Люцид

Большой зал поместья Малфоев гудел сотнями свечей, их свет дрожал на хрустале и золоте. Женщины в платьях цвета запёкшейся крови смеялись слишком громко, пили слишком много и танцевали на паркете, под которым ещё вчера, кажется, была кровь. Оркестр играл что-то торжественное, тягучее, и эта медь въедалась в стены, в кости, в саму душу, если она ещё оставалась у тех, кто здесь собрался. Драко стоял у колонны, сжимая бокал с шампанским, к которому не притронулся. Пузырьки поднимались к поверхности, лопались, исчезали. Он смотрел на них и не чувствовал ничего. На нём была парадная мантия, тёмно-зелёная, с серебряной вышивкой по вороту, та самая, которую мать прислала утром с запиской: «Ты должен выглядеть достойно». Он надел её, потому что не надевать было нельзя. Потому что каждое его движение, каждый взгляд, каждое слово теперь принадлежали не ему. — Малфой! — чья-то тяжёлая рука опустилась на плечо, и он вздрогнул, едва не расплескав шампанское. Яксли. Раскрасневшийся, с блестящими глазами, от него пахло огневиски и чем-то сладковатым, теми же духами, что у Селены, только дешёвыми, грубыми. Драко заставил себя улыбнуться. Губы сложились в нужную форму. Мышцы помнили. — Поздравляю, — пробасил Яксли, и его пальцы сжали плечо сильнее, чем нужно. — Твой выход, парень. Лорд лично отметил тебя. Говорят, без тебя мы бы не взяли Поттера. Драко кивнул. Слова застряли в горле. Яксли хлопнул его по спине и растворился в толпе. Драко смотрел ему вслед и чувствовал, как желчь подкатывает к горлу. Сглотнул. Сжал бокал сильнее. Переждал. «Без тебя мы бы не взяли Поттера». Он слышал это уже в десятый раз за вечер. Каждый раз как удар под дых. Зал кружился перед глазами. Все они праздновали смерть. А он стоял и смотрел, как шампанское выдыхается в его бокале. Он перевёл взгляд на дальний конец зала, где у камина стояла Селена. В тёмно-синем платье, облегающем угловатую фигуру, она казалась клинком в ножнах. Волосы убраны в тугой узел, на шее нитка чёрного жемчуга, на пальцах те самые длинные перчатки, которые она носила всегда. Она разговаривала с Долоховым, но её глаза, тяжёлые, вбирающие свет, нашли Драко даже через весь зал. Она чуть приподняла бокал, и в этом жесте было всё: признание, власть, напоминание. Он отвёл взгляд первым. Не мог не отвести. Сделал глоток шампанского: пузырьки обожгли горло, но не заглушили тошноту. Поставил бокал на поднос пролетающего мимо эльфа и двинулся к выходу. — Далеко собрался, племянник? Голос Беллатрисы прозвучал прямо над ухом, и он замер, чувствуя, как её пальцы вцепляются в его локоть, не больно, но цепко, как когти хищной птицы. — Тётя, — он повернулся, и его лицо снова приняло нужное выражение. Вежливое. Почтительное. Пустое. Беллатриса была пьяна. Глаза горели лихорадочным огнём, волосы растрепались, на щеке след от губной помады, не её. Она смотрела на него с тем странным, голодным выражением, которое всегда вызывало желание отшатнуться. — Ты сегодня герой, а стоишь тут, как на похоронах. Не рад победе? — Рад. Просто устал. — Устал? — она расхохоталась. — От чего? От того, что стоял и смотрел, как Лорд убивает Поттера? Это не работа, Драко. Это удовольствие. Он сжал челюсти. Ничего не ответил. Беллатриса наклонилась ближе, и он почувствовал запах вина и чего-то кислого из её рта. — Ты слишком мягкий, племянник. Селена постаралась, но... — она провела пальцем по его щеке, поморщилась, — фу. Всё ещё маменькин сынок. Отстранилась, усмехнулась брезгливо. — Ничего. Лорд говорит, из тебя ещё можно что-то сделать. А пока танцуй, пей, радуйся. Ты заслужил. Ушла, пошатываясь. На коже, там, где она коснулась, остался липкий, холодный след. Драко снова двинулся к выходу, но у самых дверей его перехватили. — Малфой. Блейз Забини стоял, прислонившись плечом к косяку, и лениво крутил в пальцах бокал с тёмным вином. Мантия безупречна, волосы уложены волосок к волоску, на лице знакомая усмешка, будто