь, просто чтобы дать хоть какой-то выход переполняющим его эмоциям.

***

Чуя сидел за своим столом уже битый час, перебирая бумаги, которые накопились за те несколько дней, что он провёл вне базы, разгребая последствия зачистки в восточном порту, и пытался сосредоточиться на цифрах, сводках и отчётах, но мысли упорно соскальзывали в сторону, возвращаясь к тому, о чём он запретил себе думать ещё четыре года назад. С тех пор как Мори объявил о возвращении Дазая, прошло несколько дней, и Чуя, к своему мрачному удовлетворению, не видел его ни разу — то ли босс специально развёл их по разным задачам, давая обоим время свыкнуться с неизбежным, то ли Дазай сам не искал встречи, понимая, что Чуя скорее даст ему в рожу, чем станет разговаривать. Как бы то ни было, Накахару это вполне устраивало, потому что так у него была возможность остыть после случившегося на собрании и запрятать ярость подальше, в самую глубину сознания, куда он привык скидывать все «ненужные» эмоции и воспоминания, с которыми предпочитал не разбираться. Но кабинет, который присвоили Чуе практически сразу после вступления в мафию, не давал забыть. Он был пропитан воспоминаниями насквозь, как тряпка бензином, к которой достаточно было поднести одну лишь искру, чтобы подпалить её и дать волю неконтролируемому пламени. Чуя поймал себя на том, что уже несколько минут тупо смотрит в стену перед собой, даже не пытаясь делать вид, что работает, и мысленно одёрнул себя, но легче не стало. Мысли, которые в последние несколько дней абсолютно вышли из-под контроля, уже текли сами по себе и остановить их не представлялось возможным. Он помнил, как они с Дазаем впервые оказались здесь вдвоём после того, как Мори официально объявил их партнёрами. Чуе тогда было пятнадцать, он только-только оправился от предательства «Овец» и ещё не до конца понимал, куда попал и с кем теперь связан. Дазай, разумеется, вёл себя невыносимо — развалился на его стуле, закинул ноги на стол и принялся изучать содержимое ящиков с таким видом, будто это он был здесь хозяином, а Чуя — гостем. Они разругались в первые же пять минут, и Чуя, не сдержавшись, запустил в него чернильницей, которая стояла на столе, скорее, в качестве элемента декора, чем как полезный предмет, — все в мафии уже давно писали обычными шариковыми ручками. Дазай, с присущей ему изворотливостью, легко от неё уклонился, и она разбилась о стену, оставив на краске уродливое тёмное пятно, на которое Чуя порой пялился в моменты безделья, сам не понимая зачем. Когда Дазай ушёл из мафии, оно привлекало его внимание так часто, что он уже было думал завесить его какой-нибудь картиной, но отказался от этой идеи, решив, что так будет выглядеть слишком жалко в своих же глазах. А потом, годы спустя, они точно так же ругались в этом же кабинете, но теперь ссора закончилась иначе. Чуя не помнил, с чего она началась, — с очередной дурацкой перепалки, с какой-то колкости, которую Дазай отпустил в своей обычной манере, не ожидая, что Чуя воспримет настолько остро, — но в какой-то момент он сорвался, схватил Дазая за грудки и впечатал спиной в стену рядом с тем самым чернильным пятном. Он намеревался то ли ударить его, то ли вытрясти из него остатки мозгов, то ли просто заставить его заткнуться хоть на минуту, но вместо этого они вдруг оказались слишком близко, и Чуя почувствовал, как часто бьётся сердце Дазая под его ладонями. А может, это его собственное колотилось так громко, что он не мог отличить одно от другого. Чуя не знал, но когда Дазай вдруг пристально посмотрел ему в глаза, то не выдержал и поцеловал его, агрессивно впиваясь в губы, будто пытался вложить в этот поцелуй всё раздражение, которое не смог выплеснуть ударом. И Дазай ответил ему с той же отчаянной, почти злой жадностью. Чуя потом говорил себе, что это просто напряжение, которое требовало выхода, адреналин, не успевший схлынуть после последней миссии, не более того. Он убеждал себя в этом ещё несколько недель, пока это не повторилось снова, а потом опять и опять, пока не стало постоянной частью их жизней, тем, что случалось между заданиями и перепалками, по пьяни и на трезвую голову. Пока отрицать тот факт, что их тянуло друг