Дуло пистолета

Дуло пистолета: Убей меня, если сможешь. Ночной город дышал сыростью и страхом. Чонгук замер в тени кирпичной стены, чувствуя, как униформа липнет к телу от испарины. В руке — табельный пистолет, палец на спусковом крючке. Он выслеживал эту тень две недели. Две гребаные недели понадобились самому опасному беглецу штата, чтобы зайти в тупик. — Конец игры, — прошептал Чонгук, выскальзывая из укрытия. Темный переулок пах мочой и металлом. Чимин стоял у глухой стены, подсвеченный ржавым фонарем. Белая рубашка, разорванная на плече, грязь на скулах и эта улыбка. Всегда эта больная, голодная улыбка. — Офицер Чон, — выдохнул Чимин так, будто встретил любовника после долгой разлуки. — Я уж думал, ты не придешь. — На колени! Руки за голову! — Чонгук направил дуло ему в грудь, но хватка дрогнула, когда Чимин сделал медленный, плавный шаг вперед. Он пах дождем, табаком и чем-то острым, мускусным. Чонгук сглотнул. — Ты слышал меня, Пак?! — Слышу, — Чимин наклонил голову, облизнул разбитую губу и… рассмеялся. Тихий, вибрирующий звук прошелся по позвоночнику Чонгука толпой мурашек. — Знаешь, сколько я о тебе думал, пока сидел в этой вонючей камере? Когда решетка скрежетала, я представлял твое лицо. Чонгук дернул его за локоть, разворачивая, заламывая руку. Чимин не сопротивлялся. Он вообще упал на колени слишком охотно, выгибаясь и постанывая от соприкосновения горячей чужой ладони со своей кожей. — Осторожнее, — мурлыкнул Чимин, закидывая голову назад. — У меня кости хрупкие. Защелкнув наручники на запястьях преступника, Чонгук выдохнул с облегчением. Но внутри пульсировало другое, неправильное чувство. Он смотрел на изгиб чужой шеи и вспоминал досье. Десять трупов. Ограбления. Побег. Почему же сейчас он думает о том, как падает свет в ложбинку между лопаток Пака? — Вставай. Поедешь со мной. Дашь показания в участке. — О, нет, — Чимин поднялся, прижимаясь спиной к груди Чонгука. Его закованные руки мелькнули перед лицом полицейского. — Ты не отвезешь меня в участок. — С чего ты взял? Чимин медленно повернул голову, касаясь губами мочки его уха. — Потому что у тебя стоит, офицер. Чонгук грубо толкнул его вперед, чувствуя, как кровь ударяет в лицо. Он шептал себе, что это ложь, что он профессионал. Но пальцы дрожали, когда он запихивал Чимина в машину. Он не повез его в участок. Чимин знал это. Всю дорогу он сидел смирно, только влажно дышал на стекло и рисовал пальцем в наручниках сердечки на запотевшей поверхности. Квартира Чонгука была маленькой, стерильно чистой. Чимин присвистнул, оглядываясь. — Мило. Я представлял твой дом иначе. Больше… кожи и наручников на стенах. — Заткнись. Чонгук подтолкнул его к кровати. Металлическая спинка гулко звякнула, когда он пристегнул правую руку Чимина к изголовью. Второй наручник он почему-то не стал закреплять. Оставил висеть. Ошибка. Огромная, пульсирующая ошибка. — Я сейчас позвоню капитану, — Чонгук отошел к окну, доставая телефон. — Ты никуда не денешься. Чимин откинулся на подушки, лениво потягиваясь. Свободной левой рукой он провел по собственному животу, задирая грязную рубашку. — Звони, звони. Чонгук набрал номер. В трубке запищали гудки. А в комнате повисло тягучее, горячее молчание. А потом это случилось. Тепло. Чимин вытянул ногу и кончиками пальцев, босой ступней, провел по бедру Чонгука. Через форменные брюки, от колена вверх, к паху. Чонгук вздрогнул так, будто его