всё происходящее было для него лишь забавным спектаклем. Рядом, чуть поодаль, стоял Теодор Нотт. Он не улыбался. Тёмные глаза скользнули по лицу Драко, задержались на секунду дольше, чем нужно. Понимание? Тревога? Тео всегда видел слишком много, но никогда не говорил об этом вслух. — Поздравляю, герой, — сказал Блейз, приподнимая бокал. — Ты сегодня звезда. Сбегаешь с собственного праздника? — Воздухом дышал. — Ага. — Блейз усмехнулся, переглянулся с Тео. — Мы тоже решили подышать. Компанию составишь? Драко хотел отказаться, но Тео уже шагнул к нему, и в этом движении было что-то, что заставило передумать. Не приказ. Не просьба. Просто присутствие: спокойное, надёжное. — Пойдём, — сказал Тео тихо. — Здесь слишком много ушей. Они вышли на террасу втроём. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Драко вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то, что не пахло духами, вином и смертью. Звёзды были чужими, далёкими, равнодушными. Он опёрся на каменные перила, опустил голову. Блейз встал рядом, закурил тонкую маггловскую сигарету, выпустил дым в темноту. Тео остался чуть позади, прислонившись спиной к стене, и молчал. — Ты выглядишь, как покойник, — заметил Блейз, не глядя на Драко. — Бледный, глаза пустые. Люди начинают замечать. — Пусть замечают. — Они начнут задавать вопросы. — Блейз затянулся, выпустил дым. — А вопросы здесь... не приветствуются. Драко промолчал. Смотрел вниз, в сад, где мать когда-то сажала розы. Теперь там были только сорняки и сухие кусты, чёрные в лунном свете, как скелеты. Тео подошёл ближе, встал с другой стороны. Молчал. Просто был рядом. Драко чувствовал их присутствие, двух людей, которые, возможно, были последними, кто ещё не отвернулся от него. — Я думала, ты ушёл. Голос Селены прозвучал из темноты, и все трое замерли. Она вышла из тени, как всегда бесшумно, и её взгляд скользнул по Блейзу, по Тео, по Драко. На губах играла лёгкая, понимающая улыбка. Когда её взгляд упал на Тео, он задержался на секунду дольше, чем на Блейзе. Оценивающий интерес. Так смотрят на инструмент, который ещё не опробован, но уже обещает быть полезным. Тео выдержал этот взгляд, не отвёл глаза, но Драко заметил, как его плечи едва заметно напряглись. — Блейз, Теодор, — сказала Селена, и в её голосе была та самая ледяная вежливость. — Не оставите нас? Блейз и Тео переглянулись. Блейз чуть заметно сжал плечо Драко, коротко, ободряюще, и они ушли. Дверь закрылась. Драко остался один на один с Селеной. Она подошла ближе, и её пальцы коснулись его скулы, легко, почти невесомо. — Ты сегодня был мрачен. Даже для себя. — Устал. — Устал. — Она усмехнулась. — Послезавтра вы возвращаетесь в Хогвартс. Нужно закончить этот фарс под названием «седьмой курс». Лорд хочет, чтобы всё выглядело прилично. Ты получишь диплом, как и полагается наследнику Малфоев. Он молчал. — И ещё. — Её голос стал мягче. — Наше обучение закончено. Ты прошёл всё, что я хотела тебе дать. Ты больше не ученик, Драко. Ты моя работа. Мой шедевр. Ты всегда будешь моим. Она поцеловала его в уголок губ, легко, почти невесомо. — А теперь у меня будет другой. Нотт-младший. Его отец уже дал согласие. — Она чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнул тот самый оценивающий блеск. — Интересный мальчик. Посмотрим, что из него получится. Не трогай его. Пожалуйста, не трогай его. Мысль пронеслась мгновенно, ледяная и ясная. Драко почувствовал, как пальцы сжались в кулаки, а потом разжались тот самый жест, который он заметил у Тео на террасе. Тео. Она возьмётся за Тео. А он ничего не сможет сделать. Так же, как не смог ничего сделать тогда, в коридоре. Он стоял, чувствуя на коже след её губ, и внутри у него что-то дрожало. Вопрос, который он не решался задать все эти дни. Который жёг горло каждую ночь, когда он слушал, как она кричит. Когда крики стихли. — Что с ней? — спросил он. Голос был чужим, сиплым. Селена чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то: не удивление. Удовлетворение. Она ждала этого вопроса. — С кем? — С Грейнджер...