Люцид

Гермиона проснулась от ощущения, что что-то изменилось. Сначала это было просто тепло, мягкое, утреннее, оно лежало на веках и не требовало спешки. Потом она услышала тишину: не ту, что бывает в пустом доме, а живую, наполненную дыханием, шорохом ткани, далёким скрипом половиц. И запах — сухой, чуть пыльный, пахнущий старым деревом и высушенными травами. Запах спальни Гриффиндора, который она не вдыхала с шестого курса. Она медленно открыла глаза. Над ней был балдахин. Тёмно-бордовый бархат, чуть выцветший на сгибах, с нитяной кисточкой наверху. Гермиона моргнула. Кисточка качнулась от движения воздуха — та самая, которую она крутила в пальцах, когда не могла уснуть перед экзаменами. А потом война выдернула её из этой кровати, из этой комнаты, из этой жизни, и кисточка осталась только в воспоминаниях. Сердце ударило в горло. Она села слишком резко, голова закружилась, и она увидела соседнюю кровать. Там кто-то спал, свернувшись калачиком под одеялом. Светлые волосы разметались по подушке. Дыхание было ровным, безмятежным. Гермиона нахмурилась. Она не помнила, чтобы вчера с ними кто-то ещё заселялся. Может быть, ночью приехали новые добровольцы? Она поднялась, тихо, стараясь не скрипеть половицами, и подошла ближе, чтобы разглядеть лицо спящей. Это была Лаванда Браун. Гермиона замерла. Она помнила, что Лаванда сильно пострадала во время битвы, её отправили в больницу Святого Мунго, и восстанавливалась она долго. Неужели так быстро поправилась? И уже приехала сюда? И ещё, неприятная, некрасивая мысль, которую она тут же попыталась отогнать: Лаванда никогда не отличалась альтруизмом. Восстановительные работы, завалы, пыль, холод — это было совсем не в её духе. Что она здесь делает? Гермиона смотрела на неё и не могла заставить себя отвернуться. Лаванда была здесь, тёплая, живая, без единого следа от ран. И что-то в этом было неправильно. Не радостно, как должно быть, когда видишь исцелившегося человека, а тревожно. Словно какая-то деталь отказывалась вставать на место, а она никак не могла понять, какая именно. Лаванда пошевелилась во сне, вздохнула глубже. Гермиона отступила на шаг, всё ещё глядя на неё. Она не могла понять, почему так сильно бьётся сердце. Просто соседка по спальне. Просто поправилась быстрее, чем она ожидала. Но что-то внутри неё отказывалось в это верить. Пальцы сами потянулись к предплечью, туда, где должен был быть шрам. Кожа была гладкой, нетронутой. Исчезла и фантомная ломота в суставах, та самая, что поселилась в ней после Круциатуса Беллатрисы и так никогда до конца не ушла. Исчезло всё. Она огляделась. Спальня Гриффиндора. Её кровать, крайняя слева, у окна. Тумбочка с аккуратной стопкой книг: «Расширенный курс зельеварения», учебник по Трансфигурации за шестой курс, «История магии» с закладкой на главе о Международной конфедерации чародеев. Учебник по Трансфигурации, который она потеряла в лесу Дин, когда они бежали от егерей. Здесь он лежал перед ней, целый, с ещё не загнутыми уголками страниц. Этого не может быть. За окном занимался рассвет, серый, неяркий, лучи падали на пол, на смятое одеяло, на её босые ноги. Из коридора слышно было, как шлёпают тапочками в ванную, и этот звук, такой знакомый, такой родной, заставил защипать в носу. Она сунула ноги в тапочки, мягкие, неразношенные, с ещё не стёртой подошвой, накинула мантию и подошла к зеркалу в углу спальни. Из зеркала на неё смотрело лицо, которое она помнила, но не узнавала. Кожа гладкая, без шрама на лбу, без тонкой белой полоски у виска. Синяки под глазами лёгкие, почти незаметные, не те глубокие тени, к