Карма

Август 1955 года. Валдай

Солнце стояло в зените, когда из подъехавшей к воротам «Победы» высыпала молодая компания. Саша выскочил первым — длинноногий, угловатый четырнадцатилетний подросток с коротко стриженными волосами и нагловатой улыбкой, которую он унаследовал от отца. — Жень, давай быстрее! — крикнул он, хлопая дверцей. — Тут такие места — дед сам природу выбирал, не хуже чем в Крыму! Из машины выбрался второй — высокий, плечистый парень лет девятнадцати, с открытым лицом и внимательными, чуть настороженными глазами. Евгений Джугашвили. Тот, чьё имя в семье Сталина произносили шёпотом, если вообще произносили. Сын Якова. Внук, которого дед старался не замечать, чтобы лишний раз не напоминал о сыне. — Слушай, Саш, — Женя оглянулся на закрывающиеся ворота, за которыми остался шоссейный пост с охраной, и на паркующуюся в тени машину. — Ты уверен, что это хорошая идея? Твой дед… — Наш дед, — твёрдо перебил Саша. — Это наш дед. И он, если честно, уже не тот, что раньше. Дядя Костя говорит, он стал мягче. И потом, что он мне сделает? Отругает? Не впервой. Они пошли по дорожке к главному коттеджу. Женя нёс рюкзак, Саша — удочки и коробочку с блëснами, полученными по программе «добровольно-принудительного обмена» с первокурсниками прямо за казармами Калининского училища. — Тебе легко говорить, — буркнул Женя, поправляя лямку. — Ты к нему с вот таких лет ездишь, — он показал рукой: от горшка два вершка. — А я… один раз его видел. На трибуне мавзолея. Когда с остальными суворовцами в «коробке» по площади шёл. Саша остановился, повернулся к нему. В его глазах блеснуло что-то взрослое, не по годам серьёзное. — Ты думаешь, он от меня в восторге? Или от отца моего? Да, я для него вообще — неудачное продолжение Васьки. «Васька дубль два», только ещё бестолковее, потому что из училища чуть не выперли — за плохое поведение. А я им сразу сказал, что я в театральное хочу, а не вот это вот всё. Он изобразил походку караульного, чуть не до ушей вскидывая ноги, и лицо при этом сделал деревянное-деревянное. Женя не удержался, хрюкнул в кулак. — Так что, мы с тобой оба лишние в этой семье. Только ты — лишний потому, что твоего отца нет. А я — потому, что мой отец есть. И он за свои тридцать с гаком так и не угодил деду почти ни в чём. Так что давай, пошли. Вместе веселее трясти это осиное гнездо. *** На веранде за завтраком сидели только Иосиф и Константин. Власик ушёл с утра с Пашей на охоту, Светлана собиралась приехать только через пару недель, а больше никого и не ждали. — Сашка приехал, — сообщил Константин, обернувшись в сад на звуки голосов. — И… с ним кто-то ещё. Иосиф отложил газету. В последнее время он стал хуже видеть вдаль, но фигуру внука узнал сразу. А вот второго… Он прищурился, вглядываясь. — Кто это? — Не знаю… — Константин замолчал, всматриваясь в приближающихся. Что-то в этом парне было до боли знакомое. Линия скул. Разрез глаз. Та же тяжёлая, чуть настороженная манера держать голову, что была у… Он перевёл взгляд на Иосифа и замер. Сходство было поразительным. Иосиф тоже узнал. Не в лицо — но каким-то шестым чувством. Он молчал. Его правая рука, теперь уже крепкая и здоровая, легла на подлокотник кресла. Пальцы замерли, не двигаясь. Лицо его окаменело. — Я не… звал его, — с запинкой, глухо сказал он. — Саша, наверное, пригласил, — чувствуя, что краснеет, Константин отступил в тень. — Мальчишка… — Иосиф хотел сказать что-то резкое, но не договорил. А по дорожке уже топали двое. Саша — впереди, размашисто, нагло, как и положено сыну Василия Сталина. А следом — Евгений. Чуть позади, наклонив голову, но не согнуто. С достоинством человека, который привык, что его не ждут, но который не станет оправдываться за то, что он есть. — Дед! — крикнул Саша ещё издали. — А я тебе сюрприз привёз! Ты не ругайся, ладно? Иосиф поднялся из кресла — медленно, опираясь на палку. Константин встал рядом, готовый подхватить, если что. Саша взлетел на веранду, чмокнул деда в щёку — тот даже не успел уклониться — и махнул рукой: — Жень, иди сюда! Не бойся, он не кусается. Ну, почти. Сталин смерил наглого отпрыска ледяным взглядом, ставя себе галочку потолковать если не с ним, то с его отцом — обязательно. Женя поднялся на ступеньки. Остановился в нескольких шагах от деда. Смотрел прямо — не дерзко, не вызывающе. Просто, по-мужски. — Здравствуйте, — сказал он. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Извините, что без приглашения. Александр позвал… ну, и я подумал, что раз вы меня никогда не звали, значит, я должен прийти сам. Хотя бы познакомиться. Если вы прогоните — я уйду. Но я хотел… просто увидеть вас чуть ближе, чем на параде. Тишина повисла тяжёлая, как летний зной перед грозой. Иосиф смотрел на него. На этого парня — его кровь, его плоть, сын его сына, которого он похоронил дважды: сначала в сорок первом, когда тот попал в плен, а потом в сорок третьем, когда пришла бумага о смерти. И с тех пор не вспоминал. Не мог. Слишком больно было. А вот сейчас он стоит перед ним: живой, целый, с глазами Якова, с его, Иосифа, лицом… И с его же манерой держаться: сдержанно и собранно, будто на экзамене. — Евгений, — наконец произнёс Иосиф. Имя далось ему с трудом — будто камень выталкивал. — Ты… на отца похож. — Мне говорили, — кивнул Женя. Иосиф повернулся и, опираясь на палку, пошёл в дом. — Компота выпейте с дороги. Жарко. Он не сказал «я рад». Не сказал «проходи, гостем будешь». Но и не выгнал. И это было больше, чем Женя смел надеяться. Константин, пропуская парней вперёд, поймал взгляд Саши. Тот подмигнул ему — нагло, по-взрослому — и шепнул: — Кажется, получилось. Константин только глубоко вздохнул, надеясь, что эти слова не долетели до чуткого слуха его партнёра, который на людях всё чаще прикидывался глухим и слепым, а на деле до сих пор читал без очков и иногда слышал, как Коля через два дома тихо переругивается с новым начальником охраны. *** Когда веранда опустела, Константин направился прямиком в свой кабинет и, не долго думая, уничтожил все черновики неотправленных писем — Свете, Васиной жене Гале, и совершенно не знакомой ему женщине — матери Евгения Ольге, чей адрес ему удалось раздобыть на внеочередной инспекции Калининского суворовского училища. Он и подумать не мог, что хватит всего одного письма, самого первого — которое он послал Василию. Василий, как теперь стало ясно, копаться в семейных тайнах не стал, а ничтоже сумняшеся переадресовал почётную роль Прометея, несущего людям огонь, своему старшему сыну Саше, благо, что повод у мальчишек внезапно завалиться на дачу к дедушке действительно был: ведь они, как оказалось, учились вместе в Калининском, да и подружились сами, безо всякого участия — или препятствия — со стороны взрослых. Когда бумаги в камине сгорели, он вышел из кабинета, прошёл в гостиную, где Иосиф стоял один у окна, глядя в сад. — Ты знал? — спросил Иосиф, не оборачиваясь. — О чём? — О том, что… Сашка… привезёт его. Слова давались Иосифу тяжелее обычного, сказывалось волнение. Константин помолчал ровно столько, чтобы ответ не прозвучал ложью. — Знал, что они учатся вместе. Знал, что дружат. О том, что Саша может пригласить его сюда… догадывался. — И не сказал мне. — А что бы я сказал? «Иосиф, один твой внук может привезти другого твоего внука, непризнанного, не волнуйся»? Ты бы запретил. А потом всю жизнь себя корил. Иосиф медленно повернул голову. Посмотрел на Константина — тяжело, исподлобья, тем самым взглядом, которым когда-то смотрел на генералов в Ставке. — Ты мной… манипулируешь, — обвинил он. — Я забочусь о тебе, — поправил Константин. — Есть разница. — Какая? — Манипуляция — это когда я добиваюсь своего, а тебе потом плохо. А забота — когда мне всё равно, что мне за это будет, лишь бы тебе стало легче. Он встал рядом. — Посмотри на него, Иосиф. Он хороший парень. Окончил суворовское с отличием, сейчас высшее военное получает. О матери заботится — это мне еще комендант его прошлый рассказал. И ничего у тебя не просит. Он