с грязнокровкой. — Имя обожгло язык. — Она... я слышал, как она кричала. В подвале. А потом тишина. Селена провела пальцем по его скуле, медленно, задумчиво. — Беллатриса была в ярости из-за того, что тело Поттера украли. Ты же знаешь, как она расстраивается, когда её игрушки исчезают. Она замолчала. Поправила перчатку на запястье, неторопливо, аккуратно. Молчание длилось ровно столько, чтобы Драко понял: ответ уже дан. Она не скажет больше ни слова. — Тебе не стоит об этом думать, — добавила Селена, и её голос стал почти нежным. — Те, кто попадает в подвал к Беллатрисе... редко возвращаются. А грязнокровки особенно. Они такие хрупкие. Ломаются быстрее, чем кажется. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни жестокости. Только холодное, оценивающее любопытство, как она смотрела на него во время их уроков, когда проверяла, усвоил ли он очередной урок. И ушла, растворившись в темноте, оставив его одного на тёмной террасе, под чужими звёздами. Где-то в зале снова заиграла музыка. Бал продолжался.

***

Пасхальные каникулы закончились серым, промозглым утром, когда поезд с Хогсмидского вокзала доставил их к воротам замка. Драко вышел из вагона последним, пропуская вперёд Блейза, который всю дорогу читал какой-то маггловский роман в потрёпанной обложке, и Пэнси, которая сидела у окна, уткнувшись лицом в стекло, и не проронила ни слова. Крэбб и Гойл вывалились из соседнего купе, громко обсуждая, сколько ещё продлится этот «фарс с учёбой». Их голоса разносились по перрону, отражаясь от мокрых камней, и Драко поморщился. Он не хотел никого слышать. Не хотел никого видеть. Он хотел обратно в поместье, в свою комнату, к тишине, которую можно считать по ударам сердца, пока не провалишься в забытьё. Но выбора не было. Хогвартс встретил их тишиной. Не той, что бывает в каникулы, когда замок дремлет, а в коридорах слышно только эхо собственных шагов. Эта тишина была другой. Плотной, как вата, и такой же удушающей. Факелы горели ровно, но их свет казался тусклым, приглушённым, будто сам замок отказывался освещать тех, кто в него вошёл. Драко остановился у ворот, поднял голову. Башни уходили в серое небо, целые, нетронутые, какими он помнил их с детства. Камень был гладким, без трещин от заклинаний, без копоти от Адского пламени. Стёкла в окнах блестели, отражая тусклый свет. Ни одного разбитого витража. Ни одной осыпавшейся стены. У него перехватило дыхание. Воздух застрял в горле. Хогвартс стоял перед ним, целый, нетронутый, каждая башня на месте. А он помнил его другим. Помнил провалы в стенах, осыпающиеся лестницы, запах гари, который не выветривался неделями. Он сам помогал разбирать те завалы, в другой жизни, которая была реальнее, чем эта. Рука дёрнулась коснуться камня. Холодный. Настоящий. В вестибюле их встретил Снейп. Он стоял у подножия мраморной лестницы, скрестив руки на груди, и его чёрные глаза скользили по лицам прибывающих с ленивым, почти скучающим выражением. Когда взгляд директора упал на Драко, он задержался на секунду дольше, чем на других, но ничего не сказал. Просто кивнул, коротко, почти незаметно, и отвернулся. Драко не ответил на кивок. Он не знал, что это было: приветствие, оценка или предупреждение. Ему было всё равно. Он думал о другом. «Ты — моя работа». Он повторял это про себя уже столько раз, что слова стёрлись, потеряли смысл. Осталось только эхо и странное, горькое облегчение от того, что она закончила. Она отпустила его, не потому что он стал свободен, а потому что он стал законченным. Готовым. Тем, кого она хотела из него сделать. И теперь он возвращался в Хогвартс, единственное место, где её не было. Где она не могла войти в его комнату без стука, не могла сидеть на краю его кровати, не могла касаться его лица своими холодными пальцами в перчатках. Замок был старой, мшистой, полуразрушенной крепостью, но для него он был убежищем. Последним. Единственным. — Располагайтесь, — произнёс Снейп, не повышая голоса, но каждое слово разнеслось под сводами. — Ужин через два часа. Занятия с завтрашнего утра. Расписание на доске объявлений. Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на остальных. Пэнси первой двинулась к лестнице, ведущей в подземелья. Её шаги были быстрыми, почти бегущими, будто она хотела поскорее скрыться от чужих глаз. Блейз пошёл за ней, не спеша, с тем самым ленивым достоинством, которое никогда его не покидало. Крэбб и Гойл загрохотали следом, обсуждая, успеют ли они перекусить до ужина. Драко остался стоять в пустом вестибюле. Он смотрел на мраморные ступени, целые, без сколов, без выбоин от заклинаний, и видел другие ступени. Те, по которым он поднимался в разрушенном замке, переступая через обломки камней, чувствуя на спине взгляды. Его тогдашнюю мантию, испачканную известковой пылью. Его руки, стёртые до мозолей. И тишину, не эту, плотную, а другую, звенящую, полную невысказанной ненависти. Здесь никто на него так не смотрел. Здесь он был Малфоем, наследником, героем, тем, кто помог Лорду. И это было почти так же невыносимо, как презрение. Он сжал кулаки и пошёл вниз. Гостиная Слизерина встретила его зелёным полумраком. Вода за окнами колыхалась медленно, лениво, пропуская сквозь себя мутный свет, и тени от волн скользили по стенам, как живые. В камине горел огонь, но он не давал тепла, только отбрасывал на лица танцующие отблески. Пахло старым камнем, водорослями и чем-то ещё, едва уловимым, как озон после грозы. В поместье так не пахло никогда. Драко занял свою старую спальню. Кровать была застелена свежим бельём, на тумбочке стоял графин с водой и пустой стакан. Всё как всегда. Как будто ничего не случилось. Он сел на край кровати, опустил голову на руки. Глаза жгло, но слёз не было. Уже давно не было. Драко не заметил, как провалился в дремоту. Просто в какой-то момент темнота перестала быть просто закрытыми веками и стала гуще, глубже, утягивая его вниз. Он не видел снов, только серую муть, в которой изредка вспыхивали и гасли обрывки: зелёный свет, лицо Поттера, крик Гермионы. Он привык к этим вспышкам. Они были частью его самого. Потом что-то изменилось. Пальцы были тёплыми, чуть сухими на подушечках, и они скользили по его скуле, медленно, почти невесомо, как ветер, который не решается потревожить листву. Тело среагировало раньше сознания: мышцы напряглись, готовые к удару, к подчинению, к чему угодно, кроме этого странного, почти нежного тепла. Но мозг ещё не проснулся, и в первую долю секунды он почувствовал другое прикосновение, холодное, властное, с запахом сладких духов. Его рука взметнулась и перехватила чужое запястье. Резко, жёстко, до хруста. — Что ты делаешь? Голос был хриплым, сорванным, как у человека, который не говорил несколько дней. Он открыл глаза. Тео сидел на краю его кровати, и его запястье было зажато в пальцах Драко так, что кожа под ними побелела. Тео не пытался вырваться. Просто смотрел на него, спокойно, без страха, с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. — Проверял, жив ли ты. Ты дышал так тихо, что я засомневался. Драко отпустил его руку. Не сразу, пальцы разжимались медленно, будто не верили, что опасности нет. Тео потёр запястье, но ничего не сказал. Драко сел, привалившись спиной к стене. Голова была тяжёлой, ватной, мысли ворочались медленно, как камни на дне реки. — Ты выглядишь как дерьмо, — сообщил Тео, и в его голосе была та самая, знакомая ленивая растяжка. — Я принёс чай. Он кивнул на тумбочку, где стояли две кружки. Пар поднимался над ними, и запах чая, обычного, чёрного, с бергамотом, заполнил комнату, перебивая на секунду вездесущий запах камня и водорослей. — Спасибо. — Пожалуйста. Тео взял свою кружку, отпил глоток, потом поднялся и подошёл к столику, где стояли склянки. Взял