которым она привыкла за год скитаний. На переносице веснушки, которые она считала исчезнувшими после месяцев в палатке. Она подняла руку, коснулась щеки. Отражение сделало то же самое. Пальцы чувствовали кожу. Это была она. И одновременно не она. Гермиона спустилась на первый этаж. В гостиной Гриффиндора царило утреннее затишье. Камин ещё теплился, догорали последние угли, отбрасывая рыжие блики на старые кресла. У окна, сгорбившись над цветочным горшком, сидел Невилл. Сухая земля с тихим шелестом сыпалась на пол, ударялась о каменные плиты, и этот звук был таким обыденным, таким до боли знакомым, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Невилл? — тихо окликнула она. Он обернулся. Лицо было спокойным, совсем мальчишеским. Только привычная, чуть растерянная улыбка. — Доброе утро, Гермиона. Я всё уберу, обещаю. Она смотрела на него и не могла ответить. Подошла ближе, ещё не зная, что сказать, и тут её взгляд упал на столик у входа. Там лежала газета. Свежий номер «Пророка», пахнущий типографской краской. Она взяла его трясущимися руками, бумага мелко дрожала, шуршала, как сухие листья. «22 июня 1997 года». Суббота. Гермиона смотрела на дату, и глаза словно примёрзли к странице. — Невилл, — позвала она, и собственный голос показался ей чужим. — Откуда эта газета? Он обернулся, всё ещё прижимая к груди цветочный горшок. — Совы прислали утром. А что? Кровь отлила от лица, она почувствовала это физически, как пустоту, спускающуюся от висков к шее. Ноги ослабели, и она опустилась на скамью у стены, чувствуя, как шершавое дерево холодит бёдра сквозь тонкую ткань пижамных штанов. В голове было пусто и звонко, как после взрыва. В этот момент дверь спальни мальчиков распахнулась. Гарри и Рон вышли в гостиную: Гарри поправлял очки привычным жестом, Рон потягивался, почёсывая живот. — Пойдёмте на завтрак, — сказал Рон, широко зевая. — Я мечтал об этом ещё со вчерашнего вечера. Слушайте, вчерашний матч «Пушек Педдл» — это был просто позор, они летали так, будто у них вместо мётел садовые грабли… — Какое сегодня число? — перебила она. Горло сжалось, и голос прозвучал сдавленно, сипло. Гарри и Рон переглянулись. — 22 июня, — осторожно ответил Гарри. — Суббота. Гермиона, ты в порядке? Ты бледная, как привидение. — А год? — выдохнула она. — 1997-й, — Рон нахмурился. — Ты чего? Перезанималась вчера? Может, к мадам Помфри сходим? Вдруг у тебя магическое истощение? — Всё хорошо, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим. — Просто дурной сон. Не выспалась. Идите завтракать, я догоню. — Точно? — Рон всё ещё сомневался. — Идите. Я сейчас. Правда. Они ушли, негромко перешёптываясь и то и дело оборачиваясь. Гермиона осталась одна. Она сидела на скамье, сжимая газету. Пальцы то сцеплялись, то разжимались, она не контролировала их, они жили своей жизнью. «Это сон. Просто сон. Я сплю в своей спальне, в Норе, или в Хогвартсе, и мне снится...» Гермиона зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Досчитала до десяти. Открыла глаза. Газета всё ещё была в её руках. Дата не изменилась. Каменный пол под босыми ступнями был холодным и шершавым, и она чувствовала это слишком отчётливо для сна. Потом ущипнула себя за запястье, боль пришла мгновенно, острая, настоящая. Не сон. Не кошмар. Не воспоминание. Но как? Как она здесь оказалась? Ещё вчера она была в Хогвартсе, разбирала завалы, видела суд над Малфоями, держала в руках петлю от Исчезательного шкафа. А теперь она здесь. В 1997 году. Мысли разбегались во все стороны, и ни одну она не могла удержать. Может быть, петля сработала как портал? Гермиона