ударило током. Микрофон выпал из рук. — Какого х… — выдохнул он и резко отсел на кресло, стоящее у стены. — Ты что творишь? Чимин прикусил губу. Его глаза заблестели. Он смотрел на Чонгука — идеального, напряженного, в этой чертовой темно-синей форме, которая обтягивала узкую талию и широкие бедра. — Ничего, — прошептал Чимин. Его дыхание сбилось. Он снова потянулся ногой, теперь выше, касаясь ремня с кобурой. — Просто проверяю, какой ты жесткий. — Прекрати, или я… — голос Чонгука сел. — Что? Пристрелишь меня? — Чимин изогнулся на постели, и Чонгук увидел. Чертовы армейские брюки преступника промокли насквозь на ширинке. Чимину было не скрыть. Стоял. Каменно, болезненно, отчаянно. — О Господи… — Чонгук отвел взгляд, сжимая кулаки. — Мистер Чон, — простонал Чимин. Он откинул голову на подушку, выгибая шею. Его свободная рука сжала простынь до побелевших костяшек. — Помогите… — Что? Нет. Ты псих. — Пожалуйста… — Чимин закрыл глаза. Из его горла вырвался низкий, протяжный стон. Не наигранный. Тот, от которого кровь приливает к низу живота и начинает кружиться голова. — Чон… Чонгук… Каждое движение бедер Чимина на простынях было медленной пыткой. Он терся о матрас, скулил, когда жесткая ткань давила на член. Влажное пятно росло, становясь неприличным. — Прекрати, я сказал! — зарычал Чонгук, вскакивая с кресла. Но он не отвел взгляд. Не смог. Он смотрел, как Пак уничтожает сам себя, как разводит ноги шире, как стонет его имя — имя офицера, который должен его арестовать. — Ты… хочешь этого, — выдохнул Чимин, не открывая глаз. — Я вижу. У тебя в штанах тоже тесно, офицер. — Заткнись! — Чонгук подошел к кровати, нависая над преступником. Его трясло от ярости и влечения. Он схватил Чимина за подбородок, сжимая до боли. — Ты — мусор, Пак. Ты убивал людей. — Я знаю, — выдохнул Чимин горячо в его ладонь. Его язык скользнул по запястью Чонгука, слизывая соленый пот. — Но сейчас я хочу только тебя. Убей меня после. А сейчас… коснись меня. Пожалуйста. Чонгук замер на секунду. Этой секунды хватило. Чимин взглянул на наручник. Ржавый замок, давно сломанный. Он ждал этого момента. Пока полицейский отвлекся, глухо зарычал от напряжения, выворачивая кисть — и металл лязгнул. — Что… — Чонгук обернулся. Поздно. Мир перевернулся. Чимин, гибкий и быстрый как змея, сбил его с ног, повалил на спину, вминает в ворсистый ковер. Чонгук ударился затылком, теряя ориентацию, а когда открыл глаза — сверху был Чимин. Тяжелый, горячий, с бешено бьющимся сердцем, которое Чонгук чувствовал даже через форму. Чимин сидел на его бедрах, раздвинув колени. Его стояк давил на живот Чонгука через ткань. — Прости, — прошептал Чимин с наглой, хищной улыбкой. — Я не люблю, когда меня связывают первым. А теперь… — он медленно расстегнул пуговицу на брюках Чонгука, — кто здесь полицейский? Чонгук дернулся, пытаясь скинуть его. Бесполезно. Чимин весил больше, чем казалось, и каждая мышца его тела была напряжена, как тетива. — Слезь, ублюдок! — хрипло крикнул Чонгук, вцепляясь пальцами в чужое предплечье. Чимин только выгнул бровь и тяжело опустился тазом вниз, проводя своей эрекцией по твердой, пульсирующей эрекции Чонгука, разделенной лишь двумя слоями ткани. — О, Боже… — простонал уже Чонгук. Сам не понял, как этот звук вырвался из груди. — Вот так, — прошептал Чимин прямо в губы. Он скользнул руками под форменную рубашку Чонгука, оглаживая горячую кожу живота, поднимаясь