одну, поднёс к свету, покрутил. Жидкость внутри была мутной, зеленоватой, с маслянистыми разводами на стенках. — Что это? — Не знаю. Селена давала. Тео открыл флакон, осторожно вдохнул запах. Его лицо не изменилось, но Драко заметил, как чуть дрогнули ноздри. — Интересный букет. Лаванда, валерьяна, что-то ещё… сладкое. Он закрыл флакон, поставил на место, взял следующий. Этот был меньше, из тёмного стекла, почти пустой, на дне оставалось несколько капель густой, сиропообразной жидкости. — А это? — Когда не могу уснуть. Совсем. Тео повертел флакон в пальцах, поднёс к свету, потом поставил обратно. Вернулся в кресло напротив, закинул ногу на ногу. — И часто ты не можешь уснуть? — Постоянно. — А когда спишь, видишь сны? Драко промолчал. Отвернулся к окну. — Понятно. Значит, видишь. Тео откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. Тишина стала плотной. — Я смотрел твои склянки, — сказал он наконец. — Те, что ты привёз из поместья. Там состав, от которого у нормального человека сердце остановится. А ты пьёшь это как чай. — Мне помогает. — Помогает что? Не спать? Не чувствовать? Не быть собой? Драко сжал челюсти. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Понимаю. — Тео подался вперёд. — Понимаю, что ты пытаешься заглушить то, что внутри. Но эта дрянь тебя убьёт. Не сразу. Медленно. Ты даже не заметишь, как перестанешь быть собой. — Может, я уже перестал. Тео долго смотрел на него. Потом покачал головой. — Нет. Ещё нет. Иначе ты бы не мучился. Он помолчал, потом заговорил снова, тише, и в его голосе появилась та самая, знакомая ленивая растяжка, за которой он всегда прятал тревогу. — Мой отец дал согласие. Драко поднял голову. Сердце сжалось и замерло на долю секунды. — На что? — На неё. На Селену. — Тео смотрел ему прямо в глаза. — Он хочет, чтобы она обучала и меня. Как тебя. Говорит, что после победы Лорда всем молодым чистокровным нужно пройти «закалку». — Не соглашайся. — Уже поздно. Отец всё решил. После Хогвартса она возьмётся за меня. Драко встал. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За ним колыхалась тёмная вода, и в ней отражались редкие огни. — Ты не понимаешь, на что согласился твой отец, — сказал он. Голос был глухим. — Ты не знаешь, что она делает. Чему учит. — А ты знаешь. — Это не было вопросом. Драко не ответил. Перед глазами вспыхивали обрывки: холодный пол подвала, её голос, её палочка, боль, которая не кончалась. — Выживанию, — сказал он наконец. — Она учит выживанию. — Этому можно научить? — Можно. Если тебя сломать достаточно раз. Тео поднялся, подошёл ближе. Встал рядом, глядя в то же окно, в ту же тёмную воду. — Ты пытаешься меня напугать? — Я пытаюсь тебя предупредить. Тео повернулся к нему. В тёмных глазах не было страха, только упрямство и что-то ещё, похожее на благодарность. — Я не сломаюсь, — сказал он тихо. — Не так, как она хочет. — Все так говорят. — Я не все. Драко посмотрел на него, на спокойное лицо, на сжатые челюсти, на пальцы, которые чуть заметно дрожали, выдавая напряжение. И понял: Тео не отступит. Он уже всё решил. Как и сам Драко когда-то. — Тогда запомни, — сказал он. — Она всегда получает то, что хочет. Если ты дашь слабину хоть раз, ты пропал. Тео кивнул. Медленно, без колебаний. — Я запомню. Он направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Спасибо. За предупреждение. Дверь закрылась. Драко остался сидеть на кровати, глядя на пустую кружку. Чай остыл. Ночью он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и слушал. За окном, в толще воды, что-то гудело, низко, на грани слышимости. Он закрыл глаза и начал считать эти гудки: один, два, три... Где-то на двадцать седьмом счёт оборвался, и он забыл, на чём остановился. Пришлось начинать заново. На тумбочке стояли склянки. Он взял одну, поднёс к губам и поставил обратно. Слова Тео звучали в ушах. Эта дрянь тебя убьёт. Так прошла ночь. Следующие несколько недель слились в череду