попыталась вспомнить всё, что читала о перемещениях во времени. Маховики времени работали иначе, они отматывали часы, а не годы, и всегда требовали физического присутствия. А это... это было другое. Словно сама реальность дала трещину и выплюнула её в прошлое. Если она действительно здесь, в 1997 году, что ей делать? Она знает будущее. Она знает, что случится завтра. Она знает, кто умрёт, кто выживет, кто предаст. Она могла бы... Нет. Заставила себя выдохнуть. Время — тонкая материя. Так говорили все книги, все профессора, все предупреждения Министерства. Одно неверное слово, одно изменение и будущее может рухнуть, сложиться иначе, гораздо хуже. Она не знала правил этой игры. Она не знала, можно ли вообще что-то менять или её появление здесь уже изменило всё. Нужно было что-то делать. Но что? Рассказать кому-то? Кто поверит? Гарри и Рон — они ещё дети, они не поймут. Макгонагалл? Она человек долга, она немедленно сообщит в Министерство, и тогда Гермиону запрут в Отделе тайн и будут допрашивать, пока от неё не останется ничего. Дамблдор. Только он. Он поймёт. Он всегда понимал. Он знал о маховиках времени, он знал о пророчествах, он видел мир иначе, чем остальные. Если кто-то и мог ей помочь — это он. Но сначала увидеть. Убедиться, что это действительно тот самый день. Что всё происходит на самом деле. Она заставила себя подняться и вернулась в комнату. Подошла к шкафу, вытащила первое, что попалось под руку, простую юбку и свитер, одевалась быстро, не глядя, путаясь в рукавах, и вышла в коридор. Ноги не слушались, но она шла по замку, который знала наизусть, по лестницам, которые снились ей после войны. Всё было прежним. В Большой зал она вошла, когда завтрак уже был в разгаре. Столы стояли на тех же местах. Свечи парили под потолком. Всё точно так же, как и было, до войны, до разрушений, до того, как замок стал полем битвы. За учительским столом сидели Макгонагалл, Флитвик, все на своих местах. За столом Гриффиндора знакомые лица: Джинни, Невилл, Симус. Гермиона села на свободное место, смотрела на них и не могла отвести взгляд. Они не знали. Никто из них не знал. А потом из коридора донеслись шаги. Тяжёлые, уверенные. В дверях появился Крэбб. Он шёл, чуть сутулясь, лениво жуя булочку. Крошки сыпались на мантию, лицо выражало сонную угрюмость. Рядом возвышался Гойл, что-то бурча себе под нос. Гермиона замерла. Винсент Крэбб. Живой. Не знающий, что через год он войдёт в Выручай-комнату и уже никогда из неё не выйдет. Что от него не останется даже пепла. На секунду ей захотелось подойти к нему, сказать что-то, что угодно, но она одёрнула себя. Что она скажет? «Не ходи в Выручай-комнату через год»? Кто поверит? А если поверит, что тогда изменится? И как это изменит всё остальное? Она смотрела на него, и пальцы немели, хотя в зале было тепло. Не от жалости — от невозможности. От того, что она знала будущее и не могла ничего изменить. А за Крэббом шёл он. Драко Малфой держался в стороне. Опущенная голова, напряжённые плечи, лицо бледное, с тенями под глазами, которые казались почти чёрными в утреннем свете. Он выглядел так, будто не спал неделями. Или месяцами. Будто каждый шаг давался ему с нечеловеческим усилием. Он сел за слизеринский стол, не глядя по сторонам. Крэбб и Гойл что-то жевали рядом, но он их не замечал. Просто сидел, опустив голову, и смотрел в одну точку на столешнице. Гермиона не могла отвести от него взгляд. Петля. Та самая, что она нашла в обломках Исчезательного шкафа. Шкаф был его. Петля была частью шкафа. Может быть, он знал. Может быть, не знал. Но он был единственной