просто хочет… знать, откуда он. Кто он. Иосиф молчал долго. Так долго, что Константин уже начал беспокоиться. — Ты прав, — наконец сказал Иосиф тихо. — Запретил бы. И корил бы себя. Он вздохнул, потёр лицо ладонями. — Иди. Распорядись… на кухне. Пусть сделают что-нибудь. — Коля грозился с охоты с добычей прийти, — улыбнулся Костя. — На зайцев они пошли, вроде бы. — Ой, ну Коля, — Иосиф только рукой махнул. — Охотник только до… одного всегда был. Да и не вкусные они… зайцы его. С дробью. — Он показал, как жуёт что-то не удобоваримое. — На зубах… хрустит. Константин отвернулся, нарочно уронив на пол спичку, которую крутил в пальцах. На упоминании того, до чего Коля был действительно охотник, ему стало неловко — так-то оно так, только вот полярность Коля давно сменил… А Иосиф всегда моментально считывал изменения в Костиной мимике. Не дай бог, догадается по его смущенной физиономии. Косте, отлично знающему, как язвительны и беспощадны могут быть шутки Иосифа, было жаль Власика, и выдавать чужую тайну не хотелось. Может, однажды Коля наберется смелости и сам ему признается… — Ну, тогда я попрошу сделать что-то праздничное, да? — Распрямившись и тщательно следя за выражением своего лица, спросил Костя. — Обычное, — буркнул Иосиф. — Не особо-то… балуй их. А то Сашка в следующий раз… ещё кого притащит. Константин направился к двери. — Не будь таким смурным дедом. Сам своих внуков привечай. — Я им не церковь. Константин вздохнул. — Так и они — не нищие. Он остановился на пороге, обернулся, позвал: — Иосиф. — Ну, что? — недовольно. — Я люблю тебя. На секунду лицо Иосифа разгладилось, стало таким, каким оно было только с Константином, и больше ни с кем. Мягким. Уставшим. Домашним. — Знаю. Иди уже… Константин вышел. А Иосиф остался стоять, глядя в сад, где двое парней — оба его крови — спорили о том, на какое озеро лучше пойти за щукой. *** Стол на веранде накрыли к шести часам — не парадно, но основательно. Константин распорядился, чтобы кухня не мудрила: горячее, второе, компот, пирог с яблоками, который особенно удавался здешней поварихе. Коля принёс зайцев, но отдал на кухню со вздохом — дробь из них выковыривать замучаешься, так что к ужину подали уху и жареных карасей. Саша и Женя пришли первыми, оба ещё с улицы, пахнущие озером и соснами. Саша тут же накинулся на хлеб — вечно голодный подросток, — Женя сел поодаль, аккуратно, будто всё ещё не веря, что его здесь терпят. Иосиф вышел последним, не торопясь, загодя оценивая обстановку в летней столовой — будто шёл не на ужин, а на заседание Президиума. Константин пропустил его вперёд, сам сел рядом — так, чтобы быть под рукой, если понадобится. — Ну, — Иосиф обвёл глазами стол, остановил взгляд на Евгении. — Рассказывай. Женя поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — он не ожидал, что дед заговорит с ним первым. — О чём, Иосиф Виссарионович? — О себе, о чём же ещё. — Иосиф взял ложку, помешал уху. — Учишься? Работаешь? Как и чем живёшь? Женя помолчал секунду, собираясь с мыслями. Потом выпрямил спину и доложил: — Учусь в военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского, на радио-техническом факультете. Пока первый курс окончил. Впереди ещё четыре года. — Сложно небось? — с претворным сочувствием поинтересовался Иосиф. — Сложно, но интересно, — не растерялся Евгений. — Мне нравится это занятие — это и служба Родине, и инженерия, которую можно применять также в мирных целях. Сталин поднял указательный палец вверх, пристально посмотрел на сидящего рядом с кузеном Сашу — и этим самым пальцем сделал жест, который можно было перевести как «вот как надо, а не эти твои театральные». Александр закатил глаза и с удвоенным энтузиазмом принялся за еду. — Эйзенштейны тоже не из воздуха получаются, — примирительно заметил Константин, который отлично понял эту мизансцену. Иосиф пропустил его слова мимо ушей. — Сложно, говоришь, — он откинулся на спинку стула, оценивая собранную фигуру Евгения. — Как успеваемость? — Стипендию назначили, — не без удовольствия ответил Женя. — Довольно приличную, жить можно. — Значит, ни в чём не нуждаешься, — как будто потеряв к нему интерес, Иосиф отхлебнул супа. Женя на пару секунд замялся, решая, говорить или нет. — Подрабатываю ещё на полставки. Лаборантом при академии. — А что так? Теперь парень молчал дольше, явно пытаясь просчитать возможную реакцию деда на свои дальнейшие слова. — У мамы рак нашли пару месяцев назад. Ей лекарства нужны. Саша вытаращил глаза: — А ты чего не сказал мне? Отец помог бы… Он не успел толком договорить. Евгений резко встал — стул под ним скрипнул ножками по деревянному полу и отъехал — и, твердо глядя прямо на Сталина, сказал: — Я здесь не поэтому. Вы спросили — я ответил. При всём к вам уважении, нам помощь не нужна. Сталин смотрел на него несколько секунд, а потом взглядом указал ему на стул: — Я молчал. Сядь. И никогда… не оправдывайся авансом. Ты тут тоже никому… ничего не должен. Евгений молча сел, но спину стал держать ещё прямее — будто лом проглотил. На веранде воцарилась гнетущая тишина. В завешенные марлей окна задувал летний тёплый ветерок, тренькали какие-то птички, издали доносился лягушиный гвалт. Природа будто насмехалась над минутой человеческой драмы, разыгравшейся в этой комнате. — Ну, с учебой и работой всё понятно, — нарушил всеобщее молчание Иосиф. — А с личным как? Есть кто-то? Женя, ещё не вполне придя в себя после предыдущего вопроса, растерянно моргнул. — Кто?.. А, девушка? — щеки его слегка покраснели. Саша, широко ухмыляясь, пихнул его в бок. — Саш, отстань!.. Ещё нету. Но я её планирую не здесь найти. — Хм, — Иосиф несколько иронично посмотрел на Костю. — Смотри-ка, у него есть план. — Он перевёл взгляд на внука. — Поделишься? — Да, я собираюсь съездить в Грузию и там найти себе невесту. — Зачем? — искренне изумился Иосиф. — Мне интересно побывать там, где жили вы и мой папа, когда были молоды, — Евгений не смотрел больше на деда, а только в свою тарелку, будто боялся, что прямой взгляд лишит его остатков смелости. — Я хочу познакомиться с людьми, которые помнят вас обоих. Хочу узнать, каким был отец в моëм возрасте, ведь я совершенно не знал его. О родственниках матери я знаю всё, о ваших — только слухи, и большая их часть исходила от Аллилуевых. Я бы хотел сложить своё мнение. А ещё я считаю, что грузинские девушки очень красивые… — это он прибавил вполголоса и совсем затих. Константин наблюдал за сменой эмоций на лице Иосифа — от недоверия к удивлению и даже лёгкому смущению, — и едва заметно перевёл дух. Кажется, грозы не будет. На другой стороне стола его взгляд поймал Саша — и тоже повеселел. — Дед, я наелся, можно я пойду? — малой уже задвигал стул. — Можно. — Жень, давай не засиживайся, я тебя жду. Ещё успеем засветло до посëлка сгонять. — Дядя Коле скажи, куда идёте, — подал голос Константин. — А то его ребята сначала стреляют — а потом спрашивают «кто?» — Ладно!.. — донеслось уже с улицы. — Ну, Евгений, — Иосиф отодвинул свою тарелку с супом, к которому почти не притронулся, и с преувеличенной строгостью посмотрел на парня, который тоже почти ничего не съел. — Скажи-ка мне теперь честно… Ты яблочный пирог любишь? Женя уставился на деда, вопрос которого совершенно не вязался с его суровым тоном. Потом перевёл взгляд на Константина, ища помощи. Костя подмигнул ему тем глазом, который не был виден Иосифу. — Люблю, — ответил Евгений и наконец облегченно улыбнулся. *** В гостевом коттедже давно погас свет. Саша и Женя, утомлённые дорогой, впечатлениями и мотопрогулкой до ближайшего посёлка спали без задних ног. В главном коттедже тишина стояла такая, что было слышно, как в саду падают яблоки — тяжёлые, августовские, уже наливающиеся сладостью. Когда Константин вошёл в спальню, Иосиф сидел в кресле у окна — в одной майке и кальсонах, — и смотрел на луну. — Ты чего не ложишься? — спросил Константин, принимаясь расстилать постель. — Думаю, — коротко ответил Иосиф. Константин не стал спрашивать о чём. Он и так