выше, к соскам. — Такой послушный. Такой красивый. Он наклонился и поцеловал скулу Чонгука — влажно, грязно, оставляя след. Зарычал в его ухо, покусывая мочку. Чонгук выгнулся, хватаясь за плечи Чимина, но не отталкивая. Дьявол. Он хотел его. Хотел этого монстра, который убивал. Хотел его рот, его руки, его запах. Пистолет остался лежать на тумбочке. Оружие не нужно. — Ты сдаешься? — прошептал Чимин, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в расширенные зрачки офицера. Чонгук смотрел на него снизу вверх. Растрепанный, с прикушенной губой, с капелькой крови на подбородке (откуда? Он не помнил). — Ты… ты даже не представляешь, как я хотел тебя поймать, — выдохнул Чонгук. — А я тебя — чтобы поймал, — Чимин усмехнулся и стянул с него рубашку одним рывком. Пуговицы разлетелись по паркету. — Восхитительный. Он опустился ниже, оставляя дорожку из укусов и поцелуев на груди Чонгука. Лизнул сосок, заставив того захрипеть и вцепиться в свои волосы, больно дернуть. — Сильнее, — выдохнул Чимин, прижимаясь щекой к его животу и глядя снизу вверх. — Держи меня, офицер. Пока я не кончу от одного твоего вида. Чонгук дернул его на себя, переворачивая. Теперь он был сверху, зажимая запястья Чимина над головой, не обращая внимания на то, что тот снова может освободиться. — Если ты сделаешь мне больно, — прошептал Чонгук дрожащими губами, — я лично прострелю тебе голову. — Обещаю, — Чимин улыбнулся. Впервые искренне. Без злобы. И это было страшнее всего. — Я сделаю тебе только хорошо. А потом можешь меня арестовать. Он потянулся к молнии на форменных брюках Чонгука. Медь звякнула. Ткань поползла вниз. Чонгук замер на секунду, всматриваясь в темные, влажные глаза преступника, который сбежал из тюрьмы, убил охранника и прошел полгорода только для того, чтобы сейчас лежать под ним на дешевом ковре и смотреть с обожанием. — Черт с тобой, Пак, — прохрипел Чонгук и накрыл его рот поцелуем — жестким, соленым от крови и слез, которых не было. Чимин застонал в его рот, выгибаясь дугой, обвивая ногами талию полицейского, вжимаясь так, что темнота в углах комнаты стала мягкой, как бархат. За окнами выла сирена — где-то далеко, не здесь. Не для них. А внутри, между тяжелым дыханием и влажными ударами тел друг о друга, рождалось что-то неправильное, незаконное, нужное. То, за что в участке его уволят, а Пака снова посадят. Но сейчас это не имело значения. Сейчас были только пальцы, вцепляющиеся в спину, хриплые «не останавливайся» и гулкий стук кровати о стену. Потом они устанут. Потом Чонгук снова наденет наручники — на себя? На него? Неважно. А пока — Чимин впивается зубами в его плечо, глухо рыча, и мир схлопывается до одной горячей точки.  --- Они не сразу нашли силы говорить. Чонгук лежал на спине, смотря в побеленный потолок, чувствуя, как грудь тяжело вздымается и опадает. На коже — влажные следы, на губах — привкус меди, а в паху — пульсирующая, почти болезненная нежность. Чимин прижимался щекой к его плечу, обводил узоры на его прессе кончиками пальцев, и это прикосновение жгло сильнее, чем любой каленый металл. — Ты сломал наручник, — глухо сказал Чонгук, не глядя на него. — Дрянные дешевые наручники, — выдохнул Чимин в его кожу. — У полиции вечно нет бюджета на хорошие игрушки. — Это не игрушки, Пак. Чимин поднял голову. Его глаза блестели в полутьме — маслянисто, опасно. Но уголки губ опустились. — А что это было, по-твоему? — спросил