живой ниточкой, связывающей её с тем, что случилось. Она не заметила, как к ней подсела Полумна. Просто вдруг услышала её голос, тихий, задумчивый, как всегда. — Ты сегодня очень тихая. Гермиона вздрогнула, обернулась. Полумна смотрела на неё своими светлыми глазами, в которых не было ни осуждения, ни тревоги. Только любопытство. — Я плохо спала, — ответила Гермиона, и это было правдой. — Иногда мне кажется, что время, как вода в озере. Смотришь на отражение, а оно рябит, и непонятно, где настоящее, а где только свет на волнах. Гермиона замерла. Полумна наклонила голову, глядя на неё с тем самым особенным выражением, от которого всегда становилось не по себе. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю точно. — Полумна пожала плечами, взяла с тарелки тост. — Просто иногда смотришь на мир, и кажется, что всё идёт своим чередом. А потом замечаешь что-то, маленькое, почти незаметное, и понимаешь: что-то не так. Что-то уже случилось или ещё случится. И мир пытается тебе об этом сказать. Она помолчала, потом сунула руку в карман мантии и достала оттуда что-то маленькое, светящееся. — А ещё я нашла это сегодня утром. У озера. На её ладони лежал цветок. Маленький, с серебристыми лепестками, которые слабо светились в утреннем свете, идущем из высоких окон. Он был тёплым, Гермиона чувствовала это даже на расстоянии, кожей, как чувствуют жар от огня. — Хрономеллос, — прошептала она. Полумна моргнула, и на её лице мелькнуло удивление, редкое, почти невозможное для неё выражение. — Ты знаешь это растение? Гермиона смотрела на цветок и не могла отвести взгляд. Она уже видела такой. Совсем недавно, или теперь уже непонятно когда, там, у Чёрного озера. Тогда она просто заметила его, маленький серебристый цветок, и подумала: чужой. А теперь он снова здесь, у Полумны, в этом невозможном 1997-м. — Читала где-то, — сухо ответила Гермиона, и голос её прозвучал глухо. Полумна несколько секунд смотрела на неё, потом медленно кивнула, но взгляд её говорил, что она не поверила. — Я уже видела такой однажды. Давно, когда училась на втором курсе. Он рос у входа в теплицы. Профессор Стебль тогда очень удивилась и сказала, что не знает, что это. — Полумна покрутила цветок в пальцах, и серебристые лепестки замерцали ярче. — Он расцветает только там, где время истончается. Где границы между «было» и «будет» становятся зыбкими, как туман над Чёрным озером. Второй курс Полумны. Третий курс — её собственный. Год, когда она носила на шее Маховик времени и крутила его каждый день, чтобы успевать на все занятия. Год, когда время вокруг неё, должно быть, дрожало и истончалось, а она даже не замечала. И теперь этот цветок. Что, если он не просто знак? Что, если он — ключ? Если Полумна права и хрономеллос растёт только там, где время истончается, может быть, он и есть причина? Или путь обратно? Или хотя бы подсказка, почему она здесь и как отсюда выбраться? Она должна найти о нём всё, что возможно. Если в библиотеке есть хоть строчка, хоть сноска, хоть полуистлевший манускрипт — она его найдёт. — Возьми. Мне кажется, он для тебя, — Полумна протянула ей цветок. Гермиона взяла его. Лепестки были тёплыми, не нагретыми солнцем, а тёплыми изнутри, как живое существо. — Спасибо, — сказала она. Полумна кивнула и снова занялась своим тостом. После завтрака Гермиона пошла к кабинету Дамблдора. Горгулья стояла неподвижно, равнодушная. Она перебрала все пароли, которые знала. Ничего. — Директора нет, мисс Грейнджер. Макгонагалл стояла в нескольких шагах с кипой пергаментов. Голос ровный, но в глазах усталость. — Он уехал по делам