к другу, порой настолько, что это казалось немного нездоровым, стало невозможно. Иногда это происходило прямо здесь, в кабинете, и Чуя до сих пор помнил, как однажды они опрокинули стопку бумаг с его стола и как потом, одеваясь, он раздражённо собирал их с пола, пока Дазай сидел в его кресле и, как ни в чём не бывало, комментировал каждую бумажку. Они не обсуждали, что это значит и значит ли вообще хоть что-то, но где-то на подсознательном уровне Чуя знал, что то, что происходило между ними, не было просто сексом. Это было продолжением того, что начиналось на поле боя, когда они двигались синхронно, понимая друг друга без слов, того молчаливого доверия, которое позволяло Чуе закрыть глаза и знать, что Дазай прикроет, не ударит в спину, окажется рядом в нужный момент. И ему казалось, что Дазай чувствует то же самое. По крайней мере, он ни разу не дал повода думать иначе. И именно эта уверенность — такая же молчаливая и невысказанная, как и всё остальное между ними, — делала его предательство только больнее. Чуя отложил ручку и потёр переносицу, усилием воли заставляя себя вернуться к отчёту. Цифры скакали перед глазами, иероглифы сливались в бессмысленную мешанину из черт, но он упрямо продолжал читать, просто чтобы занять голову хоть чем-то, кроме разыгравшихся воспоминаний. В конце концов, Мори был прав, он — исполнительный директор и должен вести себя соответственно, а не раскисать, как излишне сентиментальная девочка-подросток при мыслях о бывшем. Да и никаким бывшим Дазай ему не был, между ними просто происходило… что-то, и чем бы оно ни было, всё осталось в прошлом, а в настоящем у Чуи была куча работы и неправильно заполненный отчёт какого-то кретина. И плевать ему и на Дазая, и на воспоминания, и на проклятое пятно от чернил, которое настойчиво привлекало его внимание, сколько бы он ни пытался не смотреть в ту сторону. Когда Чуя наконец смог собраться и сосредоточиться на документах, в коридоре послышались шаги — лёгкие и пружинистые, — ритм которых он бы узнал из тысячи. Он замер, не донеся ручку до бумаги, и почувствовал, как внутри всё подобралось, а по телу прошла лёгкая дрожь, которая порой охватывала его на поле боя, когда он был то ли в предвкушении, то ли в ожидании чего-то плохого. Шаги приближались, и Чуя вдруг отчётливо понял, что сейчас произойдёт, буквально за секунду до того, как дверь без стука распахнулась, впуская в кабинет сквозняк из коридора и человека, которого он меньше всего хотел видеть. Он не поднял головы — просто сидел, глядя в отчёт, и ждал, пока Дазай закроет за собой дверь, пересёчёт комнату и без приглашения опустится на стул напротив с тем расслабленным видом, который означал, что он здесь надолго и выгонять его придётся силой. Чуя медленно поднял голову и посмотрел на него — прямо, тяжело, без тени приветствия, надеясь, что взгляд получился достаточно презрительным, потому что ничего другого показывать он не хотел. Дазая это ожидаемо не тронуло, он сидел в привычно расслабленной позе, а на его губах играла лёгкая полуулыбка, будто он просто зашёл поболтать к приятелю, с которым давно не виделся. — Утро доброе, коллега, — бодрым голосом начал Дазай, как какой-нибудь менеджер на планёрке. — Хотя, может, и не очень доброе. Выглядишь так себе, как будто не спал неделю, — отметил он в своей до противного привычной манере, с которой всегда раньше поддевал Чую, не говоря при этом ничего напрямую оскорбительного. И от того факта, что Дазай вёл себя так, будто они не виделись пару дней, а не четыре грёбаных года, хотелось схватить его за шкирку и выкинуть в окно. Чуя ничего не ответил, просто продолжал смотреть на него тем же тяжёлым, не обещающим ничего хорошего взглядом, в котором ясно читалось: «У тебя есть ровно минута, чтобы объяснить, какого чёрта ты здесь забыл, прежде чем я вышвырну тебя отсюда». Дазай, разумеется, проигнорировал этот взгляд с той же лёгкостью, с какой игнорировал всё, что было ему неудобно. — Вообще-то я по делу, — продолжил он, доставая из кармана брюк сложенный вдвое лист бумаги и небрежно бросая его на стол перед Чуей, который заметил, что лист был уже достаточно потрёпанным, будто его носили с собой уже какое-то