одинаковых дней. Утром он спустился в Большой зал. Голова была тяжёлой, мысли ворочались медленно. Он сел на своё место, взял тост, но есть не стал. Блейз читал маггловский роман, Пэнси ковыряла яичницу, Крэбб и Гойл поглощали завтрак с обычным аппетитом. Тео за столом не было. Позже, в теплицах, Драко увидел его стоящим в стороне с пустым лицом и взглядом, устремлённым в серое небо. Профессор Стебль объясняла что-то про пересадку ядовитой тентакулы, но её голос звучал глухо, неуверенно. Драко не слушал. Он перебирал пальцами сухую землю в горшке и думал о том, что эта земля пахнет жизнью. А от него пахнет смертью. Или ему только кажется. После Травологии была Защита от Тёмных искусств. Алекто Кэрроу встретила их улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, и словами: «Сегодня мы будем практиковать Круциатус. На ком — решим позже». Драко почувствовал, как желудок сжимается в ледяной ком. Он смотрел на Кэрроу и видел другую женщину, которая стояла над ним в подвале и говорила: «Ты слабый. Но я сделаю тебя сильным». Он не стал практиковать. Когда подошла его очередь, он поднял палочку, направил на дрожащего первокурсника и замер. — Ну же, Малфой, — пропела Кэрроу. — Покажи нам, чему тебя научили. Он опустил палочку. — Я не буду. Тишина стала абсолютной. Кэрроу смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — расчёт. Она знала, чей он ученик. Знала, что Селена не прощает тех, кто трогает её вещи. — Интересно, — сказала она. — Что ж, тогда следующий. Драко отошёл к стене. В ушах стоял звон, и собственное дыхание казалось чужим, как будто он смотрел на себя со стороны. Он не смотрел на то, что происходило дальше. Слышал крик первокурсника, слышал смех Кэрроу и чувствовал, как внутри разгорается что-то горячее. После урока Тео нашёл его в пустом коридоре. Встал рядом, прислонился плечом к стене. — Ты не стал. — Не стал. — Почему? Драко посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. — Просто не смог. Тео кивнул. — Я тоже не смог. Кэрроу была в ярости. Сказала, что я «разочаровал свою кровь». — Ты не разочаровал. Ты лучше, чем они все. Тео усмехнулся коротко, беззвучно. — Мы оба лучше, Малфой. Просто не знаем, что с этим делать. Они постояли ещё немного. Потом Тео оттолкнулся от стены. — Идём. Обед через полчаса. Драко кивнул. Пошёл за ним. В узком коридоре их шаги звучали в унисон, и в этом звуке было что-то, чего он не слышал давно. Не надежда. Просто ритм. Просто присутствие. Дни потекли один за другим. Уроки, которые не имели смысла. Ночи без сна. Тео приходил каждый вечер, иногда просто сидел в кресле, читал, молчал. Иногда они играли в шахматы. Иногда говорили ни о чём. Однажды вечером Драко спросил: — Ты не пьёшь зелья. Не прячешься. Как? Тео отложил книгу. — Не знаю. Может, у меня внутри уже ничего не осталось, что можно сломать. — Это не ответ. — Другого нет. Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом была только чёрная вода. — Знаешь, что я думаю? — сказал он, не оборачиваясь. — Мы все здесь призраки. Умерли там, в поместье, когда Поттер упал. Просто ещё не поняли этого. — Может, ты и прав. Тео повернулся. — Но пока мы здесь, пока мы дышим, пока мы можем не поднимать палочку, когда приказывают, мы ещё не совсем мертвы. Понимаешь? Драко кивнул. Не потому что понял. Потому что хотел понять. Тео вернулся в кресло, взял книгу. — Давай сыграем в шахматы. Сегодня я поддамся. — Ты никогда не поддаёшься. — Значит, сегодня особенный день. Драко почти улыбнулся. Почти. За окном шумела вода. В камине потрескивали дрова. И где-то далеко, в другом мире, который он потерял, Гермиона, может быть, была жива. Может быть, помнила. Может быть, ждала. Он не знал. Но пока Тео сидел в кресле напротив, двигал ферзя и не требовал ответов, тьма отступала. Ненадолго. Но отступала. Он проснулся с мыслью, что сегодня что-то должно случиться. Календарь на стене показывал двадцать второе июня. Драко