знал. О Жене. О Якове. И той женщине, которую он видел один раз, которая родила его внука и почти двадцать лет растила его одна, а теперь была тяжело больна. — Надо перевести её в Кремлёвку, — сказал Иосиф, когда пауза затянулась. Не глядя на Константина, будто разговаривал с луной. — Ольгу. Обследуют там получше. С лекарствами будет… проще. Константин замер с наволочкой в руках. — Женя просил не вмешиваться. — Нет. Он ничего не просил… в том-то и дело. — Он гордый. Как ты. Костя продолжил разбираться с подушками. — Он гордый, как мой сын, — глухо сказал Иосиф. — Меня это так страшно… раздражало когда-то. Я не понимал, почему он всё… делает наоборот — как будто мне на зло? Думал, что это просто из… вредности и плохого воспитания. Тётка избаловала… — он замолчал, задумчиво разглаживая большим и указательным пальцем усы. Взгляд его уставился куда-то в одну точку. — И только сейчас… увидев его сына, понял, — это не… избалованность была. Он просто… не хотел моей помощи. Ничего… от меня не хотел. Потому что я… не участвовал в его жизни… вплоть до четырнадцати лет. Я был чужой ему. Никто. Он подавленно замолчал. — Не кори себя. Вы просто не нашли общий язык. — Да. Буквально. Он очень плохо… говорил по-русски. А я конечно мог говорить с ним… по-грузински, но у меня тоже был принцип. Говорить надо на том языке, который… понимают большинство людей вокруг. Иначе это неприлично. — Иди ко мне, — со вздохом позвал Костя, протягивая ему руку. — Утро вечера мудреней. Иосиф принял его помощь, поднимаясь из кресла, хотя и сам мог бы встать. — Он напоминает мне… — Иосиф запнулся, сглотнул. — Он напоминает. — Знаю. — Я думал, что больно… будет смотреть. А оказалось… — он поднял голову, взглянул на Константина снизу вверх, — оказалось, что больно уже… не смотреть. А помнить. Константин наклонился, поцеловал его в макушку — в седые, редеющие волосы, которые пахли мылом и чем-то неуловимо родным. — Теперь ты можешь всё исправить. Найти общий язык с Женей. — Это ничего… не исправит. В прошлом. Но с Женей — могу, — согласился Иосиф. *** Они легли в темноте — сначала просто рядом, с тихим, привычным шорохом одеял и подушек. Константин выключил свет, и комнату заполнил лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Где-то вдалеке ухал филин. Иосиф лежал на спине, глядя в потолок. Константин — на боку, лицом к нему. — Не думай, — сказал Константин тихо, проводя ладонью по его груди. — Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь. — А о чём мне думать? — Иосиф повернул к нему голову. В полумраке его глаза блестели — живые, внимательные. — Обо мне, — ответил Константин, и его рука скользнула ниже, по животу, по краю кальсон. — Только обо мне. Иосиф усмехнулся — коротко, выдохом. — Самоуверен. — Проверь. Они поцеловались — неспешно, со знанием дела. Иосиф опёрся на локоть, нависая, и Константин поддался, откинулся на спину, увлекая его за собой. Тяжёлое тело привычно легло сверху — не давя, не сковывая, а так, как бывает только после долгих лет, когда каждый знает, куда можно опереться, а куда — лучше не рисковать. — Что ты хочешь? — спросил Иосиф, отрываясь от его губ. — Тебя. — Ты ведёшь? — Нет. Ты. Иосиф снова усмехнулся носом. — Не выйдет. Устал. Они пару секунд смотрели друг на друга. Константин ждал, потому что своё желание он уже обозначил — и теперь Иосифу было решать, как это сделать. — Устал, — снова сказал Иосиф. — Но от тебя — никогда. — Врёшь. — Проверь. Константин улыбнулся и скинул бельё, оставаясь полностью обнажённым. — Проверяю, — сообщил он, закидывая руки за голову. Иосиф хмыкнул и поцеловал его — теперь по-другому, глубже, требовательнее. Рука его скользнула ниже, обхватила, сжала, неспешно задвигалась вверх-вниз. Константин глубоко вздохнул, зажмурившись, настраиваясь на этот ритм… Но не успел он понять, достаточно ли он хорош, как рука остановилась, а Иосиф с кряхтением спустился вниз — и устроился между его бëдер. Константин замер, когда горячее дыхание коснулось самой чувствительной плоти. — Иосиф… — начал он, не зная — умолять или останавливать. — Тише, — ответил Иосиф и взял его в рот. Константин застонал — глухо, сдерживаясь, кусая губу. Иосиф работал медленно, с той тщательностью, которая приходит только с годами и с желанием сделать хорошо. Язык его скользил вдоль ствола, обводил головку, спускался обратно, дразнил, не торопил. Он знал, как доставить удовольствие — не быстрое, не поверхностное, а глубокое, тягучее, от которого немеют пальцы ног и темнеет в глазах. Константин вцепился в простыню, зажмурился, чувствуя, как внутри разливается густой, жаркий туман. Иосиф брал его глубже и каждое движение его губ отзывалось во всём теле Кости тупой, пульсирующей волной. — Я сейчас… — прошептал он, предупреждая. Иосиф не отстранился. Только задвигался быстрее, и когда Константин кончил — с долгим, сдавленным стоном, выгибаясь дугой, — он принял всё, не проронив ни звука, только проглотил и поднял голову. — Ну, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Достаточно хорошо проверил? Константин лежал, не в силах говорить, только смотрел на него — на этого седого, усталого человека, который только что сделал ему щедрый подарок. — Иди сюда, — наконец выдохнул он, протягивая руку. Иосиф поддался — и оказался на спине, с Константином сверху. — А теперь — моя очередь, — сказал тот, уже спускаясь, уже целуя его грудь и живот. — Не надо… — начал Иосиф, но Константин не слушал. Он взял его в рот — медленно, нежно, с той же тщательностью, с какой Иосиф только что делал ему. Иосиф замер, потом застонал — не сдерживаясь, не стесняясь. Пальцы его вцепились в волосы Константина, не направляя, не торопя, просто — чувствуя. Константин работал языком, губами, руками — гладил внутреннюю сторону бёдер, сжимал ягодицы, играл с ним, не давая кончить слишком быстро. Он хотел растянуть это удовольствие, сделать его долгим, как летний вечер, как этот странный, невозможный день, когда в их дом пришёл ещё один внук и старые раны начали понемногу затягиваться. — Костя… — выдохнул Иосиф, и в голосе его было что-то похожее на мольбу. Константин сжал губы плотнее, задвигался быстрее, и когда Иосиф кончил — с хриплым, почти болезненным стоном, — он принял всё, не отстраняясь, не прерывая ласки, пока последняя дрожь не прошла по чужому телу. Потом поднялся, вытер губы, лёг рядом. Они лежали в темноте, тяжело дыша. Пот остывал на коже, простыня сбилась в ногах, плед сполз на пол — но никому не хотелось шевелиться. — Ты… — начал Иосиф и замолчал. — Что? — Ты слишком хорошо это делаешь, — наконец сказал он, глядя в потолок. — Для маршала. — А ты — для вождя, — ответил Константин, поворачиваясь на бок и притягивая его к себе. — Давай спать. — Угу, — ответил Иосиф, утыкаясь носом ему в плечо. — Костя? — Да? — Я люблю тебя. — И я тебя тоже. *** На утро в главный коттедж явился Коля и объявил, что сегодня они пойдут ловить раков. Он всячески завлекал в это мероприятие Сашу и Женю, но те, явно не пылая энтузиазмом слушать власиковские байки про охоту, рыбалку и бессовестных нарушителей, дырявящих забор Сталинской дачи, быстренько собрали рюкзаки и ушли в поход на весь день. Коля попытался было найти участие со стороны Константина, но к тому пришла свежая почта — пришлось уделить время работе. — Не делай такое расстроенное лицо, — обронил Костя, когда они вдвоём стояли за будкой охраны на КПП и курили. — Паша за тобой хоть за раками, хоть на край света пойдет. — Спалиться боюсь, — признался Коля. — Сашка вчера вечером задавал много вопросов, и Женя рядом был… — Вопросов? — Ну, например, почему, если я в отставке, у меня всё равно есть личный помощник, и почему он ходит за мной, как привязанный. А он ходит!.. — Коля понизил голос до страшного шепота. — Я же не могу его прогнать. — И что ты ответил? — Что не его ума дело. И что если будет совать нос, куда не просят, Сергей его в следующий раз через дырку в заборе в село не пустит. Они замолчали — от ворот как раз показался Сергей, бывший