время. Неужели Дазай не решался прийти к нему сразу? Вряд ли, скорее, забыл про него или не посчитал нужным принести сразу. — Мори просил занести тебе бумажки по восточному порту. А ещё наш дражайший босс сказал, что скоро у нас, скорее всего, будет совместная миссия. Я особо не слушал, но он вроде говорил что-то про перехват груза. В общем, всё, как в старые добрые. Последнюю фразу он произнёс с той ностальгической интонацией, с какой говорят о чём-то приятном и давно забытом, и Чуя, услышав это «как в старые добрые», почувствовал, как внутри у него что-то дёрнулось, сжалось и тут же ощетинилось иголками. Старые добрые. Как будто старые добрые времена не закончились четыре года назад, когда Дазай исчез, не сказав ни слова, и не перечеркнул всё этим молчаливым уходом. — Ты передал документы, — наконец произнёс Чуя ровным, лишённым эмоций голосом, который дался ему с трудом, потому что внутри всё кипело. — Можешь идти. — Какой ты негостеприимный, — с деланным разочарованием вздохнул Дазай и, вместо того чтобы встать, закинул ногу на ногу, явно не собираясь никуда уходить. — Ко мне можешь заходить, когда хочешь, я в своём старом кабинете, там, похоже, ничего не меняли после моего ухода. Я даже кружку свою на подоконнике нашёл, — непрерывным потоком продолжил он, не обращая внимания на тяжёлый взгляд, которым его всё это время сверлил Чуя. — Ты тоже, смотрю, ничего не менял. Я думал, что ты то пятно от чернил уже давно закрасил или картиной какой-нибудь завесил, а ты, оказывается, сентиментальный. Чуя почувствовал, как кулаки сжались сами собой. Дазай говорил об этом так легко и буднично, словно они обсуждали забавные моменты из общего прошлого за бокалом виски в баре, а не обстоятельства, которые привели к тому, что Чуя сначала считал его мёртвым, потом — предателем, а теперь вынужден был терпеть его присутствие в своём кабинете. И именно эта лёгкость и нежелание замечать, что между ними произошло, бесили Чую сильнее всего. Даже больше, чем само предательство, годы молчания и тот факт, что Дазай посмел вернуться и вести себя так, будто они просто поссорились из-за какой-то ерунды и теперь настало время помириться. — Тебя это забавляет? — спросил Чуя, и его голос прозвучал ниже, чем обычно, с интоннацией, которая обычно появлялась у него в моменты, когда контролировать себя становилось практически невозможно. — Ты реально думаешь, что можно просто заявиться сюда, болтать про кружки и пятна на стенах и делать вид, что нихрена не случилось и ты не исчезал на четыре года? Как будто не переметнулся к врагу? Как будто тебя это вообще ебёт? Дазай склонил голову чуть набок и посмотрел на него тем самым долгим, изучающим взглядом, который всегда выбивал Чую из колеи, потому что за ним невозможно было прочитать ничего определённого. Но одно он мог сказать точно — в его глазах не было и намёка на чувство вины или раскаяние. — А должно? — спросил он, и в его голосе проскользнула лёгкая, почти неуловимая нотка, которую Чуя не мог расшифровать до сих пор. — Я ушёл из мафии, потому что так было нужно в тот момент. Я вернулся, потому что так нужно сейчас. Это не было направлено против тебя, Чуя, просто так вышло. Ты воспринимаешь это как предательство, но я никогда не считал тебя врагом и не хотел делать тебе больно. Мне казалось, ты достаточно умён, чтобы понять это без лишних объяснений. Чуя слушал его и чувствовал, как на место переполняющей его ярости приходит неверие вперемешку с какой-то практически детской беспомощностью, которая возникает, когда сталкиваешься с чем-то, чему невозможно найти рационального объяснения, как ни пытайся. «Ты воспринимаешь это как предательство». Воспринимаешь. Как будто предательство было субъективным ощущением Чуи, его личной проблемой, которую он сам себе придумал от скуки. А всё, что он чувствовал все эти годы, не имело никакого отношения к реальности, а было лишь плодом его разыгравшегося воображения. — Ты даже не понимаешь, да? — произнёс Чуя, чеканя каждое слово, потому что только это удерживало его от того, чтобы не заорать. — Ты реально думаешь, что можно просто взять и уйти, не сказав ни слова, а потом вернуться из ниоткуда и вести себя так, будто