Дуло пистолета

Три часа утра. Чонгук ведёт машину по пустынному шоссе, сжимая руль так, что костяшки белеют. Чимин сидит рядом, поджав ноги, и смотрит в боковое зеркало — не летят ли за ними синие маячки. — Сверни на заправку, — говорит Чимин хрипло. — Нас там могут ждать. — Нас ждут везде. Мне нужно переодеться и… помыться. От тебя пахнет сексом, офицер. Чонгук усмехается, но сворачивает. Заправка на трассе — крошечная, с круглосуточным магазином и душем для дальнобойщиков. Чонгук паркуется сзади, за контейнерами. — Пять минут, — бросает он, вылезая из машины. Чимин выбирается следом. Ноги дрожат — то ли от усталости, то ли от того, что внутри всё ещё пульсирует после их безумной ночи. Он трётся плечом о плечо Чонгука, когда они идут к душу, и чувствует, как тот напрягается, но не отстраняется. Внутри кабинки тесно на двоих. Чимин включает воду — ледяную, потому что горячей нет. Потом прижимается спиной к груди Чонгука, подставляя лицо под струи. Чонгук молча намыливает тряпку и начинает водить по его лопаткам, медленно, со знанием дела. — Ты дрожишь, — замечает Чонгук. — Вода холодная. — Не поэтому. Чимин закусывает губу. Не оборачивается. — Я ни разу не спал с мужчиной, — тихо говорит он. — До тебя. Чонгук замирает на секунду, потом продолжает водить тряпкой по его пояснице. — Врёшь. — Никогда. Я убивал, грабил, угонял. Но чтобы лечь под кого-то… — Чимин опускает голову, ударяясь лбом о кафель. — Это только ты. — Чимин… — Я боялся, что ты подумаешь, будто я слабак. Но мне было… хорошо. Больно, страшно, но хорошо. Как будто внутри что-то сломалось и встало на место. Чонгук отбрасывает тряпку, разворачивает его за плечи и прижимает к себе — крепко, мокро, холодно. Чимин утыкается носом в его ключицу, чувствует запах дешёвого мыла и пота. — Если выживем, — шепчет Чонгук в макушку, — я буду делать это с тобой каждую ночь. — Обещаешь? — Клянусь своей формой. Чимин смеётся — негромко, надрывно. Потом поднимает голову и целует его. Вкус — мыльный, горьковатый. Но он не хочет другого. Они возвращаются к машине через пять минут, но мокрые волосы успевают замёрзнуть. Чонгук протягивает Чимину свой запасной свитер — чёрный, мягкий, пахнущий домом. Чимин натягивает его через голову и утыкается носом в воротник. — Пахнешь тобой, — говорит он. — Едем. Они выруливают обратно на трассу. Чонгук включает старый приёмник — шипение, отрывки новостей. Вдруг диктор замолкает, и звучит знакомый голос. «…Внимание, розыск. Пак Чимин, особо опасный преступник, предположительно вооружён. При себе может иметь заложника — сотрудника полиции Чон Чонгука. Не приближаться. Считать вооружённым и крайне опасным…» Чимин протягивает руку и выключает радио. — Заложника, — повторяет он. — Это я-то заложник? — Для них — да, — пожимает плечом Чонгук. — А для тебя? Чонгук не отвечает. Он смотрит на дорогу — серую ленту, уходящую в никуда. Потом переводит взгляд на Чимина. Тот сидит, подобрав колени к груди, и грызет ноготь на большом пальце — детская привычка, которую он не смог побороть даже в тюрьме. — Для меня, — медленно говорит Чонгук, — ты — человек, из-за которого я сегодня не надену бронежилет. Чимин замирает. — Это глупо. — Очень. — Меня могут застрелить при задержании. — Могут. — Тогда зачем? Чонгук резко тормозит на обочине. Шины визжат, гравий стучит по днищу. Он поворачивается к Чимину, берёт его за подбородок — крепко, почти больно. — Затем, что если пуля придёт, она пробьёт сначала меня. Я — твой бронежилет, Пак. Понял? У Чимина расширяются зрачки. Он сглатывает — тяжело, шумно. Потом выдыхает: — Ты псих. — Взаимно. Чонгук отпускает его и снова выжимает газ. Машина срывается с места, оставляя за собой облако пыли. Они едут на север. Туда, где начинаются леса и старые заброшенные кордоны. Чонгук когда-то бывал там на выездных учениях. Знает пару деревянных домов, куда не сунется ни один навигатор. Чимин тем временем открывает бардачок и достаёт карту. Старую, мяту, с отмеченными карандашом точками. — У тебя здесь схроны? — удивляется Чонгук. — У меня везде схроны. Я семь лет готовил побег. — И всё ради того, чтобы в итоге сидеть в машине с полицейским? Чимин усмехается, проводит пальцем по карте. — Не просто с полицейским. С тем, чья фотография была под моей подушкой. Чонгук качает головой, но уголок его губ поднимается вверх. Через два часа дорога становится грунтовой. Машина подпрыгивает на ухабах, Чимин вжимается в сиденье, а Чонгук матерится сквозь зубы. Они подъезжают к старому лесничеству — доски заколочены, крыша провалилась, но второй дом, тот, что дальше, стоит крепко. — Здесь, — кивает Чонгук. Они выходят. Тишина — звонкая, первобытная. Даже птицы молчат. Чимин обходит дом, заглядывает внутрь через разбитое окно. Сухо. Печка. Топчан. — Настоящая романтика, — хмыкает он. — Зато никто не найдёт. Чимин поворачивается к нему. В тусклом свете луны Чонгук выглядит измождённым — круги под глазами, растрёпанные волосы, разбитые губы. Самый красивый человек, которого Чимин видел в жизни. — Что теперь? — спрашивает Чимин. Чонгук подходит ближе. Кладёт руки ему на талию — там, где свитер задирается, обнажая полоску кожи. — Теперь, — шепчет он, проводя носом по щеке Чимина, — я научу тебя засыпать без оглядки. Буду держать, пока не перестанешь вздрагивать от каждого шороха. — А ты? — Чимин зарывается пальцами в его волосы. — Кто подержит тебя? Чонгук молчит. Секунду. Другую. Потом утыкается лицом в плечо Чимина, и тот чувствует — плечо становится мокрым. — Никто, — шепчет Чонгук. — Никто никогда. Чимин обхватывает его голову, прижимает крепче. Качает, как ребёнка. И смотрит на тёмный лес, который шевелится ветвями, будто слушает. — Теперь буду я, — говорит он. И они стоят так посреди чужой земли — преступник и полицейский, убийца и спаситель, два осколка, которые нельзя склеить, но можно вжать друг в друга до крови. Чимин заводит его внутрь дома. Укладывает на топчан, накрывает своей курткой. Ложится рядом, лицом к лицу. И долго смотрит, пока Чонгук не закрывает глаза, сдаваясь усталости. — Обещал, — шепчет Чимин в темноту. — Каждую ночь. Он целует его в сомкнутые веки. Потом прижимается всем телом — от груди до колен, — чтобы Чонгук чувствовал: он здесь. Никуда не ушёл. Не уйдёт. Лес шумит за окнами. Но внутри дома, впервые за много лет, кто-то спит спокойно. Время замерло. И только сонные вздохи двоих беглецов отсчитывают секунды до рассвета. Чимин проснулся от того, что рядом никого не было. Топчан хранил тепло чужого тела, вмятина от головы на тонкой подушке ещё не успела расправиться. Он резко сел, оглядываясь — серый утренний свет сочился сквозь запылённые окна, в доме пахло сыростью и старой древесиной. — Чонгук? — позвал он тихо, но ответа не было. Сердце пропустило удар. Чимин спустил ноги с топчана, босыми ступнями коснулся холодного пола и замер — на досках кто-то стоял. Тяжёлые шаги раздались снаружи, у двери. Чимин оглянулся по сторонам в поисках оружия — пусто. Только разбитая кружка на подоконнике. Дверь скрипнула. Чимин сжал кулаки, готовясь броситься. Но вошёл Чонгук. С охапкой хвороста в руках, в одной футболке, промокшей от росы. Волосы слиплись, на щеке — грязь. — Ты чего вскочил? — спросил он, опуская хворост у печки. — Спал бы ещё. — Думал, ты ушёл, — выдохнул Чимин, чувствуя, как отпускает напряжение. — Сдал меня. Чонгук обернулся. Глаза — красные, невыспавшиеся, но в них полыхнуло что-то тёмное, почти злое. — Если бы я хотел тебя сдать, Пак, — сказал он медленно, — ты бы проснулся в наручниках и с кляпом во рту. Не прикидывайся дурой. — Я не прикидываюсь, — Чимин встал, подошёл к нему вплотную, заглядывая в лицо. — Я боюсь. Впервые в жизни по-настоящему боюсь. Не тюрьмы. Не стула. А того, что ты очнёшься и поймёшь: какой же ты идиот, Чон Чонгук. Променял карьеру на убийцу. Чонгук смотрел на него несколько долгих секунд. Потом поднял руку и большим пальцем провёл по скуле Чимина — жёстко, почти грубо. — Уже понял, — сказал он. — Что идиот. Но передумать не могу. — Почему? — Потому что, когда я смотрю на тебя, мир перестаёт быть серым. А я всю жизнь жил в сером. Это как в первый раз увидеть красный цвет. Ты не можешь забыть его. Даже если он цвет крови. Чимин перехватил его руку, прижался губами к ладони, к запястью — там, где бился пульс. — Ты меня доконаешь, — прошептал он. — Своими словами. — Так заткни меня. Чимин послушался — поцеловал его. Жадно, голодно, впиваясь зубами в нижнюю губу, чувствуя вкус утренней горечи и чего-то своего, уже родного. Чонгук зарычал, повалил его на хворост, сухие ветки захрустели под их тяжестью. Чимин раздвинул ноги, обхватывая бёдра Чонгука, притягивая ближе. — С ума сошёл? — выдохнул Чонгук, упираясь локтями по бокам от его головы. — На полу? Холодно же. — Согреешь, — Чимин дёрнул его за футболку, стаскивая через голову. Чонгук не сопротивлялся. Он сам был голоден — до чужой кожи, до стонов, до того, как Чимин выгибается под ним, вжимаясь в рассыпавшиеся ветки. Он спустился поцелуями вниз, оставляя мокрую дорожку на шее, ключицах, груди. Лизнул сосок, заставив Чимина вскрикнуть и вцепиться в его волосы. — Чонгук… — простонал тот, запрокидывая голову. — Пожалуйста. Только не останавливайся. — Не планировал. Чонгук стянул с него свои же штаны — мешковатые, чужие на Чимине, пахнущие домом и почему-то такой тоской, что захотелось выть. Чимин помогал ему, нетерпеливо дёргая бедрами, когда Чонгук замешкался. — Торопыга, — усмехнулся Чонгук, но сам был не лучше — руки дрожали, пальцы скользили по чужой коже, срываясь на грубые ласки. Он вошёл в него медленно, до хруста в собственных пальцах, до того, как Чимин замер, прикусывая губу до крови, до слёз на глазах. — Смотри на меня, — приказал Чонгук, не двигаясь. Чимин открыл глаза — мутные, влажные, но послушные. — Никогда не отводи взгляд, понял? — Чонгук подался вперёд, и Чимин выгнулся, вскрикивая его имя. — Пока я в тебе, ты смотришь только на меня. Чимин кивнул. И смотрел. Каждый толчок — и его зрачки расширялись, каждый стон — и веки вздрагивали, но он не закрывал глаза. Смотрел, как Чонгук кусает губу, как у него вздуваются вены на шее, как на лбу выступает пот, как лицо искажается от удовольствия и боли одновременно. — Я… — выдохнул Чонгук, чувствуя приближение разрядки. — Я сейчас… — В меня, — прохрипел Чимин, сжимаясь вокруг него, впуская глубже, до предела, до спазма. — В меня, Чонгук. Чонгук кончил с глухим рыком, падая на Чимина, вжимая его в твёрдый пол, в хрустящие ветки, в собственное безумие. Чимин кончил