заместитель Власика, теперь унаследовавший пост начальника охраны. Все трое поздоровались кивками головы. — Сегодня можешь не дергаться, — сказал Костя, когда они снова остались наедине. — Мальчишки ушли на весь день. К вечеру только будут. — Эх, ладно… — вздохнул Коля, отстреливая пальцами бычок. — Давай. — Удачи. *** Весь день Коля с Пашей возились на нижнем пруду, где вода была чище и холоднее. Паша, засучив штаны по колено, лазил с сачком, Власик сидел на берегу, курил и делал вид, что следит за порядком. На самом деле — следил за Пашей. За тем, как мокрая рубашка прилипает к спине. Как вода стекает по загорелым ногам. Как тот смеётся, когда очередной рак пытается схватить его за палец. Возвращались уже в сумерках. Иосиф в одиночестве прогуливался вдоль берега и смотрел, как солнце садится за сосны. — Ну что там? Раки будут? — спросил он, когда к нему навстречу из-за кустов вышел Паша с ведром, полным усатых трофеев. — Будут, — широко улыбаясь, подтвердил Паша, и дал заглянуть в ведро. Власик шёл следом. В одной руке — пустой сачок, в другой — пачка папирос. Они с Пашей прошли дальше к дому. Коля что-то говорил Паше — тихо, слов было не разобрать — и улыбался. Не той дежурной, служебной улыбкой, а настоящей, тёплой, какой никто не видел на его лице… может, никогда. Паша поставил ведро на ступеньки главного коттеджа, выпрямился. Вода с его штанов натекла на доски. — Сейчас, Иосиф Виссарионович, мы их быстро сварим, — сказал он, заправляя мокрую прядь за ухо. — С укропом. Вы любите с укропом? — Люблю, — кивнул Иосиф. Паша улыбнулся и пошёл в дом — за кастрюлей, за специями. Власик остался на веранде, закурил, стряхнул пепел в банку из-под консервов. И тут Паша, выходя из кухни, споткнулся о порог. Кастрюля грохнула о дощатый пол — крышка в одну сторону, укроп в другую. Паша чертыхнулся, раскидывая руки… И Власик машинально бросился к нему. Он не подумал. Не оценил, кто смотрит. Два года отставки, чёрт бы их побрал. Он просто подхватил Пашу за талию, придержал, второй рукой — за затылок, инстинктивно, по-хозяйски, так, как делал это уже сотни раз, когда они оставались вдвоём. — Тихо, — сказал он. — Не ушибся? Паша замер. Его глаза расширились — он первым понял, что случилось. А случилось, конечно, то, что рано или поздно должно было случиться. Иосиф смотрел на них. Пристально, неподвижно, как смотрят на хорошо знакомый предмет с неожиданного ракурса. Его лицо ничего не выражало — каменная маска старого игрока, который только что получил новую карту и решает, как её разыграть. Власик отдёрнул руки, будто обжёгся. Отступил на шаг. Потом на два. Паша, красный как рак (и это при том, что раков варить собирался он), подхватил укроп и кастрюлю и испарился в доме, едва не столкнувшись с Константином, спустившимся на шум. — Что у вас тут происходит? — не понимая, что за странные, а главное, совершенно разные выражения лиц у всех, в растерянности спросил Костя. — Всё в порядке, — обманчиво безмятежно ответил Иосиф, прожигая бледно выглядящего Власика взглядом. — Коля тут сюрприз устроил. С раками. Поскольку дальнейших пояснений не последовало, Константин пожал плечами и вернулся в дом. — Коля, — позвал Иосиф, когда они остались одни. Голос его был ровным, почти ласковым — тем особым тоном, который у старого вождя означал «разговор будет долгим и неприятным». — Зайди ко мне сегодня. Часов в десять. Не в службу, а в дружбу. Власик кивнул. Молча. Потому что горло перехватило, и любое слово могло стать мольбой о пощаде или оправданием — а он не знал, чего просить и в чём оправдываться. *** Летние сумерки за окном давно перетекли в густую, синюю ночь. Иосиф сидел в кресле, укрытый пледом, и читал книгу. Власик вошёл без стука — так же, как входил к нему тысячи раз за двадцать с лишним лет. Но сейчас его шаги были не уверенными, как прежде, а тяжёлыми. Будто он нёс на плечах всю свою прожитую жизнь. — Проходи. Садись, — Иосиф кивнул на стул напротив, откладывая книгу. — Коньяк будешь? — Я, пожалуй… — начал было Власик, но вождь уже налил. В один стакан — только ему. Власик взял, но пить не стал. Поставил на стол. Ждал. Иосиф молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение стало почти невыносимым. Потом откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и пристально посмотрел на Власика. — Я тут подумал, Коля, — начал он задумчиво, — как же так вышло. Речь Иосифа сейчас была плавной, без запинок. Было видно, что этот разговор не доставляет ему никакого дискомфорта и не заставляет нервничать, чего нельзя было сказать о Власике. — Ты — человек, который в сорок пятом смотрел на меня едва ли не с праведным гневом. Который тогда… не осудил, нет. Ты же профессионал. Ты принял. Сделал вид, что так и надо. Но в глазах у тебя тогда было написано: «Я-то не такой. Я-то нормальный». Власик молчал. Смотрел в столешницу. — А теперь, значит, — продолжал Иосиф, и в его голосе зазвучала та самая, хорошо знакомая Власику едкая усмешка, — теперь выходит, что ты — точно такой же. И даже хуже. Потому что я хотя бы признавал этого червя за собой… А ты? Волочился за каждой юбкой. Перепортил всех баб, до которых только мог дотянуться… Я уж молчу про то, как ты на меня потом зыркал. С укоризной, мол, как же вы, Иосиф Виссарионович, на такое пошли. А сам? Он сделал паузу, давая словам осесть. — И кто он тебе? Подчинённый? Сын друга? — Иосиф покачал головой. — Совратил парня. Воспользовался своим положением. — Я не… — начал Власик и осекся. Сжал зубы. Потому что — воспользовался. В самый первый раз. — Что — не? Не пользовался? — Иосиф подался вперёд. — А что, он сам к тебе пришёл? Сам предложил? Или ты его… уговорил? Авторитетом? Возрастом? Местом в системе? — Я его не уговаривал, — глухо сказал Власик. — Он… всё само вышло. — «Само вышло», — передразнил Иосиф. — Коля, Коля. Ты, который всех подряд учил контролировать себя. Который мне докладывал о каждом подозрительном движении. Который… — он вдруг замолчал, и в его голосе прорезалась не насмешка, а усталость. — Который был единственным, кому я доверял, кроме него. Он взглядом указал туда, где была их с Константином спальня. Власик поднял голову. В его глазах была не просьба о пощаде — он слишком хорошо знал Иосифа, чтобы просить. Было там что-то другое. Стыд. И горечь. — Да, я воспользовался. Потому что запутался. Устал от своей жизни. Устал от женщин, от предсказуемости, от лжи. Когда раздвигают ноги — а в глазах ничего. Только счётчик, только выгода. Потому что однажды посмотрел на него — и увидел… Не знаю, как объяснить. — Коля замялся, подбирая слова. — Просто понял, что на меня никто за всю жизнь не смотрел так, как он. — Как «так»? — Как вы с Костей смотрите друг на друга, — голос подвёл, осип. Коля снова уставился в пол. Он чувствовал себя жалким, ничтожным, совершенно не достойным принятия и прощения. Иосиф долго молчал прежде чем спросить: — Ты… ревнуешь меня к Косте?.. Нет, подожди, — он поднял руку, едва Власик открыл рот. — Не отвечай. Я не буду спрашивать. Я просто скажу это: ты ревнуешь меня к Косте. — Не правда, — покраснел Коля. — Правда. Ты уже признавался мне… ну, допустим, не в любви, хотя на самом деле именно в ней… Ты говорил, что я для тебя что-то вроде крепости. Иносказательно намекал, что Костя допущен в самую потаëнную башню, а ты нет — и это не справедливо, ведь ты был предан мне на протяжении многих лет. — Я никогда не хотел переспать с вами! — вспыхнув до корней седых волос, выпалил Власик. — Может и нет. Но ты хотел этого с мужчиной. Иначе не оказался бы сейчас тут, передо мной, пытаясь объяснить, какого чёрта я сегодня видел. — Иосиф нахмурился. — Павел знает, что он для тебя — ещё один эпизод в постельном марафоне? — Нет больше никакого марафона, — начиная злиться, ответил Власик. — Я с ним, а он со мной. Точка. — Неужели? Слабо верится, честно говоря, чтобы ты — да вдруг остановился на ком-то одном… — Мы вместе четыре года. Спросите Костю, если не верите. Коля прикусил себе язык, но было поздно. Имя