Ордена. Вернётся завтра. — Завтра, — повторила Гермиона. — Спасибо, профессор. Она отошла. Завтра. Всё решится завтра. Она ухватилась за эту мысль, как за спасательный круг. Остаток дня она провела в библиотеке. В секции магии времени пахло старой бумагой и воском, мадам Пинс недавно обновляла чары на свечах, и запах ещё не выветрился. Солнце, проходя сквозь витраж, бросало на стол цветные пятна: зелёное, синее, красное, и буквы тонули в них, становясь нечитаемыми. Она брала книги по магии времени, по теории перемещений, по Исчезательным шкафам, а заодно попыталась найти хоть что-то о цветке, который дала ей Полумна, но ботанические справочники молчали, а в книгах по редким магическим растениям не нашлось ни строчки. Она перебирала том за томом, одну книгу за другой. Глаза слипались. Она тёрла веки, но строчки расползались, как муравьи, и она вдруг поймала себя на том, что уже минуту смотрит в одну точку, не читая, а представляя лицо Драко — такое, каким оно было там, в будущем, у разбитого окна. Сухие теории, не имеющие отношения к тому, что произошло с ней. Ничего. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове белый шум, сквозь который пробиваются обрывки: 22 июня. Шкаф. Дамблдор завтра. Почему она здесь? И почему сейчас? Ответов не было. Когда солнце за окнами начало клониться к закату, она решилась. Закрыла последнюю книгу — бесполезную, как и все остальные, и пошла к Выручай-комнате. Коридор седьмого этажа был пуст. Она трижды прошла вдоль стены, повторяя про себя: «Мне нужно увидеть Исчезательный шкаф. Мне нужно увидеть Исчезательный шкаф». Ничего не произошло. Стена осталась глухой и холодной. Она попробовала снова, медленнее, стараясь вложить в мысль всю свою тревогу и надежду. Камень не дрогнул. Гермиона стояла перед пустой стеной, чувствуя, как внутри разрастается пустота — глухая, безмолвная, страшнее любого отказа. Она знала: комната не открывается, если внутри кто-то есть. Если там Драко — значит, шкаф уже работает. Значит, всё уже началось. Она постояла ещё минуту, прижав ладонь к холодному камню, потом развернулась и пошла прочь. Коридоры были пусты. Шаги гулко отдавались от каменных стен. На обратном пути, в переходе у Большого зала, она снова увидела его. Драко Малфой стоял у окна, глядя на тёмный парк. Руки висели плетьми, но пальцы правой мелко подрагивали, и он то и дело сжимал их в кулак, а потом снова отпускал, не глядя. Он не заметил её. Или сделал вид, что не заметил. Гермиона остановилась. Хотела подойти. Хотела спросить. Но слова застряли в горле. Она понимала: сейчас, в этом времени, он ей никто. Любой разговор — подозрителен. А она не знала правил этого мира и не могла рисковать, не понимая, чем обернётся каждое её слово. И всё же что-то удерживало её на месте, заставляя смотреть на него, бледного и чужого, и думать о том, что через неделю он впустит Пожирателей смерти в Хогвартс. Она прошла мимо. В спальне было тихо. Лаванда спала на соседней кровати, так же мирно, как утром, только теперь перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку. Парвати дышала ровно и глубоко. Гермиона легла, не раздеваясь, накрылась одеялом и уставилась в балдахин. Кисточка слегка покачивалась от движения воздуха. Завтра. Завтра Дамблдор вернётся. Он скажет, что делать. Он всегда знал. Она повторяла это, как молитву, пока сознание не начало растворяться. Последним, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, было лицо Драко Малфоя — бледное, осунувшееся, с глазами, полными того, чему она не могла дать названия. А потом наступила тишина. Суббота подходила к концу.