следом, беззвучно, только судорожно вздыхая и сжимая его плечи, оставляя красные полосы. Они лежали в куче хвороста, грязные, потные, счастливые и напуганные одновременно. — Если нас сейчас найдут, — прошептал Чимин в чужое плечо, — я умру счастливым. — Не говори так, — Чонгук прижал его крепче. — Никто нас не найдёт. — Откуда знаешь? — Верю. В это поверить было сложно. Но Чимин закрыл глаза и представил, что они — не беглецы. Что за окном — их сад, что печка топится к вечеру, что завтра не нужно бежать дальше. Он представил и почти поверил. А потом снаружи раздался звук. Чонгук мгновенно напрягся, зажимая Чимину рот ладонью. Тот замер, расширенными глазами глядя на дверь. Шаги. Двое. Может, трое. Металлический лязг — оружие. Чонгук медленно, беззвучно сполз с Чимина, потянулся к своим брюкам, где в кармане лежал пистолет. Вытащил, передёрнул затвор, глядя на дверь. Чимин сел, прижимаясь к стене. Взял первое, что попалось под руку — тяжёлую кочергу у печки. — Полиция? — одними губами спросил он. Чонгук отрицательно качнул головой. Выставил вперёд палец с воображаемой буквой «Т». Три человека. Тишина. — Чон Чонгук! — раздалось снаружи. Голос был незнакомым, жёстким, без эмоций. — Бросай оружие и выходи с поднятыми руками. — Это не наши, — прошептал Чонгук, узнавая интонацию. — Частники. Наёмники. — Кто заказал? — Понятия не имею. Но убивать они будут обоих. Чимин посмотрел на пистолет. Потом на Чонгука. — План? Чонгук усмехнулся — криво, нервно, но глаза горели азартом. — Живыми не сдаваться. Он подполз к окну, осторожно выглянул. Трое. В чёрной униформе, с глушителями. Подбираются к дому с трёх сторон. — Чимин, — позвал он шёпотом. — Ты когда-нибудь стрелял из полицейского табельного? — Нет. Но из угнанного когда-то — да. — Хорошо. — Чонгук отстегнул запасную обойму, бросил ему. — Прикрой меня. Я отвлеку слева, ты бей справа. — А если… — Не надо «если». Мы выйдем отсюда. Вместе. Чимин кивнул. Его руки перестали дрожать. Он взял кочергу в левую, пистолет в правую — неуклюже, но цепко. Дверь вздрогнула от первого удара. Чонгук выстрелил через окно, даже не целясь — просто чтобы посеять панику. Пуля пробила дерево где-то рядом с головой наёмника. Тот откатился, выругался. — Не брать живыми! — заорал кто-то. — Валите обоих! Чимин пригнулся, когда в дом влетели первые пули — глухие, жужжащие, выбивающие щепки из стен. Он посмотрел на Чонгука. Тот целился в проём двери, пальцы спокойны, дыхание ровное. Такой красивый в этом безумии. Такой его. — За мной, — сказал Чонгук и выбил ногой заднее окно. Чимин прыгнул следом, не раздумывая. Они бежали через лес, ломая ветки, не оглядываясь, слыша за спиной топот и маты. И когда пуля просвистела в сантиметре от уха Чонгука, Чимин вдруг понял: он готов умереть за этого человека. Не потому что должен. А потому что хочет. Они перепрыгнули ручей, скатились в овраг, забились под корни упавшего дерева. Тяжело дыша, Чонгук прижал его к груди, пряча лицо в его волосах. — Живы, — выдохнул он. — Пока живы. Чимин сжал его пальцы. Посмотрел вверх — между корней был виден клочок неба. — Это ещё не конец, — сказал он. — Я знаю. — Но мы вместе. Чонгук поцеловал его в висок — коротко, отчаянно. — Всегда. Лес затихал. Наёмники потеряли след. Но Чимин знал — ненадолго. И всё равно — рядом с этим человеком он был готов бежать вечность. Они лежали под корнями упавшего дерева, вжимаясь в сырую землю, пока шаги наёмников не стихли в отдалении. Чонгук дышал тяжело, с присвистом — при падении он ударился рёбрами о корягу. Чимин чувствовал, как под его ладонями вздымается чужая грудь, и считал каждый вдох, словно тот мог оказаться последним. — Ушли, — прошептал Чонгук через десять минут. — На север. Там дорога, они проверят трассу. — Откуда знаешь? — Я полицейский, Пак. Четыре года в поле. Учуять след — моя работа. Чимин усмехнулся, хотя губы тряслись. — А моя работа — учуять опасность. И она до сих пор здесь. Нутром чую. Чонгук повернул голову, посмотрел на него. В полумраке под корнями глаза Чимина казались чёрными провалами, но в них горел огонь — тот самый, что заставлял его сбегать из тюрем и влюблять в себя полицейских. — Тогда нам нужно двигаться дальше, — сказал Чонгук. — Есть одно место. Заброшенный бункер в двух километрах отсюда. Я нашёл его на учениях, но никуда не сдал. Решил оставить на чёрный день. — И чёрный день настал. — Ещё какой. Они выбрались из-под корней, отряхиваясь от земли и хвои. Чимин оглядел Чонгука — разбитая губа, футболка порвана на плече, на скуле царапина. Но он всё равно выглядел так, будто сошёл с обложки военного журнала. Чимин почувствовал, как внутри снова разгорается что-то тёплое, совсем не вовремя. — У тебя кровь, — сказал он, касаясь пальцами разбитой губы Чонгука. — Не моя. — Твоя. Чонгук поймал его пальцы, прижался к ним губами — там, где сбита кожа, оставляя влажный след. — Ничего. Бывало и хуже. Они двинулись через лес. Чонгук вёл, Чимин шёл за ним, иногда оглядываясь. Тишина стояла такая плотная, что каждый хруст ветки под ногой казался выстрелом. Чимин сжимал пистолет в кармане куртки, пальцы затекли, но он не разжимал их. — Расскажи что-нибудь, — попросил он шёпотом, чтобы отвлечься. — О чём? — О том утре. Когда ты меня поймал. Что ты думал? Чонгук помолчал, перешагивая через поваленный ствол. — Я думал: «Какой же он красивый для серийного убийцы». Чимин фыркнул. — Серьёзно? — Абсолютно. У тебя тогда волосы отросли, падали на глаза. Ты стоял у стены и улыбался, как чёртов ангел. Я чуть не выстрелил, потому что подумал — это галлюцинация. Не может такой человек быть преступником. — А потом? — Потом ты заговорил, и я понял — может. И ещё какой. Они вышли на небольшую поляну. Чонгук остановился, поднял руку — замри. Чимин замер, прислушиваясь. Ветер нёс запах дыма. Где-то совсем рядом горел костёр. — Обход, — прошептал Чонгук, опускаясь на корточки. — Там двое. Патрулируют периметр. Бункер прямо за ними, но нужно ждать. Чимин присел рядом, касаясь плечом его плеча. — Долго? — Пока не уйдут. Они сели на землю, привалившись спинами к толстой сосне. Чимин чувствовал, как холод пробирается под одежду, как дрожь начинает бить изнутри. Чонгук обнял его, притянул к себе, укутывая в свою куртку — единственное, что осталось из тёплого. — Согреешься, — сказал он. — Ты тоже дрожишь. — Это от адреналина. — Врёшь. — Много ты знаешь. Чимин уткнулся носом в его шею, вдохнул запах — пота, леса, пороха. И почему-то ванили. Чонгук всегда пах ванилью, даже после перестрелки. Чимин хотел спросить откуда, но не стал. Пусть остаётся маленькой тайной. — Чонгук, — позвал он спустя минуту. — М? — Если мы выживем… что тогда? Ты же не сможешь вернуться в участок. Я не смогу выйти на улицу. Нас будут искать всегда. Чонгук молчал долго. Так долго, что Чимин подумал — он уснул или не хочет отвечать. — Тогда, — наконец сказал Чонгук, — мы найдём место, где нет полиции и наёмников. Где есть только лес, река и крыша над головой. И будем жить как обычные люди. — Обычные люди не прячутся всю жизнь. — А мы не будем прятаться. Будем ждать. Ждать, когда всё утихнет. Когда про нас забудут. А потом купим дом с верандой и собакой. Чимин отстранился, заглянул ему в глаза. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — С собакой? — С двумя. Чимин рассмеялся — тихо, сквозь слёзы, которые сами потекли по щекам. Он не плакал с детства. С того момента, как отец впервые ударил его и сказал, что слёзы — для слабаков. Но сейчас он плакал, и это не было слабостью. — Я люблю тебя, — выдохнул Чимин. — Я люблю тебя так, что готов убить каждого, кто попытается тебя забрать. — Знаю, — Чонгук стёр пальцами его слёзы. — Поэтому и бегу с тобой. Потому что никто и никогда меня так не хотел. — Хотел? — Хотел. Желал. Любил. Всё вместе. Они поцеловались — грязно, мокро от слёз, с прикусами и всхлипами. Руки шарили по одежде, сжимая ткань, раздирая кожу. Чонгук прижал Чимина к стволу сосны, вжимаясь бедрами в его бёдра, чувствуя, как тот задирает ногу, обхватывая его талию. — Сейчас? — прошептал Чонгук, тяжело дыша в его губы. — Здесь? Могут вернуться. — Плевать, — Чимин потянул его за пояс, расстёгивая джинсы. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Пока мы живы. Пока дышим. Чонгук не стал спорить. Он развернул Чимина, прижал лицом к шершавой коре, одной рукой придерживая за затылок, другой стягивая штаны с его бёдер. Чимин застонал, когда холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, а следом — чужое, горячее тело прижалось со спины. — Тихо, — прошептал Чонгук, входя в него резко, до крика, который Чимин подавил в собственной ладони. — Не издавай ни звука. Чимин закусил костяшку, чувствуя, как слёзы снова текут по лицу. От боли? От удовольствия? Он не знал. Но внутри разрывалось что-то огромное, всепоглощающее. Чонгук двигался медленно, глубоко, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. — Сильнее, — выдохнул Чимин в ладонь. — Прошу. Чонгук зарычал, вбиваясь в него быстрее, грубее, сжимая его бёдра до синяков. Чимин выгибался, елозил щекой по коре, теряясь в ощущениях. Внизу живота нарастал тугой комок, и он знал — ещё немного, и… — Сейчас, — простонал он, сжимаясь вокруг чужого члена. — Кончаю… — Со мной, — приказал Чонгук, входя последний раз, до спазма, и кончая глубоко внутри, чувствуя, как Чимин вздрагивает и стонет, заливая ствол сосны. Они замерли, тяжело дыша. Чонгук уткнулся лбом в затылок Чимина, не выходя. Чимин дрожал мелкой дрожью, прижимаясь спиной к чужой груди. — Ты меня убьёшь, — прошептал Чимин. — Ещё никого не убил оргазмом, — усмехнулся Чонгук, целуя его в плечо. — Первый раз на всё. Они привели себя в порядок дрожащими руками, стараясь не смотреть на пятна на одежде. Чонгук отряхнул куртку, накинул её на плечи Чимина. — Патруль ушёл, — сказал он, прислушиваясь. — Идём. Бункер рядом. Чимин кивнул, пошёл за ним, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует чужое тепло, как оно растекается по телу, согревая лучше любой печки. Бункер оказался железной дверью в склоне холма, заросшей плющом. Чонгук отодрал лозу, выковырял ржавый замок монтировкой, найденной под ногами, и толкнул дверь. Внутри пахло плесенью и старым железом, но было сухо. — Роскоши не обещаю, — сказал он, пропуская Чимина вперёд. — Мне не нужна роскошь. Мне нужен ты. Чонгук закрыл дверь изнутри, задвинул тяжёлую щеколду. В полной темноте он нащупал руку Чимина, сжал. — Теперь у нас есть немного времени. — Сколько? — Не знаю. Может, час. Может, день. — А потом? Чонгук