Кости сорвалось с губ — и теперь Иосиф смотрел на него с новым, изумлённым интересом. — Костя, значит, — вздохнул Иосиф. — Стоило догадаться… Это просто удивительно, что вы двое спелись. Особенно с твоей стороны такая коллаборация выглядит странно: не тебя ли когда-то передëргивало от мысли, что мы с ним спим вместе? Ты с таким лицом ходил, организовывая наши свидания… — тут Иосифа начал пробирать смех, и Коля не выдержал, спрятал лицо в ладонях. — Ты коробки Генриха Ягоды ещё не все выкинул? Оставь себе, вместо инструкции. — Спасибо, я уже сам разобрался, — раздалось сквозь сомкнутые на красном лице ладони. — Вы закончили издеваться? Можно я пойду? — Посмотри на меня, — велел Сталин, перестав посмеиваться. Власик глубоко вздохнул — и выпрямился, посмотрел на него в упор. — Сколько тебе лет? — неожиданно спросил Иосиф. — Пятьдесят девять, — ответил Коля и тут же попытался опередить события: — Я знаю, это отвратительно — заводить себе молодых любовников… — Помолчи, пожалуйста, — перебил Иосиф, прикидывая что-то в уме. — Тебе пятьдесят девять… И где-то в пятьдесят пять ты понял, что тебе нравится мужчина. Четыре года на раздумья, чтобы понять, что это всерьёз… Мне понадобилось столько же, чтобы признать это — и ещё пять, чтобы подтвердить. Иосиф замолчал, задумчиво глядя на него. — К чему вы клоните? — не понял Коля. — К тому, что ты не безнадëжен. Всё, иди, — махнул на него Иосиф. Власик моргнул. От переживаний в нём прорезался нездоровый сарказм: — Вы меня для этого позвали? Чтобы на свой лад сказать «совет да любовь»? — Чтобы посмотреть, как ты будешь мямлить и краснеть, — усмехнулся Иосиф. — Давай… И коньяк выпей, мне нельзя. Коля встал, взял стакан, наполненный весьма щедро, почти наполовину, и залпом опрокинул в себя. Бахнул пустой тарой об стол, вытер тыльной стороной ладони губы. — Спасибо… — сипло сказал он. — За разговор по душам. — Пожалуйста. Не обращайся, если что. Но когда Власик был уже одной ногой за дверью, деловым тоном остановил его: — Коля… Завтра Сашу займи чем-нибудь. Мне с Евгением поговорить надо. Коля обернулся — уже собранный, будто не было между ними никакого разговора на интимные темы. — Надолго? — в голове он уже прикидывал варианты, чем можно увлечь четырнадцатилетнего подростка. — Полдня хватит, думаю. — Слушаюсь. *** В доме бывшего начальника охраны горел одинокий ночник. Коля сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Рядом на тумбочке стояла наполовину опустевшая бутылка коньяка — не такого вкусного, что Иосиф наливал ему в кабинете, а другого, попроще, который Коля держал всегда при себе «на всякий случай». И редко, когда такой случай не наступал. Паша вошёл без стука — они давно уже не стучали друг к другу. Босиком, в тренировочных штанах и майке, с влажными после душа волосами. Он присел на край кровати, посмотрел на бутылку, потом на Колю. — Напился? — Нет, — Коля помотал головой. — Так, немного. Чтобы успокоиться. — Помогло? — Не очень. Паша забрал у него бутылку, отставил подальше. Потом подвинулся ближе, положил голову ему на плечо. — Тяжёлый день, — сказал он тихо. — Тяжёлый, — согласился Коля. — Я думал, он меня… ну, не знаю. Прибьёт. Или выгонит. — А он? — Посмеялся. — Коля усмехнулся — криво, нервно. — Сказал, что я мямлил и краснел. И что я ревную его к Косте, — вдруг сообщил Коля. Сам не понял, зачем сказал. Язык развязался — то ли от коньяка, то ли от того, что держать больше не было сил. — И что? — тихо спросил Паша. — Что «что»? Правда. Ревную. Всю жизнь на него положил. Детей его нянчил. Под пули лез. А он… Нет, ты не подумай, я не претендую. Но обидно. Понимаешь? — Коля повернулся к нему, и глаза его — красные, воспалённые, как после бессонницы — смотрели отчаянно и прямо. — Я хотел быть для него самым главным. А стал просто… начальником охраны. Который хорошо делал свою работу. — Ты стал для него другом, — тихо сказал Паша. — Единственным, кроме Константина. — Я до сих пор не уверен, что он умеет дружить… Но… Может, ты и прав. — Ну, даже если нет, — вздохнул Паша, устраиваясь у него под боком и уже запуская руку под одежду. — Теперь у тебя есть я. И я всегда твой. Они поцеловались — не торопливо, не жадно, а так, как целуются, когда всё уже сказано и осталось только подтвердить. Коля обхватил Пашу за талию, притянул к себе, и тот поддался, оказался у него на коленях, обвив руками шею. — Коля, — прошептал Паша, отрываясь от его губ, — я хочу тебя. Коля поднял голову. Посмотрел в эти глаза — молодые, влюблённые. И почувствовал, как внутри что-то съëжилось от дурного предчувствия — сегодня он точно не сможет. У него просто не встанет. От усталости. От выпитого. От нервов, в конце концов. Ну, вот и настал тот день, когда Паша не получит свой крепкий трах — а сколько их ещё, таких дней, впереди-то будет?.. — Паш, — сказал он, отводя взгляд. — Сегодня не надо. Я не в форме. — Нет, Коля, не так, — перебил Паша, касаясь его подбородка. Коля снова посмотрел на него. — Не так? — Я хочу… — Паша покраснел — даже в полумраке было видно, как горят его щёки. — Я хочу сегодня по-другому. Если ты не против. Коля смотрел на него, не понимая. — Как — по-другому? — Я хочу… — голос его сорвался в шёпот, — быть сверху. Пожалуйста. Тишина повисла тяжёлая, густая, как смола. Коля чувствовал, как внутри поднимается паника — тупая, иррациональная, звериная. «Сверху» означало не то, к чему он привык. «Сверху» означало — под ним. Отдаться. Довериться. Позволить кому-то войти в себя, распоряжаться своим телом, своей болью, своим… — Я не… — начал он и замолчал. Потому что не знал, что сказать. «Я не могу»? «Я не хочу»? «Я боюсь»? Последнее было правдой, но признаться в ней — даже самому себе — было страшнее, чем согласиться. — Коля, — Паша погладил его по щеке большим пальцем, — ты же знаешь, я не сделаю тебе больно. Я не буду торопиться. Мы просто попробуем. Если не понравится — больше никогда не будем. — А если понравится? — глухо спросил Коля, глядя куда-то мимо него. — Значит, будем иногда. Когда ты сам захочешь. Коля молчал. Паша ждал — не настаивал, не торопил. Только гладил его по щеке, по шее, по ключицам, расстёгивая пуговицу за пуговицей. — Я никогда… — снова начал Коля, — я всю жизнь был сверху. Со всеми. Это… это как дышать. Как командовать. Если я снизу — кто я тогда? — Ты — Коля, — просто ответил Паша. — Мой Коля. Который устал быть на посту двадцать четыре часа в сутки. Который имеет право расслабиться. Который заслужил, чтобы кто-то позаботился о нём. Он поцеловал его — долго, глубоко, и в этом поцелуе было что-то новое: не просьба, а предложение. Не мольба, а приглашение. Коля закрыл глаза — и сдался. — Ладно, — выдохнул он в губы Паше. — Только… медленно. И если я скажу «нет» — сразу… — Сразу, — пообещал Паша, стягивая с него гимнастёрку. *** Они раздевали друг друга не торопясь. Коля позволил — и это было страннее всего. Он позволил снять с себя майку, позволил расстегнуть ремень, позволил стянуть штаны и бельё, не пытаясь перехватить инициативу. Лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как Паша целует его грудь, живот, бёдра — легко, почти невесомо, будто спрашивая разрешения на каждом сантиметре. — Не бойся, — прошептал Паша, поднимаясь к нему лицом. — Я здесь. Я с тобой. Он достал из тумбочки баночку с мазью — ту самую, которую они использовали для него. Коля смотрел, как Паша набирает её на пальцы, и внутри всё сжималось. — Повернись, — попросил Паша. Коля медленно, будто сквозь сопротивление собственного тела, перевернулся на живот. Спрятал лицо в подушку, сжал её в кулаках. Он не молился — он не верил в Бога. Но сейчас он хотел, чтобы кто-то наверху, если он есть, сделал так, чтобы не было слишком больно. Или чтобы он не заплакал. Или чтобы Паша не увидел его лица. — Тш-ш-ш, — Паша гладил его по спине, по пояснице, спускаясь ниже. — Расслабься. Коля пытался. Он правда пытался. Но когда палец, смазанный и холодный, коснулся того места, о котором он никогда не думал, его тело будто