он тихо. — Только что? Ты кончил так, будто не трахался годами. Чонгук дернулся, садясь. Простыня сползла, открывая разводы на его бедрах. Чимин проводил взглядом эту картину и прикрыл веки, будто от боли. — Ты в бегах, — заговорил Чонгук жестко, пытаясь вернуть контроль. — За тобой охотится весь отдел. А ты… ты лежишь в постели копа, которого едва знаешь. — Я знаю тебя, — перебил Чимин, тоже садясь. Он подвинулся ближе, так что их колени соприкоснулись. — Твоё досье — сто пятьдесят страниц, Чонгук. Я читал его в камере. Каждую ночь. Знаю, что ты не спишь после смен и пьешь ромашковый чай, потому что кофе разгоняет твой тревожный синдром. Знаю, что ты ненавидишь насилие над беззащитными, хотя сам таскаешь пушку. Знаю, что твоя мать умерла, когда тебе было девять, и ты до сих пор включаешь её любимую песню, когда тебе страшно. Чонгук замер. — Откуда… — Я убил человека, который составлял твою психологическую характеристику, — спокойно сказал Чимин. — Забрал файл. Прочитал четырежды. Потом вырвал страницу с фотографией. Вот она. Он протянул руку к своей разорванной рубашке, валяющейся на полу, и достал из внутреннего кармана смятый, истертый по краям листок. На нём была служебная фотография Чонгука — молодой, серьезный, с неправильно застегнутым воротом. — Ты хранил это? — голос Чонгука сел. — Двести семнадцать дней, — сказал Чимин. — В тюремных штанах, под матрасом. Сосед по камере думал, что я молюсь на распятие. Чонгук протянул руку, взял фотографию, повертел. И медленно, не глядя на Чимина, разорвал пополам. В тишине было слышно, как хрустит бумага. — Зачем? — прошептал Чимин. В его голосе впервые не было игры. Только надлом. — Потому что ты — преступник, — Чонгук поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не позволял им скатиться. — Потому что я должен был застрелить тебя в переулке. Потому что сейчас у меня под ногтями твоя кровь, и я хочу, чтобы ты взял меня снова. Это неправильно. Это всё неправильно. Чимин медленно кивнул. Его челюсть напряглась. Он переместился, сел на край кровати, спиной к Чонгуку, и опустил голову. Позвонки выступили на шее — хрупкие, беззащитные. — Ты прав, — сказал он глухо. — Я — дерьмо. Я убил тех людей, Чонгук. Не в самообороне. Не по ошибке. Я задушил того охранника, потому что он назвал меня грязью. Я… я монстр. Чонгук смотрел на его спину. На шрам над левой лопаткой. На то, как дрожат пальцы Чимина, сжавшие простыню. — Но с тобой, — продолжил Чимин, не оборачиваясь, — я не хочу быть монстром. Я хочу лежать у твоих ног, как собака. Хочу, чтобы ты щипал меня за ухом и говорил, что я хороший. Хотя бы раз. Тишина затянулась. Чонгук сделал движение — медленное, осторожное. Он сдвинулся по кровати, сел прямо за спиной Чимина и прижался грудью к его лопаткам. Обхватил руками за талию. Прижался губами к затылку. — Ты не хороший, — прошептал он в волосы. — Ты — самое ужасное, что случалось в моей жизни. Чимин всхлипнул. Коротко, резко, будто сам от себя этого не ожидал. — Но я не могу тебя отпустить, — закончил Чонгук и сжал объятия так, что затрещали рёбра. Они просидели так несколько минут. Чимин замер, боясь дышать. Потом медленно развернулся, заглядывая в глаза Чонгуку. Его лицо было мокрым, но он не вытирал слёзы. — Я сдамся, — сказал Чимин твёрдо. — Утром. Пойду с тобой в участок. Скажу, что ты меня уговорил. Дадут пожизненное — и ладно. — Не дадут, — горько усмехнулся