лежал, глядя в потолок, и пытался понять, откуда взялось это чувство. За окном колыхалась зеленоватая вода, и её мерное движение, обычно успокаивающее, теперь казалось назойливым, как тиканье часов в пустой комнате. Где-то в гостиной слышались голоса: Блейз спорил с Крэббом о чём-то неважном. Обычное утро. Обычный день. Но что-то было не так. Почему эта дата казалась ему важной? Память была похожа на старую карту, от которой остались только обрывки: вот здесь был берег, вот здесь скалы, а между ними ничего, пустота. Он оделся машинально и вышел в коридор. Ноги сами понесли его вверх, к лестницам, к переходам, которые он знал наизусть. Он не думал, куда идёт. Просто шёл, потому что сидеть на месте было невыносимо. Он остановился у гобелена с Варнавой Вредоносным. Дыхание перехватило, и на мгновение ему показалось, что каменный пол уходит из-под ног. Этот коридор. Этот гобелен. Он стоял здесь. Уже стоял. Когда-то. В другой жизни. Перед глазами вспыхнуло: шкаф. Чёрный, огромный, с приоткрытой створкой. И его собственные руки, дрожащие, в пыли и ссадинах, касающиеся старого дерева. Он починил его. В этот самый день. Год назад. На шестом курсе. Драко замер. Он вспомнил. Тот день, когда у него наконец получилось. Последнее заклинание сработало, и створка открылась в холодный сумрак лавки «Горбин и Бэркес». Он стоял тогда, тяжело дыша, и не мог понять, что чувствует. Радость, да, острая, почти детская, от того, что он справился. И одновременно ледяной ужас, который поднимался откуда-то изнутри и заполнял всё. Потому что теперь пути назад не было. Стена перед ним была глухой, но он знал, что за ней Выручай-комната. И шкаф. Он должен увидеть его. Три раза мимо. «Мне нужно место, где всё началось. Мне нужно увидеть шкаф». Камень дрогнул, и проход открылся. Выручай-комната встретила его тишиной. Горы старой мебели, сломанные стулья, треснувшие бюсты, книги, рассыпающиеся от прикосновения. И в центре — он. Исчезательный шкаф. Чёрный, огромный, с приоткрытой створкой. Драко подошёл ближе. Протянул руку, коснулся холодного дерева. Его взгляд упал на дверную петлю, массивную, металлическую, с остатками старинной резьбы. Он коснулся её кончиками пальцев. Металл был тёплым, почти горячим, несмотря на холод комнаты, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь, не от холода, а от странного, щекотливого узнавания. Он стоял, глядя на шкаф, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он надеялся, что здесь он что-то поймёт. Но перед глазами были только обрывки: его руки на холодном дереве. Его сердце, колотящееся где-то в горле. Он опустил руку, развернулся, чтобы уйти, и замер. На полу, в нескольких шагах от шкафа, лежал шарф. Серо-синий. Связанный из мягкой шерсти, с едва заметным распущенным краем. Драко узнал бы его из тысячи. Он видел этот шарф на ней. На Гермионе. В той, другой жизни, или в том, другом будущем, которое ещё не наступило. Он помнил, как она поправляла его на плечах, когда они сидели в библиотеке. Помнил, как ветер трепал его край, когда она стояла у озера. Помнил всё, хотя этого ещё не случилось. Он медленно опустился на колени, протянул руку. Пальцы коснулись шерсти, мягкой, тёплой на ощупь, несмотря на холод комнаты. Он поднёс шарф к лицу, вдохнул. Шарф пах только пылью. Старой, сухой, безликой пылью Выручай-комнаты. Ничего больше. Ничего от неё. Он сидел на полу, сжимая шарф в руках, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Её здесь не было. Но шарф остался. Как доказательство того, что она существует. Или будет существовать. Или существовала где-то, куда он не мог дотянуться. Он не знал, сколько просидел так. Наконец поднялся, сунул шарф во внутренний карман мантии и пошёл к выходу. В спальне он сел на кровать, вытащил шарф. Разложил на коленях. Распущенный край торчал в сторону, как немой укор. Он провёл по нему пальцем, и перед глазами встало её лицо, не из воспоминаний, а из чего-то другого. Из того, что ещё не случилось, но уже жило в нём. На тумбочке стояли склянки. Он взял одну, с густой сиропообразной жидкостью, открыл. Запах был сладким, приторным. Он поднёс флакон к губам и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди, и веки налились тяжестью.