мы просто не виделись какое-то время? Что можно сидеть здесь и вспоминать какие-то дурацкие истории из прошлого, как будто этого прошлого не было? Как будто ты не… Он осёкся, не закончив фразу, потому что понял, что ещё немного и он скажет то, чего не собирался говорить, что сидело в нём все эти годы и что он ни разу не произносил вслух даже наедине с собой. Дазай смотрел на него, и в его взгляде появилось что-то новое — не насмешка, не любопытство, а что-то более серьёзное, почти осторожное, словно он впервые за весь разговор начал понимать, что происходит на самом деле. — Я не думал, что ты примешь это так близко к сердцу, — сказал он, и Чуя не мог определить, было ли это признанием или очередной уловкой. — Мы с тобой никогда не говорили о том, что между нами происходит. Я думал, ты понимаешь, что это не было… — Не было чем? — перебил его Чуя, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. — Не было важно? Не было настоящим? Ты это хотел сказать? Давай, не стесняйся, договори! — наконец взорвался он, потому что терпеть дальше было уже просто невозможно. Он и так провёл за этим четыре года: терпел, глушил в себе эмоции, прятал их в дальний угол сознания, а теперь, когда виновник этого сидел перед ним и смотрел на него без грамма раскаяния во взгляде, Чуя больше не видел смысла продолжать. Слишком долго он бегал от прошлого и убеждал себя, что ему всё равно. — Ты же у нас мастер слова, всегда знаешь, что и как сказать, чтобы выкрутиться. Так скажи мне сейчас, что всё, что между нами было, для тебя ничего не значило! — Я не говорил, что это ничего не значило, — Дазай произнёс это спокойно, почти устало, и от этого спокойствия Чую перекосило ещё сильнее. — Я говорю, что мы никогда это не обсуждали. Ты сам никогда не спрашивал, Чуя. Ты просто принимал то, что происходило, как данность, и я думал, что тебя это устраивает. Меня лично устраивало. Нам было… удобно. Разве нет? — Удобно? — Чуя поднялся со стула, уже не контролируя себя, и упёрся ладонями в столешницу, нависая над ней и глядя на Дазая сверху-вниз. — Тебе было удобно трахаться со мной, а потом исчезнуть на четыре года, не сказав ни слова? Тебе было удобно оставить меня тут разгребать всё одному, пока ты играл в героя на светлой стороне? И ты реально думаешь, что я должен это понять и принять, потому что «мы никогда это не обсуждали»? — Я не играл в героя, — Дазай наконец перестал улыбаться, и его голос приобрёл ту стальную жёсткость, которая означала, что он больше не воспринимает разговор как игру. — То, что я делал эти четыре года, не имело к тебе никакого отношения, как и мой побег. У меня были на то свои причины, и я решил, что просто исчезнуть, не посвящая тебя в них, будет лучше для нас обоих. — Лучше? — Чуя горько усмехнулся, и в этом смешке не было ни капли веселья, только усталость и что-то, отдалённо похожее на отвращение — не к Дазаю даже, а ко всей этой ситуации, к этому разговору, к тому, что ему вообще приходилось всё это произносить вслух. — Ты хоть представляешь себе, каково это — узнать, что человек, с которым ты делил всё, включая постель, просто взял и исчез и даже не счёл нужным попрощаться? Я два года считал тебя мёртвым, Дазай. Два ёбаных года я думал, что ты где-то сдох, и я даже не знаю где. Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и когда заговорил снова, голос его стал ниже и жёстче. — А потом я, блять, узнал, что ты жив и прекрасно себя чувствуешь, работая на наших врагов, и даже не думаешь обо мне, — Чуя остановился, поняв, что последние слова прозвучали слишком похоже на попытку надавить на жалость, а в жалости он точно не нуждался, тем более в жалости Дазая, поэтому осёкся и закончил уже грубее: — Ты лучше всех знал, через что я прошёл. Знал, как меня предали «Овцы», и чего мне стоило вообще начать кому-то доверять после этого. И всё равно сделал то же самое. Ты, единственный, кому я поверил, что ты не ударишь в спину, ударил. И ты хочешь, чтобы я сейчас понял и простил? Дазай молчал, и это молчание бесило Чую больше, чем любые слова. Он хотел, чтобы Дазай возразил, оправдался, попытался вывернуться, тогда у него был бы повод разозлиться ещё сильнее и выплеснуть наконец то, что копилось годами. Но тот просто сидел и смотрел на него, и в его взгляде было что-то, чего Чуя никогда раньше не видел, — не привычные насмешка, расчёт или любопытство, а что-то, что можно было бы принять за раскаяние, если бы Чуя верил, что Дазай вообще способен его испытывать. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не умею извиняться, и ты это прекрасно знаешь, — произнёс он наконец, и это признание в собственном бессилии, было настолько непохоже на него, что Чуя на мгновение опешил. — Я сделал то, что сделал, и так, как посчитал правильным, и назад это не отмотать. Если ты хочешь, чтобы я сказал, что сожалею, — я, наверное, сожалею. Но легче тебе от этого вряд ли станет. Чуя смотрел на него и чувствовал, как все эмоции внутри смешались в настолько настолько плотный клубок, что он уже не знал, за какую ниточку тянуть, чтобы его распутать. Одно он знал точно — ему хотелось, чтобы Дазай действительно сожалел, но по-настоящему, а не потому что делал ему одолжение. Но больше этого Чуя хотел только того, чтобы ничего из этого не было: ни чётырех лет, проведённых в попытках заново выстроить свою жизнь, ни этого разговора, ни возвращения. Чтобы всё осталось, как раньше, когда они работали вместе и не задавали друг другу вопросов, на которые нет ответов. Хотя, может, в этом и была их проблема, в том, что они никогда не говорили, а просто плыли по течению, ведомые сиюминутными желаниями и выводами, которые мысленно сделали друг о друге, даже не пытаясь разобраться, не были ли они ошибочными. Но исправить это всё равно было невозможно, потому что прошлое не вернуть, а настоящее — вот оно, сидит напротив и говорит «наверное, я сожалею», будто этого достаточно, чтобы закрыть глаза на то, через что ему пришлось пройти. — Вали отсюда, — наконец процедил Чуя. — Просто съебись, чтобы я тебя не видел. Бумажки свои будешь присылать с курьером, а если ещё раз заявишься без приглашения, я тебя сам отсюда вышвырну, и мне плевать, что там думает босс по этому поводу. Дазай поднялся — на этот раз без привычной расслабленности, как-то медленно, почти неуверенно, — и направился к двери. На пороге он на мгновение задержался, и Чуя подумал, что сейчас он, как обычно, скажет что-то, что сведёт на нет весь разговор, ляпнет какую-нибудь дурацкую шутку или отпустит ироничный комментарий, и тогда он точно не выдержит и набьет ему рожу. Но Дазай ничего не сказал, а просто вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь, что было совсем на него не похоже. Обычно он оставлял её распахнутой настежь, зная, что это наверняка выбесит Чую. Оставшись в одиночестве, Чуя опустился обратно в кресло и долго сидел, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от невыплеснутого напряжения и как слова «наверное, я сожалею» крутятся в голове, вызывая мешанину из злости и сожаления. Ему хотелось бы верить, что Дазай говорил искренне, но он слишком хорошо знал его, чтобы позволить себе сделать это. Однако он не мог и отрицать, что на этот раз что-то было иначе. Что-то в том, как Дазай молчал, не пытался привычно вывернуться, как признал, что не умеет просить прощения. Это было не похоже на его обычную игру, и от этого становилось только хуже. Терпеть его закидоны было тяжело, но видеть, как Дазай, пусть и, возможно, не совсем искренне, отказывается от привычных манипуляций, было практически чужеродно. С другой стороны, откуда Чуе было знать, что это признание не было очередной манипуляцией? В конце концов, они никогда не разговаривали о чувствах, в принципе не обсуждали то, что происходило между ними. Так где была гарантия, что этот слом, привидевшийся ему в Дазае, не был очередным представлением? Чуя взял ручку, уставился в отчёт, в котором по-прежнему не понимал ни слова, и заставил себя дышать ровно, пусть внутри у него всё так и кипело. Он пытался думать о работе, о том, что стоит найти и отчитать подчинённого, который заполнил бумаги настолько на отъебись, что было проще переписать всё заново, чем разобраться в его писанине. Но, сколько бы усилий он ни прилагал, вглядываясь в документы и массируя виски, мысли не слушались. Им, кажется, вообще было плевать на то, чего хотел их хозяин.