превратилось в камень, а в горле застрял хрип. — Ммм? — Паша отстранился. — Больно? — Нет. Холодно, — прошипел Коля, не поднимая лица. — Сейчас, дай минутку… Паша подождал, пока мазь согреется и сама потечëт по пальцам, а тело под ним немного расслабится, затем продолжил. Медленно, осторожно, с остановками, с шёпотом «потерпи», «я почти», «ещё чуть-чуть». Один палец, потом второй. Третьего не понадобилось — Коля был слишком напряжён, чтобы принять больше. Паша работал долго, терпеливо, расширяя, растягивая, давая привыкнуть, и Коля постепенно, вопреки себе, начал чувствовать не только боль, но и что-то ещё. Глухое, тёплое, пульсирующее в такт дыханию. — Ну? — спросил Паша. — Давай, — выдохнул Коля. Паша лёг на него — сверху, обнимая, целуя в затылок, в лопатку, в плечо. И вошёл. Медленно, давая весу своего тела преодолеть последнее сопротивление, позволяя Коле продышать распирающее изнутри давление. Коля замер. Вдохнул — остро, сквозь зубы. Выдохнул — длинно, дрожаще. — Всё? — спросил он сипло. — Всё, — ответил Паша, когда его бедра коснулись напряжённых ягодиц. — И что теперь? — А теперь — слушай себя. Паша начал двигаться — плавно, неглубоко, с паузами. Он не торопился, не наращивал темп, не гнался за разрядкой. Он словно учил Колю новому языку — языку тела, на котором они никогда раньше не говорили. Коля сжимал подушку, кусал губу, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Каждое движение Паши отзывалось во всём теле — волной, которая шла откуда-то из глубины, расходилась по животу, по груди, по кончикам пальцев. Он не знал, что так бывает. Не знал, что можно чувствовать кого-то всей кожей, каждой клеткой, каждым вздохом. Паша двигался внутри него — и Коля вдруг понял, что это не про подчинение. Не про слабость. Это про доверие. Про то, чтобы отдать кому-то своё тело и знать, что с ним ничего не сделают плохого. Про то, чтобы лежать и не контролировать — и это не уничтожает, а освобождает. Как будто с плеч свалилась гора, которую он тащил всю жизнь. Гора приказов, ответственности, мужской гордости, «я должен», «я сильный», «я сверху». Паша ускорился, и Коля, сам не понимая как, подстроился — бёдра его задвигались навстречу, и он услышал свой стон — не сдавленный, не приглушённый, а настоящий, вырывающийся из самой глубины. Паша придерживал его за талию, двигался ритмичнее, глубже, и Коля чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, невозможное, незнакомое. Он никогда не кончал без прикосновений к члену. Никогда. Он думал, что это вообще невозможно — для мужчины, для него, для человека, который всю жизнь был сверху и контролировал процесс до последней секунды. Но сейчас — сейчас он чувствовал, как всё тело наливается тяжестью и жаром, как напряжение собирается где-то внизу живота, как Паша попадает в какую-то точку внутри — и мир взрывается. — Блядь, я… — выдохнул Коля, и это было всё, что он успел сказать. Он кончил — долго, судорожно, не прикасаясь к себе, просто от движения Паши внутри, от его дыхания на затылке, от того, как их тела слиплись от пота. Кончил и почувствовал, как следом кончает Паша — с тихим, сдавленным стоном, утыкаясь лицом ему в плечо. Потом они лежали, тяжело дыша. Паша не вышел — остался внутри, и Коля чувствовал, как тот постепенно мягчеет, как дыхание выравнивается, как сердце перестаёт бешено колотиться. — Ты как? — прошептал Паша ему в затылок. Коля молчал. Дышал в мокрую от собственного пота подушку, чувствуя, как внутри пульсирует — тупо, тепло, напоминая о том, что только что произошло. — Не знаю, — честно ответил Коля. Голос его был чужим — сиплым, растерянным, почти детским. — Я… я никогда так не… это было… — Хорошо? — подсказал Паша. — Хорошо, — согласился Коля. — Но странно. Как будто я… в первый раз вообще. Паша поцеловал его в плечо, осторожно вышел, лёг рядом, притянул к себе. Коля поддался — не сопротивляясь, не делая вид, что сам этого не хотел. Просто позволил себя обнять. — У меня тоже первый, — неожиданно сказал Паша. — В смысле? Ты же не… — Я никогда ни с кем не был, как сейчас. И вообще, Коль, ни с кем, кроме тебя. Коля молчал. В голове было пусто и ясно. И в этой пустоте вдруг пробилось что-то тёплое, большое, похожее на… Благодарность? Удивление? Любовь? — Ну и балбес же ты, Паш. Нашел на всю огромную страну одного-единственного старого мужика, которому отдал свою девственность. — Он вспомнил, как именно сделал это с Пашей в первый раз, и стыдно стало почти до слëз. — А я ещё и силой тебя… Редкостную скотину ты нашёл, одним словом. Тебе теперь меня ебать — не переебать за всё. — Сам ты балбес, Коля, — улыбнулся Паша, утыкаясь ему в шею. — Это не в отместку. А просто. Чтобы тебе хорошо было. — Я не заслужил, чтобы меня аж двумя пальцами готовили, — Коля спрятал лицо в сгибе локтя. — Ты меня просто уничтожаешь своей нежностью. Я не понимаю, как может мне за всё, что я делал в жизни, возвращаться такое счастье? Где же она, эта… мать её. Карма? Справедливость. Паша молчал, задумчиво наматывая на палец курчавые седые волосы на груди Власика. Потом сказал: — Может, это и есть карма… за то, что был всем для своего хозяина. Телохранителем. Нянькой. Другом. Единственным человеком, кто знал про него всё и принимал без каких-либо нюансов. И теперь какая-то высшая сила, если она есть, посмотрела на все твои дела и решила: пусть у Коли будет Паша. Он заслужил немного счастья. Власик хрюкнул, не то от смеха, не то от душащих его слëз. — Ты спи, — сказал ему на ухо Паша. — Не думай ни о чём. У нас теперь всё будет хорошо. — Мне нельзя ни о чём не думать, — глухо ответил Коля. — Мне завтра Сашу надо чем-то занять, пока хозяин будет с Женей говорить. А ничего хорошего не придумывается. — Давай в Новгород съездим. Или в Калинин. На людей посмотрим, развеемся. А то всё лес, да лес. — Давай, — согласился, уже засыпая, Коля. — В Новгород. А то Калинин Сашке и так поперёк горла вместе с училищем… *** Утро следующего дня выдалось под стать вчерашнему — тёплое, золотистое, с лёгким туманом над озером, который обещал к полудню рассеяться без следа. Расстревоженая спозаранку автомобильным рыком, когда Власик затолкал в салон полусонного Сашу и Павла с рюкзаком за плечами, природа снова щебетала птичками и ласкала запахами цветущих трав. Иосиф вышел на крыльцо в лёгкой курточке (утренняя прохлада давала о себе знать) и с палкой. Седые волосы были примяты после сна, и он машинально приглаживал их ладонью, оглядывая сад. Женя ждал внизу у ступенек. В простой рубашке с закатанными рукавами, в брюках от старой суворовской формы и видавших виды ботинках. Стоял, заложив руки за спину, и смотрел на озеро. — Ну что, — сказал Иосиф, спускаясь. — Пойдём. Покажу тебе свои владения. Женя обернулся. В глазах его мелькнуло любопытство пополам с волнением. Когда вчера поздно вечером к ним зашёл Власик и объявил, что дед желает говорить с Женей завтра, наедине, сердце сделало кульбит и до сих пор ещё нервно трепыхалось. Но теперь он ничем себя не выдал, только кивнул и пошёл рядом, чуть позади, подстраивая шаг под неспешный, чуть шаркающий шаг деда. Они пошли по тропинке, обсаженной старыми берёзами. Слева шумел лес, справа открывалась гладь озера Ужи́н — тёмная, глубокая, с торчащими из воды корягами. — Ты позавчера сказал, что хочешь в Грузию, — начал Иосиф, не глядя на него. — Зачем тебе ехать туда, к чужим людям, которые тебя не знают и знать, возможно, не хотят? — Я уже говорил, — ответил Женя. — Хочу понять, откуда я. Кто я. — Достаточно знать, что ты советский человек. Что ты — Джугашвили. — «Джугашвили» это фамилия, а не титул. Просто буквы. А кто был тот человек, который передал мне эту фамилию? Каким он был? — Женя помолчал, потом добавил тише: — Я никогда не знал отца. Мама рассказывала, но это были слова влюблённой женщины, а я хочу увидеть его глазами других. Даже если эти другие — чужие и не хотят меня знать. Иосиф остановился. Посмотрел на озеро, на дальний берег, где в утренней дымке угадывались очертания леса. — Я не тот