притянул его к себе, обнял в темноте. — А потом будем решать. Чимин положил голову ему на грудь, слушая ровное сердцебиение. — Спой мне, — попросил он. — Что-нибудь. Тихо. Чонгук помолчал. А потом запел — низко, почти шёпотом. Старую колыбельную, которую пела ему мать. На неизвестном языке, который Чимин не понимал, но который отзывался где-то глубоко внутри, зажигая маленькие лампочки в темноте. Чимин закрыл глаза и улыбнулся. Они были в бункере, в лесу, в бегах, без еды и нормальной одежды. Но впервые в жизни Чимин чувствовал себя дома. А Чонгук всё пел, гладя его по волосам, и где-то наверху, над холмом, занимался новый день. Чимин проснулся от того, что кто-то гладил его по лицу. Теплая ладонь скользила по скуле, по закрытым векам, по губам — осторожно, почти благоговейно. Он не открывал глаза, боясь спугнуть этот момент. Воздух в бункере был спертым, пахло ржавчиной и их собственными телами, но между ними двоими пахло чем-то другим — надеждой. — Ты притворяешься, — тихо сказал Чонгук. — Я знаю. — Откуда? — прошептал Чимин, не размыкая век. — Дыхание сбилось. Чимин улыбнулся, нашарил руку Чонгука, прижался к ней щекой. — Сколько мы спали? — Часов пять. Может, шесть. Я не засекал. Чимин открыл глаза. В темноте бункера он почти ничего не видел, только силуэт Чонгука рядом — тот сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на него. — Ты не спал? — Немного. — Врешь. — Ладно, совсем не спал, — признался Чонгук. — Кто-то должен был следить за дверью. Чимин сел, потянулся, хрустнув шеей. В бункере было холодно, и его дыхание вырывалось маленькими облачками пара. Чонгук накинул на него куртку, хотя сам дрожал в одной футболке. — Ты идиот, — сказал Чимин, закутывая его обратно. — Не смей отдавать последнее тепло. — Я выносливее. — Ты упрямее, это да. Они сидели рядом, плечо к плечу, глядя в темноту. Где-то над ними, на поверхности, наверное, уже начались поиски. Вертолеты, собаки, люди с автоматами. А здесь, внизу, было тихо, как в могиле. — Чонгук, — позвал Чимин. — М? — Расскажи мне о своей матери. Чонгук замер. На секунду Чимин испугался, что переступил черту, но потом Чонгук выдохнул — медленно, протяжно. — Она была учительницей музыки, — начал он. — Играла на виолончели. У нас дома стоял огромный инструмент, он занимал полкомнаты. Я забирался внутрь чехла, когда был маленьким, и прятался там. Она делала вид, что не замечает, и играла гаммы. А я сидел в темноте и слушал, как вибрируют струны прямо над моей головой. Чимин слушал, не перебивая. — Она умерла, когда мне было девять, — продолжил Чонгук. — Рак. Быстро. Три месяца от диагноза до… В последнюю неделю она уже не узнавала меня. Смотрела и спрашивала: «А ты чей мальчик? Такой красивый». Я каждый день приходил в больницу, а она каждый день задавала один и тот же вопрос. — Ты отвечал? — Отвечал. Говорил: «Твой, мама. Я твой». И она улыбалась. А потом снова забывала. Чимин почувствовал, как горло сжалось. Он взял руку Чонгука, переплел пальцы. — Ты поэтому стал полицейским? Чтобы спасать? — Наверное. Чтобы никто больше не терял тех, кого любит. — Иронично, — хмыкнул Чимин. — Ты сбежал с преступником, которого сам ищешь. — Жизнь — штука ироничная, Пак. Они замолчали. Чимин думал о своей матери — он не знал её. Она умерла при родах. Отец винил его в этом и бил, пока Чимин не вырос и не начал бить в ответ. Потом были улица, мелкие кражи, крупные, тюрьма, побег. И вот теперь — бункер, бывший полицейский и чувство, похожее на то, о котором пишут в книгах. — Я никогда никого не любил, — сказал Чимин. — Думал, это слабость. Что любовь — это брешь в броне, куда можно всадить нож. — А теперь? — А теперь я сам бросил броню. Лежу тут, как дурак, и радуюсь, что ты рядом. Чонгук повернулся к нему, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза — даже в темноте он нашел его взгляд. — Ты не дурак, — сказал он. — Ты человек, который впервые позволил себе быть уязвимым. Это не слабость. Это смелость. — Смелость — это идти на пули, — возразил Чимин. — Нет. Пули — это просто адреналин. А признаться в любви, когда тебя могут отшить — вот это смелость. Самая настоящая. Чимин придвинулся ближе, коснулся губами уголка губ Чонгука. — Я тебя не отшиваю, — прошептал он. — И никогда не отошью. Они поцеловались — медленно, так, будто у них впереди вечность. Без спешки, без голода. Просто губы, язык, дыхание — всё смешалось в один тягучий, сладкий момент. Чонгук обхватил лицо Чимина ладонями, гладил большими пальцами скулы, целовал так, будто хотел запомнить вкус навсегда. — Голоден? — спросил Чонгук, отстраняясь. — Умираю с голоду. — У меня в кармане был батончик. Чонгук порылся в куртке и вытащил помятый шоколадный батончик, который купил на заправке ещё вчера — или позавчера? Чимин уже потерял счёт времени. — Делим пополам, — сказал Чимин. — Ты съешь весь. — Нет. — Чимин… — Слушай сюда, офицер Чон, — Чимин взял батончик, разломил ровно посередине, половину сунул в рот Чонгуку. — Ешь. И не спорь. Я не буду смотреть, как ты падаешь в обморок от голода. Мне ещё тебя тащить на себе, если что. Чонгук прожевал, проглотил, потом рассмеялся — тихо, грудью. — Ты невыносим. — Это ты меня таким сделал. Они съели свои половинки, запивая водой из фляги, которую Чонгук предусмотрительно наполнил на лесной речке, пока Чимин спал. Чимин пил последним, чувствуя, как вода стекает по подбородку, и Чонгук следил за этим взглядом — жадным, тёмным. — Что? — спросил Чимин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На то, как ты пьёшь. Как двигаешься. Как дышишь. Ты даже это делаешь красиво. Чимин почувствовал, как щёки заливает жаром. Странно — после всего, что они делали, после стонов, криков, спермы на пальцах, он краснел от простого комплимента. — Заткнись, — буркнул он. — Не заставлю. Чимин толкнул его в плечо, но Чонгук перехватил его руку, дернул на себя, и Чимин упал грудью на него, нос к носу. — Ты опасен, — прошептал Чонгук, глядя в его глаза. — Ты опасен для моего спокойствия. — А ты для моего рассудка. Их губы снова встретились — уже не медленно, а жадно, с голодом, который не могли утолить ни шоколад, ни вода. Чимин обхватил ногами талию Чонгука, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как тот снова твердеет под тканью. — Опять? — выдохнул Чонгук. — До потери пульса, — ответил Чимин. Чонгук перевернул их, укладывая Чимина на спину, на холодный бетон, подкладывая под голову свою куртку. Чимин смотрел на него снизу вверх — растрёпанного, красивого, опасного по-своему, правильного офицера Чона, который сбежал с преступником и, кажется, ни о чём не жалел. — Сними форму, — попросил Чимин. — Что? — Я хочу увидеть тебя. Без всего. Только ты и я. Чонгук стянул футболку, расстегнул ремень, скинул штаны. Чимин смотрел, не отрываясь, на каждый открывающийся кусочек кожи — шрамы на рёбрах, родинки на бёдрах, тёмные соски, которые он так любил кусать. — Раздевайся сам, — сказал Чонгук, ложась на него сверху, прижимая всем весом. Чимин извивался под ним, стаскивая с себя свитер, штаны, бельё. Когда они остались полностью нагими, Чонгук провёл ладонями по его телу — от шеи до паха, вбирая в себя, запоминая каждую линию. — Ты совершенство, — прошептал он. — Я — убийца. — Ты — моё совершенство. Чонгук наклонился, проводя языком по ключицам Чимина, спускаясь ниже, к соскам. Чимин застонал, выгибаясь, вцепляясь в чужие волосы. Чонгук лизал, покусывал, дул на влажную кожу, заставляя Чимина дрожать и молить. — Чонгук, пожалуйста… — Чего ты хочешь? — Тебя. Внутри. — Внутри где? Чимин взглянул на него — дикий, мокрый, с расширенными зрачками. — Внутри везде. Внутри меня. Внутри моего сердца. Внутри каждого воспоминания, которое у меня будет. Чонгук не выдержал. Он вошёл в него без подготовки, влажный от пота и предэякулята, смазывая себя об их общее возбуждение. Чимин вскрикнул — резко, громко, и тут же зажал себе рот рукой, вспоминая, что они в бункере, что сверху могут быть люди. — Не сдерживайся, — прошептал Чонгук, убирая его ладонь. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы они знали — ты мой. Чимин застонал в голос, когда Чонгук начал двигаться — глубоко, размеренно, с каждым толчком задевая что-то внутри, от чего ноги немели. Чимин обхватил его бёдра лодыжками, впуская глубже, насаживаясь навстречу. — Ты так хорошо меня берёшь, — прошептал Чимин, глядя в потолок, чувствуя каждую пульсацию внутри. — Так хорошо… Чонгук зарычал, ускоряясь, вбиваясь в него с такой силой, что бетон под спиной Чимина начал натирать кожу. Но боль была сладкой, такой желанной, такой правильной. — Кончаю, — простонал Чимин через минуту. — О Боже, Чонгук, кончаю… — Давай, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, как его член пульсирует, заливая их животы. — Давай, любимый. «Любимый». Это слово разорвало Чимина изнутри. Он кончил с криком, сгибаясь пополам, впиваясь зубами в плечо Чонгука, оставляя кровавый след. Чонгук кончил следом, содрогаясь всем телом, падая на Чимина, вжимая его в холодный пол. Они лежали, переплетённые, мокрые, грязные, сбитые. — Ты назвал меня любимым, — прошептал Чимин. — А ты вцепился в меня как клещ. Мы квиты. Чимин рассмеялся — тихо, счастливо, подрагивая всем телом. — Чонгук, — позвал он. — М? — Спасибо. За то, что поймал меня тогда. Чонгук приподнял голову, посмотрел на него. — Ты имеешь в виду в переулке? — Нет, — Чимин покачал головой, гладя его по щеке. — Раньше. Ты поймал меня в тот момент, когда я перестал надеяться. Поймал и не отпустил. Чонгук поцеловал его в лоб, долго, нежно. — Теперь не отпущу никогда, — сказал он. Где-то над ними прошелестели вертолётные лопасти. Но в бункере было тихо, тепло и безопасно. Пока что. Стук в дверь бункера раздался внезапно — три коротких, два длинных. Чимин мгновенно проснулся, вскидывая пистолет. Чонгук уже стоял у стены, прижав палец к губам. В темноте его глаза блестели — напряжённые, холодные. — Условный сигнал, — прошептал Чонгук. — Это не наёмники. — Кто тогда? Чонгук не ответил. Он подошёл к двери, замер на секунду, потом отодвинул щеколду. Чимин вскинул оружие, готовый стрелять. Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Короткие чёрные волосы, военная куртка, на поясе — кобура. Лицо жёсткое, но в глазах — что-то тёплое, узнающее. — Чонгук, — сказала она. — Я думала, ты умнее. — Хван, — кивнул Чонгук. — А я думала, ты не найдёшь. — Нашла. Садись, разговор есть. Она вошла внутрь, не спрашивая разрешения. Зажгла маленький фонарик, осветила бункер. Увидела Чимина с пистолетом, перевела взгляд на Чонгука. — И это твой новый партнёр? — спросила она без иронии. — Это тот, за кем я охотился, — ответил Чонгук. — Пак Чимин. — Я знаю, кто это. Вопрос в другом: ты с ним заодно или он твой заложник? — Ни то, ни другое. Женщина — Хван — тяжело вздохнула, села на ржавый ящик, положив руки на колени. — Чонгук, твоя фотография в розыске. Тебя считают похищенным. Отдел поднял всех, кого можно. Но есть и другие — те, кто хочет вас обоих убить. Частный заказ. Большие деньги. — Кто заказчик? — спросил Чимин, не опуская пистолета. — Семья одного из твоих… — она запнулась, подбирая слово, — клиентов. Очень богатая семья. Они решили, что правосудие слишком мягкое. Чонгук повернулся к Чимину, загородил его собой. — Зачем ты пришла, Хван? — Предложить выход. — Какой? Она поднялась, достала из кармана куртки два конверта. Бросила на пол. — В одном — новые документы. Имена, биографии, деньги. В другом — билеты на самолёт. Чартер. Вылетите сегодня ночью с частного аэродрома. Туда, где вас не найдут. — А ты? — спросил Чонгук. — Я ничего не видела. Не знаю. Меня здесь не было. Чимин опустил пистолет. Посмотрел на конверты, потом на Чонгука. — Это ловушка, — сказал он. — Не ловушка, — ответила Хван. — Я обязана Чонгуку жизнью. Пять лет назад он вытащил меня из-под обстрела. Пуля прошла в двух сантиметрах от позвоночника. Если бы не он, я бы сейчас не ходила. Мы квиты. Чонгук подошёл, поднял конверты, заглянул внутрь. — Это твой почерк, — сказал он, разглядывая документы. — Мой. — Спасибо. — Не благодари. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для того парня, который пять лет назад рисковал собой ради напарницы. Тот парень заслужил счастье. Даже если оно выглядит как сбежавший преступник. Чимин шагнул вперёд, встал рядом с Чонгуком. — Почему ты нам помогаешь? — спросил он прямо. Хван посмотрела на него — долго, пристально. Потом сказала: — Потому что я видела твоё дело, Пак. Читала показания. Ты не монстр. Ты человек, которого сломали в детстве и не дали шанса выпрямиться. Я не оправдываю убийства. Но я верю, что у каждого должен быть второй шанс. Чимин опустил глаза. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не благодари. Просто исчезните. Оба. Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась, оглянулась на Чонгука. — И ещё. Твой начальник — Ли. Это он слил твою геолокацию наёмникам. Хотел убрать тебя вместе с Паком, чтобы подчистить концы. Ты слишком много знал о его тёмных делах. Чонгук замер. Лицо побелело. — Ли? — Он брал взятки от тех самых семей, на которых вы охотились. Прикрывал их. А ты был слишком чистым, слишком принципиальным. Ты мешал. Чонгук сжал кулаки. Чимин положил руку ему на плечо, чувствуя, как дрожит чужое тело. — Я убью его, — сказал Чонгук. — Нет, — ответила Хван. — Ты улетишь. И забудешь, кто такой Ли. Потому что если ты вернёшься, они убьют тебя. И не спасут никакие документы. Она вышла. Дверь закрылась. Щеколда заскрежетала, но Чонгук не подошёл к ней. Чимин обнял его со спины, прижался грудью к лопаткам. — Чонгук. — Молчи. — Нет. Не буду молчать. Ты слышал, что она сказала? У нас есть шанс. Настоящий. Не надо прятаться по бункерам, не надо бояться каждого шороха. — А если это ловушка? — Тогда мы умрём вместе. — Чимин развернул его к себе, заглянул в глаза. — Но лучше умереть, пытаясь жить, чем жить, боясь умереть. Поехали. Чонгук смотрел на него. На этого человека, который убивал, грабил, сбегал из тюрем. А теперь стоял перед ним с мокрыми глазами и уговаривал поверить в будущее. — Ты невозможен, — прошептал Чонгук. — Это ты меня таким сделал. Чонгук поцеловал его — коротко, крепко. Потом поднял конверты, сунул во внутренний карман. — Едем. Они выбрались из бункера. Ночь была тёмной, безлунной. Лес шумел, где-то далеко ухала сова. Чонгук вёл Чимина через чащу, туда, где по словам Хван должна была ждать машина. — Как ты ей доверяешь? — спросил Чимин на ходу. — Она единственная, кто не предал меня за десять лет службы. Если она сказала — значит, так и есть. Они вышли на просёлочную дорогу. Там стоял старый внедорожник — тёмный, неприметный. Ключи лежали под передним колесом, как и обещала Хван. Чонгук сел за руль, Чимин рядом. — Ты уверен? — спросил Чимин. Чонгук завёл двигатель, посмотрел на него. — В тебе — уверен. В остальном — разберёмся. Он нажал на газ. Машина рванула с места, вылетая на трассу. Чимин смотрел в окно на убегающий лес. Бункер, схроны, перестрелки — всё оставалось позади. Впереди был аэродром, самолёт, новая жизнь. И Чонгук. Всегда Чонгук. — Спой мне, — попросил Чимин. — Опять? — Опять. Ту колыбельную. Про виолончель. Чонгук усмехнулся, но запел — тихо, под рёв мотора. Чимин закрыл глаза и улыбнулся. Впервые в жизни он бежал не от чего-то, а к кому-то. И это было лучшим побегом в его жизни. Машина летела по ночной трассе, разрезая темноту двумя тонкими лучами фар. Чимин сидел, привалившись к окну, и смотрел на убегающие силуэты деревьев. Чонгук молчал — сосредоточенно вглядывался в дорогу, иногда бросая быстрые взгляды в зеркало заднего вида. — Чонгук, — позвала Чимин через полчаса. — М? — Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Чонгук помолчал. Его пальцы сжали руль, потом расслабились. — Страх, — признался он. — Не за себя. За тебя. И злость. Очень много злости на Ли. Я доверял ему восемь лет. Он был на моей свадьбе. — Ты был женат? — Чимин повернулся к нему, удивлённо подняв бровь. — Нет, на его свадьбе. Я был свидетелем. — А ты сам? Никогда не хотел жениться? Чонгук бросил на него короткий взгляд. — Раньше — нет. Не видел смысла. — А теперь? Чонгук не ответил. Но уголок его губ дёрнулся вверх, и этого было достаточно. Они въехали в небольшой посёлок — несколько домов, закрытые ставни, спящие собаки. Чонгук заглушил мотор за полкилометра до аэродрома, спрятав машину между ангарами. — Дальше пешком, — сказал он. Чимин кивнул, вылез из машины. Ночной воздух был холодным, пахло керосином и сухой травой. Они пошли по краю взлётного поля, держась теней. Вдалеке Чимин увидел небольшой частный самолёт — серебристую стрелу, готовую к взлёту. — Ты знаешь пилота? — спросил он. — Хван сказала, что это её старый друг. Беспроигрышный вариант. — Беспроигрышных вариантов не бывает. — Тогда просто доверься. Они подошли к самолёту. Из кабины вышел мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и спокойными глазами. Он оглядел их, кивнул. — Вы Чон и Пак? — Да, — сказал Чонгук. — Хван предупредила. Идёмте, времени мало. Через час тут будет патруль. Они забрались внутрь. Самолёт оказался небольшим — всего восемь кресел, два пилотских места. Чимин сел у окна, Чонгук рядом. Мужчина закрыл дверь, прошёл в кабину. — Пристегнитесь, — сказал он. — Взлетаем через пять минут. Двигатели загудели. Самолёт задрожал, пополз по взлётной полосе. Чимин смотрел на удаляющуюся землю и чувствовал, как внутри разрастается странное чувство — не страх, не радость. Что-то среднее. Словно он стоял на краю обрыва и знал, что прыжок неизбежен. Чонгук взял его за руку, переплёл пальцы. — Смотри, — сказал он, показывая в окно. Земля уходила вниз, фонари посёлка становились точками, а потом исчезли совсем. Вокруг была только темнота и звёзды — огромные, близкие, почти осязаемые. — Красиво, — выдохнул Чимин. — Ты красивее, — сказал Чонгук, не глядя на него. Чимин повернулся, посмотрел на его профиль — чёткий, словно вырезанный из камня. Скулы, линия челюсти, губы, которые он уже знал лучше собственных. — Чонгук, — позвал он. — М? — Когда мы приземлимся… что будет? Где мы будем жить? Чем заниматься? Я не умею ничего, кроме воровства и побегов. Чонгук наконец посмотрел на него. В его глазах не было сомнений. — Научишься, — сказал он. — Я научу. Жить по-другому. Просыпаться без оглядки. Пить кофе по утрам. Смотреть фильмы. Ссориться из-за грязной посуды. — Мы будем ссориться? — Обязательно. Ты упрямый, я принципиальный. Будет весело. Чимин рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но счастливо. — А если нас найдут? — Не найдут. Хван слишком хорошо заметает следы. К тому же, у нас будет новое имя, новая биография. Никто не знает, кто мы такие. Даже друг друга. — Я буду знать, — Чимин коснулся пальцами его подбородка. — Я всегда буду знать, кто ты. Чонгук поймал его руку, прижался губами к ладони. — Хорошо. Потому что если ты забудешь, я напомню. Каждую ночь. Самолёт набрал высоту и пошёл ровно. Пилот объявил, что можно отстегнуть ремни. Чимин тут же развернулся, закинул ногу на сиденье, усаживаясь лицом к Чонгуку. — Что ты делаешь? — спросил тот. — Хочу на тебя смотреть. Всю дорогу. Каждую секунду. — До полёта шесть часов. — Значит, буду смотреть шесть часов. Чонгук покачал головой, но не отвёл взгляд. Он тоже смотрел — на Чимина, на то, как лунный свет падает на его лицо через маленький иллюминатор, как блестят глаза, как губы чуть приоткрыты. — Ты устал, — заметил Чимин. — Глаза красные. — Я всегда устаю, когда ты рядом. Ты высасываешь из меня все силы. — Плохо? — Лучшее, что было в моей жизни. Чимин потянулся, поцеловал его. Легко, почти невесомо — просто губами коснулся губ. Чонгук ответил — осторожно, будто боялся сломать. — Я хочу тебя, — прошептал Чимин в поцелуе. — Мы в самолёте. — В пустом самолёте. Пилот не видит. — Чимин… — Ты сказал «каждую ночь». Вот и моя ночь. Сейчас. Чонгук оглянулся на кабину — дверь была закрыта. На кресла — они сидели в последнем ряду, в тени. Потом перевёл взгляд на Чимина — тот смотрел на него с вызовом, с голодом, с любовью. — Ты сведёшь меня с ума, — сказал Чонгук. — Уже свела, — ответил Чимин, расстёгивая ширинку на его джинсах. — Руки убери. — Не уберу. Чонгук перехватил его запястья, завёл за голову Чимина, прижимая к спинке кресла. — Ты не слушаешься. — А ты не умеешь приказывать. — Сейчас посмотрим. Чонгук одной рукой держал его руки, другой расстегнул ремень на собственных брюках, потом на брюках Чимина. Чимин выдохнул, когда прохладный воздух коснулся возбуждённой кожи. — Шшш, — прошептал Чонгук ему в губы. — Тише. — Не могу. — Можешь. Кусай меня, если тяжело. Чонгук пристроился между его бёдер, входя медленно, без подготовки — но они были мокрые от пота и желания, скользко, горячо, правильно. Чимин закусил его плечо, заглушая стон. Чонгук двигался плавно, стараясь не раскачивать кресло, но каждое движение отдавалось дрожью в их переплетённых телах. — О Боже, — прошептал Чимин, отпуская плечо. — О Боже, Чонгук, как же хорошо… — Молчи, — выдохнул Чонгук, ускоряясь. — Молчи, или я кончу прямо сейчас. — И кончай. — Нет. Я хочу, чтобы ты первый. Чонгук наклонился, обхватил губами член Чимина, одновременно входя в него снова. Чимин вскрикнул — громко, на весь салон. Чонгук замер, прислушиваясь. Пилот не подал признаков жизни. — Ты громкий, — прошептал Чонгук. — А ты — извращенец, — ответил Чимин, тяжело дыша. Чонгук усмехнулся и продолжил. С каждым движением язык скользил по головке члена Чимина, а член Чонгука входил глубже, задевая что-то внутри, от чего у Чимина темнело в глазах. — Я сейчас, — простонал он через минуту. — Я сейчас, Чонгук, пожалуйста… — Давай, — прошептал Чонгук, сжимая губы вокруг него. Чимин кончил ему в рот, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг чужого члена, и это сжатие добило Чонгука — он кончил следом, без звука, только тихо зарычав в бедро Чимина. Они замерли, тяжело дыша. Чонгук поднял голову, слизнул остатки с губ. Чимин смотрел на него затуманенными глазами. — Ты невыносим, — сказал Чимин. — Взаимно. Чонгук вытащил платок из кармана, вытер их обоих, привёл в порядок. Чимин сидел, обессиленный, привалившись к иллюминатору. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя на звёзды. — Я знаю. — Невыносимый засранец. Чонгук придвинулся, обнял его, укутал своей курткой. — Спи, — сказал он. — До посадки ещё четыре часа. — А ты? — Посмотрю на тебя. Всю дорогу. Каждую секунду. Чимин улыбнулся, закрыл глаза и провалился в глубокий, спокойный сон — без кошмаров, без погонь, без криков. Чонгук смотрел на него. На спокойное лицо, на разметавшиеся волосы, на приоткрытые губы. И думал о том, что, возможно, бог существует. Потому что только бог мог создать такое существо и подсунуть его Чонгуку — бывшему полицейскому, который когда-то верил только в закон. Теперь он верил только в Чимина. Самолёт летел на восток, к восходу. К новой жизни. Самолёт коснулся полосы мягко, почти незаметно. Чимин вздрогнул от толчка, открывая глаза — и первое, что он увидел, был Чонгук. Всё такой же напряжённый, с красными от бессонницы глазами, но смотрел он на Чимина с такой нежностью, что у того заныло в груди. — Прилетели, — сказал Чонгук. — Где мы? — Пока не знаю. Но Хван сказала — безопасное место. Пилот вышел из кабины, протянул им два конверта — поменьше, чем те, что дала Хван. — Здесь адрес, ключи и немного местных денег. Машина стоит у выхода. Хван просила передать: «Не ищите меня. Я найду вас, если понадобится». Чонгук взял конверты, кивнул. — Передайте ей спасибо. — Передам. Теперь выходите. Я должен улететь до рассвета. Они спустились по трапу. Ночь здесь была тёплой, пахло морем и цветами. Чимин огляделся — маленький аэродром, пара ангаров, вдалеке огни какого-то города. — Юг, — сказал Чонгук, вдыхая воздух. — Мы на юге. — Это хорошо или плохо? — Это далеко оттуда, где нас ищут. Они нашли машину — старенький универсал, незаметный, с потёртыми сиденьями и запахом пыли. Чонгук сел за руль, завёл двигатель. Чимин развернул карту, которую вложили в конверт. — Ехать около часа, — сказал он. — Какой-то посёлок у моря. — Звучит как рай. — Ты веришь в рай? Чонгук посмотрел на него, тронул машину с места. — Раньше нет. Сейчас — да. Ты мой рай. Чимин отвернулся к окну, чтобы Чонгук не увидел, как он краснеет. Но Чонгук всё равно заметил — уголок его губ дёрнулся вверх. Они ехали по пустынным ночным дорогам. Иногда попадались деревни — несколько домов, спящие фонари, безлюдные улицы. Чимин смотрел на всё это и чувствовал себя нереально. Словно он умер и попал в другой мир — тихий, спокойный, без сирен и выстрелов. — Чонгук, — позвал он. — М? — А если мне не понравится? — Что именно? — Нормальная жизнь. Если я не смогу. Если захочу снова украсть что-нибудь или сбежать. Чонгук помолчал. Потом сказал: — Тогда мы вместе что-нибудь украдём. И вместе сбежим. Чимин рассмеялся — громко, от души. — Ты полицейский, Чон Чонгук! — Бывший полицейский. Теперь я просто человек, который любит другого человека. И если этот другой человек захочет украсть луну с неба — я помогу ему достать лестницу. Чимин сжал его руку на рычаге переключения передач. — Ты невозможен. — Это ты говорил уже. — Повторю ещё тысячу раз. Дом оказался небольшим — белое здание с синими ставнями, в два этажа, окружённое садом. Чонгук заглушил мотор, вышел, подошёл к калитке. Ключ подошёл. Они вошли во двор — там росли оливковые деревья и какие-то цветы, которых Чимин не знал. — Красиво, — сказал он. — Давай посмотрим внутри. Внутри было чисто, но пусто. Гостиная с камином, кухня с деревянным столом, наверху — спальня с большой кроватью и балконом, выходящим на море. Чимин вышел на балкон, вдохнул солёный воздух. — Слышишь? — спросил он. Чонгук подошёл сзади, обнял, прижался подбородком к его плечу. — Море, — сказал он. — Я никогда не жил у моря. — Теперь будешь. Они стояли так несколько минут, глядя на тёмную гладь, на редкие огоньки кораблей вдали. Чимин чувствовал тепло чужого тела, слышал ровное сердцебиение и понимал — он дома. Не в том доме, где родился, а в том, где его приняли таким, какой он есть. — Чонгук, — сказал он тихо. — М? — Я хочу тебя кое о чём попросить. — Говори. — Научи меня жить. По-настоящему. Я не умею. Я умею выживать, воровать, убегать. Но не умею просыпаться и радоваться новому дню. Не умею планировать будущее. Не умею мечтать. Чонгук развернул его к себе, взял за лицо обеими руками. — Я научу, — сказал он. — Но сначала ты должен кое-что сделать. — Что? — Пообещать мне. Что ты не сдашься. Что бы ни случилось — паника, ночные кошмары, желание всё бросить и сбежать — ты придёшь ко мне. Не прячься. Не уходи в себя. Приходи. Чимин кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Обещаю. — Тогда идём. Первый урок нормальной жизни. — Какой? — Мыться в нормальной ванне. С горячей водой и мылом. А потом спать в нормальной кровати. Всю ночь. Не просыпаясь. Без оружия под подушкой. Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — Это будет лучшая ночь в моей жизни. Они поднялись в ванную. Она была маленькой, с голубой плиткой и старыми трубами, но вода действительно была горячей. Чимин стоял под душем, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит напряжение недель — мышцы расслаблялись, дыхание становилось глубже. Чонгук зашёл следом, встал рядом, начал намыливать его спину. Медленно, тщательно, не пропуская ни сантиметра. — У тебя много шрамов, — заметил он, проводя пальцем по старому рубцу на пояснице. — Десять лет преступной жизни. — Этот — откуда? — Нож. В драке. Я был пьян и полез не в ту компанию. — А этот? Чимин обернулся, посмотрел на него. — Тюремная татуировка, которую я сам же и свёл. Лезвием. Без анестезии. Чонгук прижался губами к тому месту, где когда-то была татуировка. — Больно было? — Очень. — Не делай так больше. — Не буду. Теперь у меня есть ты. Будешь меня бить, если я сделаю что-то глупое? Чонгук шлёпнул его по голой ягодице — звонко, но не больно. — Буду, — сказал он. Чимин рассмеялся, повернулся, прижался к нему мокрым телом. — Ещё, — прошептал он. — Что именно? — Всё. Шлёпай. Целуй. Делай что хочешь. Я твой. Чонгук прижал его к кафельной стене, вжимаясь бёдрами в его бёдра. — Ты мне нравишься таким, — сказал он, глядя в глаза. — Послушным. — Я не послушный. Я просто… хочу тебя. Сильнее, чем когда-либо хотел свободы. — Свобода — это иллюзия. А я — реальность. Чимин потянулся к его губам. Они целовались под струями воды, скользкие, горячие, забывшие обо всём на свете. Чонгук провёл рукой вниз, обхватил его член, начал двигать — медленно, в такт поцелую. Чимин застонал ему в рот, откидывая голову назад. — Только не останавливайся, — прошептал он. — Не собирался. Чонгук ускорился, второй рукой массируя его яички, сжимая, перекатывая. Чимин вцепился в его плечи, чувствуя, как близко разрядка. — Кончаю, — простонал он. — О Господи, Чонгук, кончаю… — Давай, — выдохнул Чонгук, сжимая крепче. Чимин кончил с криком, заливая животы, кафель, воду. Чонгук поймал его, когда ноги подкосились, прижал к себе, давая отдышаться. — С тобой каждый раз как первый, — прошептал Чимин, уткнувшись носом в его шею. — Хорошо? — Лучше. Они вытерлись единственным полотенцем, которое нашли в шкафу, и рухнули на кровать — голые, счастливые, обессиленные. Чимин прижался к Чонгуку, положил голову на его грудь, слушая сердце. — Спой, — попросил он. — Ту же? — Да. Чонгук запел — колыбельную про виолончель, про маму, про дом. Голос его был низким, чуть хриплым после всего, что случилось. Чимин закрыл глаза и чувствовал, как вибрация проходит сквозь него, успокаивая, убаюкивая. — Чонгук, — прошептал он, уже засыпая. — М? — Спасибо, что поймал меня. Чонгук поцеловал его в макушку. — Спасибо, что дался. Они уснули под шум моря, под шелест олив за окном, под мерцание далёких звёзд. И впервые за много лет оба спали без кошмаров. Чимин проснулся от того, что в комнату кто-то светил. Яркий, настойчивый луч пробивался сквозь неплотные шторы, падал на подушку, на спутанные волосы, на голое плечо Чонгука, который всё ещё спал, раскинувшись поперёк кровати. Солнце. Чимин не сразу понял, что это такое. В тюрьме не было утреннего солнца — только бетон и люминесцентные лампы. В побегах тоже — ночь, темнота, тени. А здесь… здесь было светло. Тепло. Живо. Он сел, щурясь, и долго смотрел в окно. Море блестело, как начищенная медь, чайки кричали где-то вдалеке, ветер шевелил занавески. — Ты чего вскочил? — сонный голос Чонгука заставил его вздрогнуть. — Солнце, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Оно всегда такое по утрам. Не привык? — Нет. Чонгук приподнялся на локте, потёр глаза. Взъерошенный, заспанный, с отпечатком подушки на щеке. Чимин посмотрел на него и почувствовал, как внутри разливается что-то большое, горячее, почти болезненное. — Ты какой-то… другой, — сказал он. — Какой? — Настоящий. Чонгук усмехнулся, потянулся и сел рядом, касаясь плечом его плеча. — Я всегда настоящий. Просто раньше тебе приходилось делить меня с формой, погоней и пистолетом. А теперь — только я. Голый и сонный. Разочарован? — Нет, — Чимин покачал головой. — Влюблён. Они сидели так несколько минут, глядя на море. Потом Чонгук встал, натянул джинсы и пошёл на кухню. — Есть чем позавтракать? — Я посмотрю, — Чимин спустился следом, босиком по холодному полу. Холодильник оказался почти пустым — пара яиц, кусок сыра, вчерашний хлеб. Чимин нашёл масло, сковороду и за десять минут соорудил что-то похожее на глазунью. — Ты умеешь готовить? — удивился Чонгук, втягивая носом запах. — Я умею выживать. Готовка — часть выживания. — Теперь это просто готовка. Не надо выживать. Чимин поставил тарелку перед ним, сел напротив. — Это странно. — Что именно? — Сидеть за столом. С тобой. Без наручников. Без страха. — Привыкнешь, — Чонгук отправил в рот кусок яичницы и зажмурился от удовольствия. — Чёрт, как вкусно. Чимин улыбнулся, впервые чувствуя гордость не от удачного ограбления, а от того, что смог сделать приятно любимому человеку. После завтрака они вышли во двор. Сад оказался больше, чем казалось ночью — оливковые деревья, кусты роз, старая скамейка под апельсиновым деревом. Чимин подошёл к дереву, сорвал плод, понюхал. — Настоящий? — спросил он. — Настоящий, — Чонгук взял апельсин, очистил, разделил на дольки, протянул половину Чимину. Они ели апельсины, стоя под деревом, сок тёк по пальцам, солнце грело макушки. Чимин чувствовал себя ребёнком — впервые за тридцать лет жизни он чувствовал себя ребёнком. — Чонгук, — сказал он, облизывая пальцы. — М? — А что мы будем делать? Я имею в виду — каждый день. Чем заниматься? Чонгук задумался, оглядывая сад. — Для начала — привести это место в порядок. Сад запущен, дом требует ремонта. Потом… не знаю. Может, откроем маленькое кафе. Или ремесленную мастерскую. — Ты умеешь делать что-то руками? — Умею. Столярничал в молодости. А ты? — Я умею взламывать замки и стрелять. Не думаю, что это пригодится в мирной жизни. Чонгук подошёл, обнял со спины. — Научимся чему-то новому. Вместе. Чимин откинул голову ему на плечо, закрыл глаза. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Поэтому нам нужно беречь это. Каждый день. Они проходили по саду, обсуждая, что где посадить, где починить забор, где покрасить ставни. Чимин слушал и кивал, хотя половина слов была ему незнакома. Но ему нравилось — нравилось планировать, нравилось думать о завтрашнем дне, нравилось быть частью чего-то, что не рушится через минуту. Ближе к обеду Чонгук нашёл в гараже старый велосипед. Накачал колёса, смазал цепь. — Поехали в город? Нужно купить продукты и вещи. — А если нас узнают? — Мы за тысячу километров от того места. И выглядим иначе. Без формы, без крови, без оружия. Чимин посмотрел на себя — старые джинсы, футболка Чонгука, сандалии, найденные в шкафу. Он не узнавал себя. — Поехали, — сказал он. Город оказался маленьким курортным местечком — белые домики, узкие улочки, пристань с лодками. Люди улыбались, никто не оглядывался на них, никто не вглядывался в лица. Чимин шёл по набережной, держа Чонгука за руку, и чувствовал, как страх понемногу отпускает. — Смотри, — Чонгук указал на маленькую лавку с вывеской «Handmade». — Может, зайдём? Внутри пахло деревом и смолой. Хозяин — пожилой мужчина с мозолистыми руками — строгал какую-то фигурку. Увидев их, улыбнулся. — Туристы? — Почти, — ответил Чонгук. — Мы недавно переехали. Дом у моря, старый, зелёные ставни. — А, знаю такой. Добро пожаловать. Я Чен, местный столяр. Если что нужно — обращайтесь. Чимин рассматривал поделки — птицы, кораблики, шкатулки. Взял в руки маленькую сову, повертел. — Нравится? — спросил Чонгук. — Мило. — Возьмите, — сказал хозяин. — Подарок новым соседям. Чимин хотел отказаться, но Чонгук уже забрал сову и сунул в карман. — Спасибо, — сказал он. — Мы ещё зайдём. Они вышли, прошли к причалу. Сели на скамейку, глядя на воду. — Странные люди, — сказал Чимин. — Добрые. — Таких больше, чем кажется. Просто мы раньше видели только темных. Чимин сжал его руку. — Как думаешь, у нас получится? — спросил он. — Построить жизнь здесь. Быть нормальными. Чонгук повернулся к нему, взял за подбородок. — Не нормальными. Счастливыми. Нормальные скучные. А мы будем счастливыми. Они сидели у моря, ели мороженое, купленное в ларьке, и смотрели на закат. Чимин думал о том, что ещё месяц назад он был в тюрьме. Неделю назад — в перестрелке. А сейчас — здесь. С Чонгуком. С апельсиновым деревом. С дурацкой деревянной совой в кармане. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я, кажется, начинаю верить. Что всё будет хорошо. Чонгук поцеловал его в висок — нежно, осторожно. — Всё будет хорошо, — повторил он. Они вернулись домой, когда стемнело. Чимин открыл дверь, первым вошёл в гостиную — и замер. На столе лежал конверт. Белый, без подписи. Тот самый, из бункера — или другой, похожий. Чимин не знал. Но сердце ухнуло вниз. — Чонгук, — позвал он тихо. Чонгук подошёл, посмотрел, выругался сквозь зубы. — Как они нас нашли? — Не знаю. Но это значит, что мы не в безопасности. Чонгук взял конверт, вскрыл. Внутри был листок бумаги и маленький ключ. На листке — одна фраза: «Вы думали, что сбежали? Игра только начинается. Ждите звонка». Чимин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он посмотрел на Чонгука — тот стоял, сжимая листок, и лицо его было каменным. — Что будем делать? — спросил Чимин. Чонгук поднял на него глаза. В них снова был тот стальной блеск — офицерский, опасный. — Будем играть, — сказал он. — И выиграем. Чимин кивнул, чувствуя, как внутри просыпается что-то знакомое — зверь, который спал последние дни. Теперь зверь проснулся. И он был голоден. Чимин не спал всю ночь. Он сидел на кухне, кружку с остывшим чаем сжимал в ладонях и смотрел на конверт, который они положили на середину стола. Чонгук ходил по комнате — туда-сюда, взад-вперёд, как зверь в клетке. Тишина давила, и каждый скрип половиц казался предупреждением. — Прекрати, — сказал Чимин под утро. — Сядь. Дыши. Мы ничего не решим, если ты изотрёшь пол. Чонгук остановился, уставился на него. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. — Как ты можешь быть таким спокойным? — Я не спокоен, — Чимин поставил кружку, встал, подошёл к нему вплотную. — Я в бешенстве. Я боюсь. Я хочу разорвать того, кто посмел испортить наше первое утро. Но я не бегаю по комнате, потому что это не помогает. Чонгук выдохнул, провёл рукой по лицу. — Прости. Ты прав. — Садись. Они сели за стол друг напротив друга. Конверт лежал между ними, как живое напоминание о том, что прошлое не отпускает. — Кто мог нас найти? — спросил Чимин. — Хван сказала, что замела следы. — Либо Хван нас предала, — Чонгук перебирал варианты, голос стал жёстче, собраннее, — либо у Ли есть ресурсы, о которых мы не знаем. Частные спутники, знакомства в других странах. Он был не просто продажным копом, он был… связан. — С кем? — С мафией. С теми самыми семьями, которые заказывали убийства. Он был их человеком в полиции. А когда я начал копать слишком глубоко — решил избавиться. Чимин сжал кулаки. — Значит, мы не просто беглецы. Мы — угроза для его империи. — Именно. И он не успокоится, пока мы не умрём. Тишина. Чимин смотрел в окно на начинающийся рассвет. Море было спокойным, чайки кружили над водой. Такой мирный, такой обманчивый вид. — Тогда мы не будем ждать, — сказал Чимин. — Ударим первыми. Чонгук поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом. — Ты предлагаешь вернуться? — Я предлагаю закончить это. Раз и навсегда. — Как? Чимин взял ключ из конверта, повертел в пальцах. — Зачем нам ключ? К чему он? Это не просто запугивание. Это приглашение. Нас хотят видеть. Где-то. И мы поедем. — В ловушку. — Чтобы разрушить её изнутри. Чонгук скрестил руки на груди. — Ты — гениальный идиот, Пак Чимин. — Спасибо, офицер Чон. Зазвонил телефон. Не их — тот, что лежал в конверте вместе с ключом. Дешёвый кнопочный аппарат, без определителя номера. Он дребезжал на столе, заставляя стены вибрировать. Чимин и Чонгук переглянулись. Чонгук потянулся к трубке, но Чимин опередил, нажал на кнопку ответа и включил громкую связь. — Слушаю, — сказал он. На том конце зашуршало, потом раздался голос — низкий, спокойный, до отвращения вежливый. — Пак Чимин. Я думал, ты будешь выглядеть иначе. — Кто это? — спросил Чонгук, вклиниваясь. — А, офицер Чон. Тоже здесь. Прекрасно. Двое зайцев одним выстрелом. — Я спросил: кто это? — голос Чонгука стал ледяным. — Человек, который даст вам выбор. Или вы приходите по адресу, который я вам пришлю, и мы цивилизованно всё обсуждаем. Или я прихожу к вам. С артиллерией. И тогда ваш домик у моря станет братской могилой. Чимин чувствовал, как кровь стучит в висках. — Что ты хочешь? — спросил он. — Правду. И кое-что, что вы унесли с собой. Не вы, лично, Пак. Ваш друг. Он знает, о чём я. Трубка замолчала. Чонгук побелел. Он медленно опустил руки на стол, сжимая край. — Флешка, — сказал он. — Чёртова флешка. — Какая флешка? — Чимин смотрел на него, не понимая. — У Ли был тайный архив. Все его сделки, переводы, имена заказчиков, даты убийств. Я скопировал это за месяц до того, как меня отстранили. Думал, что пригодится. Держал в тайнике. — Ты забрал её с собой? — Я забрал её, когда понял, что за мной следят. Сунул в подкладку куртки. И забыл. А куртка… — Чонгук поднял глаза, полные ужаса, — куртка осталась в бункере. Чимин закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Значит, у Ли теперь есть архив. — Или у тех, кто нашёл бункер. — Чонгук встал, сжал кулаки. — Я идиот. Какой же я идиот. — Нет, — Чимин тоже встал, положил руки ему на плечи. — Ты человек. Который хотел спасти правосудие. Но теперь правосудие не нужно. Нужна победа. — Как мы победим? Без доказательств? — Доказательства можно найти снова. Ли не дурак, он не хранил всё в одном месте. Если у него была флешка, значит, есть и копии. Где-то. У него самого. В доме. В офисе. Нам нужно просто… — Просто? — перебил Чонгук. — Просто проникнуть в логово мафиозного полицейского, который нас же и разыскивает? Чимин усмехнулся. И в этой усмешке было что-то от того самого Пака Чимина, который когда-то сбежал из тюрьмы, улыбаясь в камеры наблюдения. — Ты забываешь, Чонгук. Я — вор. Проникнуть в логово — это моя работа. Чонгук смотрел на него долгую минуту. Потом вдруг рассмеялся — облегчённо, почти истерично. — Ты сведёшь меня в могилу, Пак. — Но не сегодня. Сегодня мы пойдём по адресу. Посмотрим, что им нужно. Сыграем роль. — А если это западня? — Тогда будем импровизировать. Чонгук вздохнул, подошёл, прижал Чимина к себе. — Знаешь, я думал, что после побега жизнь станет проще. — Ты ошибался, — Чимин уткнулся носом в его шею. — Кажется, да. Но я не жалею. — Я тоже. Они стояли, обнявшись, в доме у моря, который всего несколько часов назад казался им раем. Теперь он стал крепостью. А они — солдатами. Через час они собрались. Чонгук надел тёмную куртку, под которой прятал пистолет — единственное оружие, которое у них было. Чимин взял нож — маленький, острый, он всегда носил его в голенище. — Ты уверен? — спросил Чонгук перед выходом. — Ни