Чонгук. — Тебя ждёт стул. — Значит, стул, — пожал плечами Чимин. — Но сегодня… сегодня я хочу запомнить, как пахнет твоя шея. Позволишь? Чонгук молча наклонил голову, подставляя шею. Чимин прижался к ней носом, вдохнул, зажмурился. Потом медленно провёл языком по бьющейся жилке. — Сладкий, — прошептал он. — Даже после всего. Даже после пота и спермы. — Чимин… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как вновь тяжелеет низ живота. — Можно? — спросил Чимин, заглядывая ему в глаза. В его взгляде не было хищного блеска. Только затравленная, отчаянная надежда. Чонгук кивнул. И сам потянулся к его губам. Поцелуй начался мягко — как обещание. Чимин гладил его скулы, водил большими пальцами по скулам, ловил каждое движение губ Чонгука, запоминал вкус. Но через минуту нежность выгорела. Чонгук зарычал, вцепился в волосы Чимина, опрокинул его на спину, придавил своим телом к мокрым простыням. — Я ненавижу тебя, — прорычал он, раздвигая чужие ноги коленом. — Ненавижу, как ты стонешь. Как смотришь. Как дышишь. — Докажи, — прошептал Чимин, и в его глазах снова загорелся пожар. Чонгук взял его без подготовки — грубо, сухо, на одном желании. Чимин вскрикнул, выгнулся, впиваясь ногтями в чужую спину, раздирая кожу до крови. — Да, — застонал он, закатывая глаза. — Да-да-да, Чонгук, ещё. Пожалуйста, больно, пожалуйста… Чонгук двигался резко, отрывисто, как зверь. Каждый толчок сопровождался стоном — то его, то Чимина. Комната наполнилась влажными шлепками, скрипом кровати, хриплыми «не останавливайся». Чимин вцепился в его плечи, подтянулся, вжимаясь грудью в грудь, и прошептал в самые губы: — Когда меня казнят, я хочу, чтобы твоё лицо было последним, что я увижу. Чонгук замер на секунду. Потом с рычанием вогнался на всю глубину, кончая с криком, захлебываясь этим криком, падая на Чимина, сжимая его так, будто мог спрятать внутри себя. Чимин кончил следом — беззвучно, дрожа, зарывая лицо в ямку на чужой шее. Они лежали, переплетённые, мокрые, чужеродно-родные. — Ты не сядешь на стул, — прошептал Чонгук спустя вечность. — Что? — Я вытащу тебя. Скажу, что был под прикрытием. Что ты работал на меня. Что все убийства — самооборона. Чимин приподнял голову, глядя в опухшие, красные глаза полицейского. — Ты разрушишь свою карьеру. — Пошла она, — сказал Чонгук и уткнулся носом в его волосы. — Пошла вся моя жизнь. Кроме тебя. Чимин сжал его пальцы. Провёл большим пальцем по костяшкам. Потом поднёс его руку к своим губам и поцеловал средний палец — долго, закрыв глаза. — Тогда нам придётся бежать, — сказал он. — Сегодня. Прямо сейчас. Чонгук посмотрел на пистолет на тумбочке. На форменные брюки, разбросанные по полу. На разорванную фотографию. — Я за руль, — сказал он. — Ты — навигатор. Чимин улыбнулся — впервые по-настоящему светло, без надрыва. — А если погоня? — Отобьёмся, — Чонгук встал, пошатываясь, и подал ему руку. — Ты же у меня особо опасный преступник. Чимин взял его ладонь, позволил поднять себя. Секунду они стояли, глядя друг на друга — голые, поцарапанные, безумные. — Я люблю тебя, офицер Чон, — сказал Чимин так тихо, как говорят проклятия. Чонгук притянул его за затылок, поцеловал в лоб, в переносицу, в уголок губ. — Я тебя поймал, Пак. Теперь ты мой. И сквозь разбитое окно спальни, где осыпалась штукатурка, пробился первый серый утренний свет.  — Они сбежали, так далеко как только могли, и теперь их история будет началом конца.