человек, кто может… много рассказать тебе о твоём отце. Возможно, чужие люди действительно сделают это лучше. Но я могу рассказать тебе о другом Джугашвили. — Иосиф снова пошёл, глядя себе под ноги. — Мой отец был сапожником. Сильно пил. Бил нас с матерью. Потом спился и умер. Мать одна тянула. Все деньги уходили на мою учёбу в семинарии. Любви отцовской я не знал. И вообще не знал, как должен нормальный отец относиться к сыну. Он замолчал, остановился, перевел дух — не от одышки, от тяжести воспоминаний. — Когда у меня появился Яков счастье было недолгим. Первую мою жену Катерину через восемь месяцев после родов тиф унёс. Я остался с младенцем на руках — и понятия не имел, что с ним делать. Я оставил его в Грузии, у родственников Като. А сам уехал. Делал то, что умел лучше всего, — революцию. — Вы приехали за ним, когда он вырос? — спросил Женя. — Я велел отправить его с вещами в Москву, когда ему четырнадцать стало. Думал, наверстаю. А он… — Иосиф усмехнулся горько, — он по-русски не говорил. И смотрел на меня как на чужого. Потому что я и был чужой. Всё его детство прошло без меня. Я не имел права требовать от него любви и послушания только потому, что я — отец. Но я требовал. И он… он сопротивлялся. Всё делал назло. А я думал — ещё успеем, ещё помиримся. А потом… — он запнулся, — потом война, плен, смерть. — Вы думаете, можно было этого избежать? — тихо спросил Женя. — Я думаю, — Иосиф говорил медленно, будто выталкивал каждое слово, — я думаю, он ничего мне… не должен был доказывать. Он был… храбрым офицером. Он попал в плен не потому, что плохо… воевал, а потому, что так… сложилось. И в плену он… вёл себя достойно. Немцы предлагали ему… пойти к ним, а он отказался. В какой-то момент он… отчаялся ждать, что я спасу его, и… — голос его дрогнул, он так и не договорил. Они снова пошли. Молча, несколько минут. Только палка Иосифа постукивала по земле, да где-то вдалеке кричала чайка. — Ваша первая жена, мать Якова, — спросил Женя, когда молчание стало слишком тяжёлым, — вы её любили? — Като? — Иосиф задумался. — Влюблён был — это точно. Она красивая очень была. Но мы прожили вместе… что-то около года. И большую часть этого времени я или в эксах участвовал, или прятался в подполье. Когда она заболела, я не мог быть рядом. И когда она умерла, я почти не горевал. У меня не было времени на горе. Надо было строить… новую жизнь. Новый мир. — А Надежда?.. Иосиф резко остановился. Повернулся к Жене — тяжело, с тем самым взглядом, от которого многие бледнели. Но Женя смотрел прямо, не отводя глаз, и Иосиф понял: внук спрашивает не для того, чтобы причинить боль. Он спрашивает, потому что хочет знать. Потому что для него это не политика, не сплетни, не грязная история. Это — семья. — Извините… — Женя догадался, что его вопрос ударил в старую рану. — Просто моих родителей познакомил кто-то из Аллилуевых, вот я и вспомнил. — Да. Я понял. Надя была… — Иосиф подбирал слова долго, а потом заговорил, снова запинаясь: — Надя была… молодой, горячей. Младше меня на… двадцать лет. Она многое во мне не принимала. И в конце концов… не выдержала. — Он замолчал, сглотнул. — Я остался один. И думал, что так и буду один — до конца. Это был мой… выбор. Моё наказание. Он пошёл вперёд, быстрее обычного, будто хотел убежать от этого разговора. Но Женя догнал, поравнялся. — Вы не женились больше, — сказал он. — Не женился, — подтвердил Иосиф. — Почему? — Не хотел. Сначала потому, что не хотел больше терять. Да и некогда было личным заниматься. А потом… — он замолчал, глядя на озеро. И вдруг сказал, будто выдохнул: — Потом я встретил человека… с которым обрёл то, чего не было с Като и Надей. Спокойствие. Полное взаимопонимание. Того, кто принимает меня не как вождя — а просто как человека. С кем можно молчать часами и чувствовать, что тебя слышат. С кем можно говорить о чём угодно — и знать, что тебя не предадут. С кем я выучился быть… ну, не мягким, нет. Но хотя бы не железным. Хотя бы иногда. Женя молчал. Он не спрашивал, кто этот человек. Он понял. Потому что Саша однажды сказал, что у деда есть дядя Костя — и они как Маркс и Энгельс, не разлей вода. Потому что и сам заметил, как они поправляют друг другу плед, как передают газету, не глядя, как понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, будто связанные на ментальном уровне. — Маршал Рокоссовский, — сказал он тихо. Иосиф посмотрел на него — остро, пристально. Ожидая вопроса, недоумения или хотя бы тени непонимания, что так — неправильно. Но ничего этого не было. — Он вас уважает, — сказал Женя. — И вы его уважаете. Это видно. Иосиф усмехнулся — не горько, а как-то… облегчённо. — Умный ты, — сказал он. — В кого? — В маму, наверное. Она тоже всегда всё понимала про людей. И вас она… она хорошо о вас отзывалась. Когда я спрашивал. — Ольга? — Иосиф поднял бровь. — Да. Она сказала, что вы помогли им с отцом квартирой в Москве. Что вы были против того, чтобы он уходил к той балерине. Что вы… ей сочувствовали. Иосиф остановился. Смотрел сквозь Женю долго, невидящим взглядом. — Твоя мать, — сказал он наконец, — она была единственной девушкой Якова, которая мне понравилась. Правда. Добрая, спокойная, без этих… заскоков, понимаешь? У него первая — поповская дочка, третья — плясунья из кордебалета… А Оля — техник по авиационной части. Как небо и земля. Я выделил им квартиру. Думал, остепенится. А он… — Иосиф махнул рукой, — ветреный был Яша. Мотало его от одного увлечения к другому. И, ты знаешь, я грешным делом пришёл в итоге к мысли, что родители твои из-за меня расстались. Яша всегда принимал в штыки всё, что я одобрял. Как будто это было некое клеймо — если мне нравится, то он сразу терял интерес. — Я не думаю, что отец ушёл к балерине только потому, что вы одобрили маму, — сказал Женя. — Просто так бывает. Люди влюбляются. Потом чувства ослабевают. И интерес продолжать пропадает… Не надо себя винить в том, на что вы не могли повлиять. Они вышли к небольшой бухточке, где из воды торчал гладкий, отполированный ветрами и дождями валун. Иосиф, кряхтя, опустился на него, вытянул ноги. Женя присел рядом, на траву. — Ты на меня не сердишься? — спросил вдруг Иосиф. — За то, что я не искал тебя. Не признавал. Женя помолчал. — Сердился, — признал он. — Когда младше был. Когда видел фотографии других внуков — мне Саша показывал, — которые приезжали к вам на дачу, а меня никто не звал. Мама говорила: «Он занят, у него много дел». А я не верил. Я думал, я плохой. Что вы меня стыдитесь. — Я стыдился не тебя, — глухо сказал Иосиф. — Я стыдился себя. Своего бессилия перед прошлым. Что не мог спасти твоего отца. Что не мог даже попытаться. Я не знал, как смотреть на тебя, не видя в твоих глазах его. Я боялся, что больно будет. И вместе с тем боялся, что больно не будет — потому что тогда я окончательно его похоронил бы. — А теперь? — спросил Женя. — А теперь я вижу тебя, — сказал Иосиф, глядя прямо на него. — Не его. Тебя. И мне… — он запнулся, — мне не больно. И не страшно. Ты хороший парень, Женя. И я хочу, чтобы ты знал: ты мой внук. И ты всегда желанный здесь. Всегда. Понял? Женя кивнул. Сжал губы, чтобы не выдать, как они дрожат. Они сидели на берегу, смотрели на озеро, и Иосиф рассказывал о Грузии — не драмы былых времён, а как цветут сады весной, какие песни поют в его родном Гори, какие добрые и отзывчивые люди там живут. Рассказывал про узкие каменистые улочки, которые в дождь превращаются в горные реки и про самую вкусную еду на свете — свежевыпеченную горячую лепешку, которую надо спрятать под одежду, прежде чем идти на занятия в семинарию, и там, сидя за метровой толщины стенами как в холодном погребе, греться об неё и втихаря отщипывать по кусочку… Чайки кричали где-то вдалеке, солнце поднималось всё выше, и тени от сосен становились короче. — Я поеду в Грузию, — сказал наконец Женя. — Но, пожалуй, я съезжу туда не только за невестой. — А за чем? — За тем, что вы мне рассказали. Чтобы увидеть своими глазами. Чтобы почувствовать и