Он лёг, прижал шарф к лицу. Закрыл глаза.Сон накатил, тяжёлый, без сновидений. А когда он открыл глаза, над ним был знакомый потолок. Его комната в Хогвартсе. Тот же зелёный полумрак от воды за окном. Всё как всегда. Но что-то было не так. Драко сел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Левая рука сама сжалась в кулак, ища шарф. Ничего. Ладонь скользнула по смятому одеялу, по простыне — пусто. Он отдёрнул одеяло, обшарил кровать, заглянул на пол. Никакого шарфа. Только холодный камень и старая пыль. Он поднялся, прошёлся по комнате. Всё стояло на своих местах: графин, стакан, учебники, которые он не открывал с начала каникул. И всё же что-то изменилось. Воздух был другим, не спёртым, пропитанным запахом зелий и тревоги, а лёгким, почти летним. За окном, сквозь зеленоватую толщу воды, пробивался утренний свет. Он подошёл к зеркалу и замер. Из глубины стекла на него смотрел он сам, но не тот, кем он привык быть последние полгода. Лицо было гладким, без залёгших под глазами теней, без серой, истощённой бледности. Он поднял руку к лицу, отражение повторило движение, и он увидел свои пальцы: чистые, без шрамов от заклинаний, без въевшейся грязи. Рука человека, который ещё не прошёл через ад. Он попятился, потом схватил со столика календарь, маленький, в серебряной рамке, подарок матери на Рождество. Листы были перевёрнуты. Последний — «22 июня». Суббота. Год — 1997-й. Календарь выпал из рук. Драко стоял, глядя на него, и не мог заставить себя дышать. Мысли неслись, обгоняя друг друга: «Этого не может быть. Я был в Выручай-комнате. Держал шарф. Пил зелье. А теперь... Метки нет. 1997 год. Это тот самый день, день, когда я починил шкаф. День, когда всё началось». — Малфой, ты там живой? — раздался из-за двери голос Блейза. — Ты на завтрак собираешься или решил умереть с голоду? Драко рванулся к двери, распахнул её. Блейз стоял в коридоре, держа в руках знакомую потрёпанную книгу в мягкой обложке, и смотрел на него с ленивым недоумением. — Ты чего такой взъерошенный? Опять кошмары? — Какое сегодня число? — выдохнул Драко. Блейз прищурился, явно решая, шутка это или нет. — Двадцать второе июня, — сказал он медленно. — Суббота. Ты заболел? Драко не ответил. Он смотрел на Блейза, на его спокойное, равнодушное лицо, на книгу, которую тот читал уже, кажется, тысячу раз, на Крэбба и Гойла, которые в конце коридора пихали друг друга плечами. Всё было точно так же, как тогда. Как год назад. Как в тот день, с которого начался его путь в бездну. Блейз сделал шаг вперёд и вдруг нахмурился, вглядываясь в его лицо. — Эй, Малфой... Ты что, не спал совсем? Выглядишь так, будто призрака увидел. Или как будто... постарел на пару лет за ночь. Драко провёл рукой по лицу. Кожа была гладкой, но внутри он чувствовал себя старым, выпотрошенным, пустым. Он вернулся. В тот самый день. В то самое утро. — Я в порядке, — сказал он. Голос был чужим, сиплым. Блейз не поверил, Драко видел это по его глазам. Но Блейз никогда не лез глубже, чем позволяли. Просто кивнул, развернулся и пошёл к лестнице, бросив через плечо: — Пошли. Если опоздаем, Пэнси съест все тосты. Драко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Двадцать второе июня. 1997 год. Он не знал, как это случилось. Не знал, почему он здесь. Он подошёл к окну, упёрся ладонями в холодное стекло. За толщей воды медленно поднималось солнце, и его лучи, преломляясь, рисовали на каменном полу дрожащие зелёные полосы. Он смотрел на них и считал: одна, две, три, четыре... Где-то вдали слышался смех, обычный, беззаботный смех студентов, не знающих, что их ждёт. Двадцать второе июня начиналось снова.