запомнить. — Он помолчал. — И чтобы потом рассказать своим детям, кто они и откуда. Иосиф посмотрел на него — долго, внимательно. — Расскажешь, — сказал он. — И хватит выкать. Ты мой внук, а я твой дед. — Хорошо… дедушка. *** Машина стояла у крыльца, прогретая солнцем, пахнущая бензином и нагретым металлом. Саша уже забрался на заднее сиденье, приоткрыл окно, высунул нос. — Жень, давай быстрее! А то я хочу ещё в город успеть заехать… — Успеешь, — сказал ему сверху Власик, постукивая пальцами по начищенной до блеска крыше машины. — Я водителю сказал, чтобы не очень-то тебя слушал. И не вздумай его по мелочам отвлекать, понял? — Понял, дядь Коль, — на удивление кротко ответил Саша. Вышел Женя с рюкзаком за плечами. Он обернулся к Иосифу, который спустился с веранды и замер в двух шагах, опираясь на палку. — Ну что ж. Хорошей вам дороги. — Спасибо… дедушка, — сказал Женя. Слово далось ему нелегко — слишком новое, слишком непривычное. Но он не пожалел о нём. Иосиф кивнул — коротко, будто козырнул. — Передай матери, — сказал он, — чтобы не волновалась. В Кремлёвке лучшие врачи. Позвонят, скажут, когда. — Передам. — И сам приезжай. Не пропадай. — А я? — вылез из машины Саша и шагнул к деду. — И ты, — буркнул Иосиф. Саша расплылся в улыбке, шагнул к деду, обнял — порывисто, по-мальчишески, не стесняясь. Иосиф крякнул, но не отстранился. Даже руку поднял, положил внуку на затылок — коротко, на секунду. — Учись, — сказал он. — Не позорь фамилию. — А если я в театральное? — Тогда тем более. Режиссёров у нас много, а хороших — по пальцам пересчитать. Саша горячо поцеловал его в щеку, смущенно отстранился, полез в машину. Женя шагнул к деду, замер в нерешительности, а потом по-взрослому протянул руку. Иосиф пожал её — крепко, по-мужски, без сентиментов. Но в глазах его что-то дрогнуло. — Ну, бывай, — сказал он и первым отвернулся к дому. Женя забрался в машину. Дверца хлопнула. Мотор зарычал, завёлся. «Победа» плавно покатилась к воротам. Коля и Константин стояли в стороне, у клумбы. Коля курил, глядя вслед удаляющейся машине, пока она не скрылась за поворотом. — Ну, — сказал он, стряхивая пепел, — спалился я с потрохами. Константин усмехнулся, не поворачивая головы. — Думал, перед детьми случайно, в суматохе. А вышло — перед хозяином. — Коля докурил, придавил окурок ботинком. — Но знаешь… теперь как-то даже легче стало. Будто гирю сбросил. Константин помолчал, глядя на озеро, на сосны, на закрывающиеся ворота. — Это потому, — сказал он наконец, — что нельзя всё время прятаться. Даже если прячешься не от врагов, а от себя. Рано или поздно стены рушатся. И хорошо, если рушатся не на голову. — А у меня, выходит, на голову? — усмехнулся Коля. — А у тебя, — Константин повернулся к нему, и в глазах его не было насмешки, только понимание и мудрость, — у тебя рухнул только забор. А дом остался цел. И даже кто-то внутри остался. Он кивнул в сторону гостевого корпуса, где из окна выглядывал Паша — делал вид, что протирает стекло, а на самом деле ждал Колю. Коля проследил за его взглядом, и Константин увидел, как лицо его потеплело. Не на секунду, не на миг. А так, по-настоящему. — Ладно, — сказал Коля, пряча пачку в карман. — Пойду я. Костя хлопнул его по плечу. — Иди. *** На веранде Иосиф сидел в своём кресле с книгой, но не читал, а смотрел, как Константин с Николаем разошлись в разные стороны, и как Костя теперь поднимается по ступенькам. — Уехали? — спросил он. — Уехали, — ответил Константин, опускаясь в соседнее кресло. Они помолчали, глядя на сад. Потом Иосиф повернулся к Константину, посмотрел долгим, изучающим взглядом, от которого тот внутренне подобрался. — Ты знал, — сказал Иосиф. — Про Женю. Про Колю. Знал всё. И молчал. И каким-то неведомым мне, но очень аккуратным образом, влиял на всё происходящее. — Я просто… — начал Константин. — Не надо оправдываться, — перебил Иосиф, и в голосе его не было привычной колючести. Было что-то другое — удивление пополам с чем-то похожим на благодарность. — Я просто думаю: а если бы не ты? Это ведь началось не сейчас, и не с Женей, а много раньше. Ещё когда моя взбалмошная, непокорная дочь была направлена тобой на путь истинный. Он покачал головой, тихо усмехнулся. — Иосиф… — Я иногда думаю, — перебил Иосиф, глядя куда-то поверх сосен, поверх озера, поверх этого дня, — какой была бы моя жизнь без тебя. Какой бы она стала, если бы тогда, в сороковом… если бы я не признался сам себе, что ты мне нужен… не как военачальник. Константин замер. — Я тогда сделал шаг, — сказал Иосиф. — Сам не зная, не понима, куда иду. И этот шаг привёл меня к тебе. А ты… ты изменил всё. Тихо, незаметно. По чуть-чуть. Как вода камень точит. Ты убедил Сетанку послушаться моей воли. Избавил Ваську от погон. Знал и хранил Колину дурацкую тайну. Свёл меня, в конце концов, с внуком, которого я боялся признать. И это только то, что я знаю. Константин молчал. В горле стоял ком. — Одно решение в прошлом, — сказал Иосиф, — и вся жизнь перевернулась. Я мог бы… я мог бы запретить себе думать о тебе. Не предлагать тебе чины и звания в обмен на… надежду, что однажды это перерастает в нечто большее. Но я сделал шаг. И теперь, глядя на Женю, на Колю, своих детей и на тебя — я понимаю: это лучшее, что я сделал в своей жизни. После победы. Константин протянул руку, накрыл его ладонь, лежащую на подлокотнике. — Ты драматизируешь, — сказал он тихо, и голос его чуть дрогнул. — Я ничего особенного не делал. Просто был рядом и… был собой. — Именно, — ответил Иосиф, сжимая его пальцы. — Поэтому я тебя и люблю. Они помолчали. В саду падали яблоки. Над озером кричали чайки. А где-то в гостевом корпусе Паша наконец перестал тереть и без того чистое стекло и обернулся к вошедшему Коле — и улыбнулся так, будто тот уходил на войну, а вернулся с победой. Коля ничего не сказал. Просто подошёл, встал рядом, положил руку ему на плечо. И они замерли у окна, глядя на озеро, на сосны, на этот странный, вымученный, но такой родной мир, в котором отныне всё было по-другому. И — что самое удивительное — по-хорошему. На веранде Константин откинулся в кресле, чувствуя под ладонью знакомое тепло. Иосиф сидел с закрытыми глазами, поглаживая большим пальцем чужую руку, молчал, но его молчание было не тяжёлым, а спокойным — тем самым, которое они выстраивали годами. — Знаешь, — сказал вдруг Иосиф, не открывая глаз, — у индусов есть такое понятие — карма. — Слышал, — отозвался Константин. — Что посеешь, то и пожнёшь. — Примерно. Только они верят, что это работает не в одной жизни, а в нескольких. Что сегодняшние твои страдания — расплата за то, что натворил в прошлой. А сегодняшняя радость — награда. — И во что ты веришь? — спросил Константин тихо. Иосиф открыл глаза, повернул голову, посмотрел на него. — Тогда, в сороковом, я сделал шаг. Не зная, куда иду. Не зная, правильно ли. Не зная, что из этого выйдет. Я просто… решился. Константин молчал. Сердце его билось ровно, спокойно. — И теперь, — продолжал Иосиф, глядя на сад, на озеро, на небо, которое уже начинало золотеть к закату, — теперь, когда я вижу Женю, который уехал и обещал вернуться. Когда вижу Васю, который бросил пить и ушëл с головой в любимый спорт. Когда смотрю на Сетанку, которая больше не бунтует против меня, а просто… живёт. — Он помолчал. — Я думаю: а может, это и есть карма. Не наказание. А… то, что ты получаешь, когда делаешь что-то правильно. Даже если в тот момент тебе кажется, что ты делаешь ошибку. Константин сжал его руку. — Ты хочешь сказать, что мы с тобой — это… хорошая карма? — Я хочу сказать, — Иосиф усмехнулся — не колко, а как-то по-домашнему, устало и тепло одновременно, — что не знаю, заслужили мы друг друга или нет. Но я рад, что ты есть. И что я тогда не струсил. — Я тоже рад, — ответил Константин и поднес к губам его пальцы, целуя их. — Пойдём погуляем. Пока не стемнело. — Пойдём. Иосиф поднялся, опираясь на палку, и Константин, как всегда, оказался рядом — не навязчиво, не суетливо, а просто. Будто всегда там и был.