в чём не уверен. Но выбора нет. Они сели в машину. Адрес был отправлен сообщением — какой-то склад в портовом районе. Чимин вёл, Чонгук смотрел на дорогу, пальцем отбивая дробь по колену. — Чонгук, — сказал Чимин, не отрывая глаз от дороги. — М? — Если что-то пойдёт не так… я хочу, чтобы ты знал. Ты — лучшее, что случалось со мной. Даже это. Даже погони. Даже страх. Я ни секунды не жалею. — Не говори как в последний раз. — Говорю как в первый. В первый раз, когда я чувствую себя живым. Чонгук протянул руку, сжал его пальцы на рычаге передач. — Тогда выживем оба. Чтобы было много первых разов. Они въехали в портовый район. Грузовые контейнеры, ржавые краны, запах рыбы и мазута. Склад был в самом конце — большое ангарное помещение с выбитыми окнами. — Приехали, — сказал Чимин, глуша мотор. Они вышли. Тишина. Только ветер гулял между контейнерами, завывая в щелях. — Чую подвох, — прошептал Чонгук. — Я тоже. Но назад дороги нет. Они подошли к двери. Та была приоткрыта. Чимин толкнул её — она заскрипела, открывая тёмную утробу склада. — Заходите, не стесняйтесь, — раздался голос из темноты. Тот самый, по телефону. Чимин шагнул внутрь. Чонгук — за ним, держа руку на кобуре. Внутри горела одна тусклая лампа, подвешенная к потолку. В её свете Чимин увидел человека — средних лет, в дорогом костюме, сидящего на раскладном стуле. Рядом с ним — двое здоровенных охранников с автоматами. — Присаживайтесь, — мужчина указал на два пустых стула напротив. — Поговорим. Чимин сел. Чонгук остался стоять. — Я сказал: садись, офицер, — голос мужчины стал жёстче. — Сначала скажи, кто ты, — ответил Чонгук. Мужчина усмехнулся, достал из кармана сигару, закурил. — Моё имя Ким Тэхён. Я — адвокат. И я работаю на тех, кого вы так старательно пытались посадить. Но сейчас я здесь не как враг. Как посредник. — Посредник? — переспросил Чимин. — Да. Мои клиенты устали от войны. Они хотят заключить сделку. Чонгук медленно опустился на стул. — Какую сделку? — Вы отдаёте флешку. Полную, без копий. Мы даём вам новые документы, дом в другой стране и гарантию, что вас никогда не найдут. Ни Ли, ни полиция, ни мои клиенты. — А если мы откажемся? Ким Тэхён выпустил клуб дыма в потолок. — Тогда вас убьют. Прямо здесь. И закопают в бетон. Никто не найдёт даже костей. Чимин посмотрел на Чонгука. Тот сидел, не двигаясь, но Чимин видел — он просчитывает варианты. Расстояние до охранников. Количество патронов. Шансы. — У нас нет флешки, — сказал Чонгук. — Лжёшь. — Не лгу. Она осталась в бункере. Мы не знаем, у кого она. Ким Тэхён наклонился вперёд, щурясь. — Тогда вы бесполезны. А бесполезных свидетелей я не оставляю. Он сделал знак охранникам. Те подняли автоматы. Чимин рванулся. Он перекатился под стол, выхватывая нож, и полоснул по ногам ближайшего охранника. Тот заорал, падая. Второй выстрелил, но пуля ушла в потолок — Чонгук сбил его с ног, выбивая автомат. — Бежим! — крикнул Чимин, хватая Чонгука за руку. Они вылетели наружу. Сзади раздались выстрелы, пули свистели над ушами, выбивая искры из контейнеров. — Машина! — заорал Чонгук. Чимин уже заводил двигатель, когда Чонгук запрыгнул на пассажирское сиденье. — Держись! Машина рванула с места, вылетая на трассу. Чимин давил на газ, пока стрелка спидометра не замерла на пределе. — Живы? — спросил он, не оборачиваясь. — Вроде да, — ответил Чонгук, тяжело дыша. — Я сказал тебе, что люблю? — Только раз. Сегодня утром. — Тогда слушай ещё. Я люблю тебя. И я не дам тебя убить. Даже если придётся убить самому. Чонгук положил руку ему на бедро, сжал. — Поехали домой. Там решим. Машина неслась по ночной трассе, оставляя позади порт, адвоката, охранников и все вопросы, на которые у них пока не было ответов. Но впереди, за поворотом, уже виднелись оливковые деревья и море. Их дом. Их крепость. Их надежда. Они влетели в дом, заперли все двери, задвинули шторы. Чимин прислонился спиной к стене в прихожей и сполз на пол — ноги подкосились от прилива адреналина. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша, сжимая пистолет. — Ты ранен? — спросил он, опускаясь на корточки. — Нет. А ты? — Пуля мимо. Сантиметром выше — и всё. Чимин протянул руку, коснулся его щеки — горячей, влажной от пота. — Мы психопаты, — сказал он. — Нас чуть не убили, а я хочу тебя поцеловать. — Поцелуй, — ответил Чонгук, приближаясь. Их губы встретились — жёстко, отчаянно, с привкусом пороха и крови. Чимин вцепился в его куртку, притягивая ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Чонгук ответил тем же — его руки шарили по телу Чимина, проверяя, целы ли рёбра, нет ли ран, но каждое прикосновение было больше чем проверкой. Это была мольба. «Ты жив. Ты здесь. Ты мой». — В спальню, — прошептал Чимин, отрываясь от его губ. — Сейчас же. Они не пошли — они побежали. По лестнице, сбивая углы, сталкиваясь плечами. Чимин первым влетел в комнату, развернулся, схватил Чонгука за пояс и притянул к себе. — Раздевай меня, — сказал он. — Сам. — Нет. Я хочу, чтобы ты. Хочу чувствовать твои руки. Каждый раз, когда ты снимаешь с меня одежду, я чувствую себя… спасённым. Чонгук смотрел на него секунду, потом опустил взгляд и начал расстёгивать пуговицы на его рубашке — медленно, почти благоговейно. Одна пуговица, вторая. Ткань разошлась, открывая грудь, ключицы, шрамы. Чонгук коснулся губами каждого рубца — нежно, будто извиняясь за то, что не уберёг. — Я должен был защитить тебя, — прошептал он, целуя старый след от ножа на ребре. — Должен был предвидеть. — Ты не экстрасенс, — Чимин запустил пальцы в его волосы, сжал, потянул. — Ты человек. — Я люблю тебя. — Знаю. Чонгук стянул с него рубашку, потом джинсы, потом бельё. Чимин стоял перед ним голый, не прячась, не стыдясь — впервые в жизни он не хотел прикрывать своё тело. Потому что Чонгук смотрел на него так, будто он был произведением искусства. — Теперь ты, — сказал Чимин. Чонгук разделся сам — быстро, почти грубо. Чимин смотрел, как открывается его тело — широкие плечи, узкие бёдра, тёмные соски, которые он так любил покусывать. И член — уже твёрдый, пульсирующий, ждущий. — Ложись, — приказал Чонгук. Чимин лёг на спину, раскинул руки и ноги — распятый, открытый, готовый. Чонгук навис над ним, опираясь на локти, глядя в глаза. — Ты доверяешь мне? — спросил он. — Всё. — Тогда не двигайся. Что бы я ни делал. Чонгук начал сверху. Он целовал его лицо — лоб, веки, переносицу, уголки губ. Потом спустился к шее, покусывая, оставляя влажные следы. Чимин дрожал, сжимал простыни, но не двигался — только тихо стонал, когда зубы сменялись языком, а язык — горячим дыханием. Чонгук дошёл до сосков — лизнул один, потом другой. Чимин выгнулся, вскрикнув. — Тише, — прошептал Чонгук, сжимая его бёдра, прижимая к кровати. — Я ещё не закончил. Он спустился ниже — живот, пупок, дорожка волос внизу. Чимин чувствовал каждое прикосновение как удар тока. Когда язык Чонгука коснулся головки его члена, он застонал в голос — громко, отчаянно. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, Чонгук… — Что? — Чонгук поднял голову, глядя на него из-под ресниц. — Что ты хочешь? — Тебя. Внутри. — Скажи это нормально. — Трахни меня. Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыл, кто я. Чонгук усмехнулся — низко, хрипло. Потом схватил с тумбочки смазку, которую нашёл в аптечке ещё в первый день, щедро нанёс на пальцы и вошёл в Чимина — сначала один, потом два. Чимин выгибался под ним, вскрикивая с каждым движением. — Ещё, — просил он. — Добавь ещё. Третий палец вошёл с трудом, но Чимин только зарычал, подмахивая бёдрами. — Достаточно, — сказал Чонгук, убирая пальцы. — Я больше не могу ждать. Он вошёл резко, одним толчком. Чимин закричал — не от боли, от того, что внутри разорвалось что-то, что было сжато годами. Чонгук замер, давая привыкнуть, потом начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок сопровождался стоном то одного, то другого. — Смотри на меня, — приказал Чонгук, и Чимин послушался — открыл глаза, мокрые, безумные, любящие. — Ты — моё всё, — прошептал Чонгук, ускоряясь. — Ты — мой побег. Моя тюрьма. Мой приговор. Моё помилование. Чимин плакал. Слёзы текли по вискам в волосы, но он не вытирал их — они были частью этого, частью их, частью того, что происходило между ними. — Сильнее, — попросил он. Чонгук вбивался в него с такой силой, что кровать стукалась о стену. Чимин обхватил его ногами, впуская глубже, до предела, до точки, где мир исчезает и остаются только они двое. — Я сейчас, — простонал Чонгук. — В меня. Кончи в меня. Чонгук кончил с криком — его имя, Чимин, только Чимин. И Чимин кончил следом, заливая их животы, чувствуя, как пульсирует внутри чужой член, как тепло разливается по телу, успокаивая, усыпляя. Они упали на кровать, переплетённые, мокрые, сбитые. — Если завтра мы умрём, — прошептал Чимин, касаясь губами плеча Чонгука, — это стоило того. — Не умрём, — ответил Чонгук, прижимая его крепче. — Я не дам. Они лежали в темноте, слушая море. Где-то далеко выла сирена, но здесь, в этой комнате, была только тишина и два сердца, бьющихся в унисон. Чимин думал о том, что ещё неделю назад он был готов умереть. А теперь — нет. Теперь он хотел жить. Ради Чонгука. Ради апельсинового дерева. Ради деревянной совы на подоконнике. — Чонгук, — позвал он. — М? — Я хочу, чтобы у нас была свадьба. Чонгук замер. Потом медленно повернул голову, посмотрел на него. — Что? — Свадьба. Белый костюм. Кольца. Цветы. Чтобы все знали: ты — мой. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. Чонгук сел, опираясь на локоть, глядя на Чимина, который лежал с растрёпанными волосами, со следами слёз на щеках, с улыбкой, которая освещала всю комнату. — Хорошо, — сказал он. — Мы поженимся. Как только закончим с этим дерьмом. — Обещаешь? — Клянусь своей формой. Чимин рассмеялся — тихо, счастливо. — У тебя больше нет формы. — Тогда клянусь тобой. Они уснули под утро, держась за руки, прижавшись друг к другу. И когда первый луч солнца упал на их спутанные тела, Чимин улыбнулся во сне. Потому что впервые в жизни ему снилось не прошлое. Ему снилось будущее. Чимин проснулся от того, что Чонгук гладил его по спине. Теплая ладонь скользила по позвоночнику, вниз-вверх, вниз-вверх, успокаивающе, почти гипнотически. Он не открывал глаза — наслаждался прикосновением, этим ощущением безопасности, которое не чувствовал никогда в жизни. — Ты притворяешься, — тихо сказал Чонгук. — Нет, — прошептал Чимин. — Я просто… хочу запомнить это. — Что именно? — Твои руки. Чонгук наклонился, поцеловал его в макушку. — У тебя будет целая жизнь, чтобы их запомнить. Чимин открыл глаза. Солнце стояло уже высоко — они проспали почти до полудня. В комнате пахло морем, солью и ими. Вчерашняя одежда валялась на полу, пистолет лежал на тумбочке, а на подоконнике сидела деревянная сова, глядя на них пустыми глазами. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — Чонгук сел, обнажая торс. На его груди Чимин заметил новые синяки — вчерашняя перестрелка оставила следы. — Я думал всю ночь. Пока ты спал. — И к чему пришёл? — К тому, что мы не можем просто сидеть и ждать. Они нашли нас здесь. Найдут снова. Единственный способ выжить — напасть первыми. Чимин тоже сел, поджал ноги, обхватив колени руками. — Ты говоришь о том, чтобы вернуться. — Да. — В Сеул. — Да. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Ты понимаешь, что это самоубийство? — Понимаю. — Чонгук взял его за руку, переплёл пальцы. — Поэтому я не прошу тебя идти со мной. Чимин отдёрнул руку. — Что? — Я поеду один. Ты останешься здесь. В безопасности. — В безопасности? — голос Чимина сорвался на фальцет. — Чонгук, нас только что чуть не убили на складе! Какая, нахрен, безопасность?! — Тише, — Чонгук прижал палец к его губам. — Если я поеду один, у меня будет больше шансов. Я знаю город. Знаю людей. Знаю, где искать. А ты… ты будешь моим страховочным тросом. Если я не вернусь через три дня — уезжай. У Хван есть резервный план. Чимин смотрел на него с ужасом. — Ты говоришь так, будто прощаешься. — Я говорю так, будто планирую. — Чонгук погладил его по щеке. — Я не собираюсь умирать, Чимин. У меня есть ради чего жить. — Ради чего? — Ради тебя. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не позволю тебе поехать одному. — Ты не можешь меня остановить. — Могу. — Чимин открыл глаза. В них горел тёмный огонь. — Я прикую себя наручниками к тебе. Или к кровати. Выбирай. Чонгук улыбнулся — грустно, нежно. — Ты невыносим, Пак Чимин. — Я уже слышал. — Тогда слушай ещё. Я не возьму тебя с собой, потому что не вынесу мысли, что с тобой что-то случится. Если меня убьют — убьют одного. Если тебя… — его голос дрогнул, — я не переживу. Чимин ударил кулаком по подушке — от ярости, от бессилия, от любви. — Ты эгоист, Чон Чонгук. — Знаю. — Ты думаешь только о себе. — О тебе. Только о тебе. Чимин разрыдался. Не красиво, не киношно — с всхлипами, с соплями, с дрожащими губами. Чонгук обнял его, прижал к груди, поглаживая по голове. — Не плачь, — прошептал он. — Пожалуйста. — Тогда не уезжай. — Я должен. — Тогда возьми меня с собой. — Не могу. Они сидели так долго. Чимин плакал, Чонгук гладил его. Море шумело за окном. Где-то кричали чайки. Обычный день в раю, который превратился в ад. — Хорошо, — наконец сказал Чимин, отстраняясь. Он вытер лицо ладонями, шмыгнул носом. — Езжай. Но ты должен мне кое-что пообещать. — Всё что угодно. — Ты звонишь мне каждый час. Каждый. Час. Даже если просто молчишь. Я должен слышать, что ты жив. — Обещаю. — Если ты не выйдешь на связь через три часа — я вылетаю следом. И найду тебя. Даже если придётся перерыть весь Сеул. — Ты не знаешь, где искать. — Найду. Я преступник, Чонгук. Находить тех, кто прячется, — моя работа. Чонгук усмехнулся, поцеловал его в лоб. — Договорились. Они начали собираться. Чонгук уложил в рюкзак минимум — пистолет, запасные обоймы, фальшивые документы, немного денег. Чимин стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрел. — Ты похож на солдата перед боем, — сказал он. — Я и есть солдат. Только без армии. — У тебя есть я. Чонгук подошёл, обнял, прижался щекой к его щеке. — Ты — моя армия. Один человек. Но сильнее целого батальона. Они спустились вниз. На кухне Чимин заставил Чонгука съесть бутерброд — на дорогу, как он сказал. Чонгук жевал, не чувствуя вкуса, только смотрел на Чимина, запоминая каждую черту. — Я вернусь, — сказал он. — Обещаешь? — Обещаю. Машина стояла у калитки. Чонгук сел за руль, завёл двигатель. Чимин стоял на пороге, босиком, в одной футболке, и смотрел. — Через три дня, — крикнул Чонгук в окно. — Через три дня, — ответил Чимин. Машина тронулась. Чимин смотрел, как она исчезает за поворотом. Смотрел, пока пыль не осела на дороге. Потом медленно опустился на землю, прямо на порог, и закрыл лицо руками. Дом без Чонгука стал чужим. Чимин просидел на пороге час. Потом встал, зашёл внутрь, закрыл дверь. Он не плакал — слёзы кончились. Теперь внутри была пустота. Он поднялся в спальню, взял с подоконника деревянную сову, сжал в кулаке. — Ты вернёшься, — сказал он пустой комнате. — Или я найду тебя и убью сам. За то, что заставил меня волноваться. Он лёг на кровать, на ту самую сторону, где ещё сохранилось тепло чужого тела, и уткнулся носом в подушку, которая пахла Чонгуком. — Я люблю тебя, — прошептал он в подушку. — Пожалуйста, вернись. Телефон завибрировал. Сообщение от Чонгука: «Доехал до трассы. Всё нормально. Люблю». Чимин ответил: «Ненавижу тебя. Приезжай быстрее». Чонгук: «Постараюсь». Чимин: «Постарайся, блять». Чонгук: «Так точно, офицер Чон». Чимин улыбнулся сквозь слёзы. Он встал, нашёл в доме блокнот и ручку, сел за кухонный стол. И начал писать. Список. Что он сделает, когда Чонгук вернётся. 1. Поцелую так, чтобы он забыл, как дышать. 2. Сварю ему настоящий кофе. Не растворимый. 3. Посажу апельсиновое дерево. Вдвоём. 4. Скажу, что люблю. Тысячу раз. Каждый день. 5. Никогда больше не отпущу. Чимин перечитал список, свернул, положил в карман. Потом взял телефон и набрал номер Хван — тот самый, который она оставила на случай «чрезвычайной ситуации». — Алло? — её голос звучал устало. — Хван, это Пак. Чонгук уехал в Сеул. Один. Я не могу оставаться здесь. Мне нужно оружие, документы и билет на самолёт. Сегодня же. Тишина. Потом: — Ты уверен? — Уверен. — Чонгук убьёт меня, если узнает. — Чонгук убьёт нас обоих, если мы позволим ему умереть там одному. Ты же знаешь его. Он геройствует. А герои часто не возвращаются. Хван вздохнула. — Через два часа в порту будет катер. Отвезёт тебя на материк. Оттуда — рейс до Сеула. Всё остальное я подготовлю. — Спасибо. — Не благодари. Просто привези его живым, понял? — Привезу. Или умру. — Лучше первое. Чимин сбросил звонок, поднялся наверх, быстро оделся — чёрные джинсы, свитер, куртка. В голенище — нож. В кармане — список. Он вышел из дома, запер дверь. На прощание погладил апельсиновое дерево. — Я скоро, — сказал он. — Мы вернёмся. Оба. Портовый район встретил его запахом рыбы и солярки. Катер ждал у старого пирса — маленький, юркий, с двигателем, который взревел, едва Чимин ступил на борт. Он сел на корме, глядя на удаляющийся берег. Дом у моря становился всё меньше, превращался в точку, в воспоминание. — Прости, Чонгук, — прошептал Чимин. — Но я не могу ждать. Катер нёс его навстречу ветру, навстречу городу, навстречу пулям. Навстречу любви, ради которой он был готов умереть. Чимин не помнил, как добрался до города. Катер, машина, самолёт, такси — всё слилось в одну липкую, тревожную массу. Он смотрел в окно на знакомые улицы, по которым когда-то бегал от полиции, и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое. Страх. Не за себя — за Чонгука. Телефон завибрировал. Чимин глянул на экран — Чонгук. Он не брал трубку последние три часа, только присылал короткие сообщения. «Всё нормально». «Еду дальше». «Не волнуйся». Чимин знал — это ложь. — Алло, — ответил он. — Ты где? — голос Чонгука звучал напряжённо. — Дома. А ты где? — Я… — Чонгук запнулся. — Я в Сеуле. Чимин закрыл глаза. Он уже был в центре, в такси, которое везло его в район, где когда-то жил Чонгук. — Я знаю, — сказал Чимин. — Что? — Я тоже в Сеуле. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Ты сказал, что останешься, — голос Чонгука сорвался на шёпот. — А ты сказал, что вернёшься через три дня. Врёшь ты, вру я. Мы квиты. — Чимин, разворачивайся. Пожалуйста. — Нет. — Здесь опасно. Ли знает, что мы здесь. Он выставил людей по всему городу. — Тем более я не оставлю тебя одного. Чонгук выругался — коротко, зло. — Ты невыносим. — Я уже слышал. Где ты? — Не скажу. — Тогда я сам найду. Дай мне час. — Чимин… — Я люблю тебя. Через час буду. Чимин сбросил звонок, сказал водителю новый адрес. Не тот, где жил Чонгук — тот, куда он мог пойти. Заброшенный полицейский участок на окраине. Старое место встреч, о котором Чонгук рассказывал в бункере. — Ты уверен? — спросил водитель, косясь на него в зеркало. — Уверен. Езжай. Такси остановилось в переулке за полквартала до цели. Чимин расплатился, вышел. Сеул пах морозом и выхлопными газами. Он надвинул капюшон, сунул руки в карманы и пошёл. Старый участок выглядел заброшенным — выбитые окна, ржавая табличка, следы граффити на стенах. Но у чёрного входа горел свет — тусклый, жёлтый. Чимин подошёл, потянул дверь. Она открылась без скрипа — кто-то смазал петли. Внутри пахло пылью и сыростью. Он прошёл по коридору, обходя горы мусора, и вышел в большой зал, где когда-то был дежурный пост. Там, под единственной работающей лампой, стоял Чонгук. Он был один. Без оружия. С разбитой губой и синяком на скуле. — Чонгук! — Чимин рванул к нему, схватил за плечи, осматривая. — Что случилось? Ты ранен? — Это не моя кровь, — ответил Чонгук. Голос его был хриплым. — Чья? — Ли. Чимин замер. — Ты нашёл его? — Он сам нашёл меня. Приехал на эту же точку. Думал, я буду один. — А ты… — Я был не один. Со мной были люди Хван. — Чонгук вытер губу тыльной стороной ладони. — Ли ушёл. Но мы взяли его ноутбук. Чимин выдохнул. — Флешка? — Копия. Вся. Сделки, переводы, имена заказчиков, даты убийств. Там даже видео есть. Он всё записывал для страховки. — Идиот, — сказал Чимин. — Кто? Ли? — Ты. Ты мог погибнуть. — Но не погиб. Чимин ударил его в грудь — не больно, скорее от отчаяния. — Не делай так больше. Никогда. Чонгук поймал его руку, прижал к своей груди, к сердцу. — Обещаю, — сказал он. — Прости. — Ненавижу тебя. — Знаю. Они стояли в заброшенном участке, среди пыли и старых обоев, прижавшись друг к другу. Чимин чувствовал, как колотится сердце Чонгука, и постепенно его собственное успокаивалось. — Что теперь? — спросил Чимин. — Теперь мы передаём ноутбук в федеральную прокуратуру. Там есть люди, которым можно доверять. Хван уже договорилась. — А Ли? — Ли объявят в розыск. Он не сможет спрятаться — у нас есть его тени. Чимин отстранился, заглянул в глаза Чонгука. — И всё? Свободны? — Не совсем, — Чонгук поморщился. — Я всё ещё числюсь в розыске. Как и ты. Нам нужно будет сдаться, дать показания, пройти проверку на детекторе лжи. Будет долго. — Но конец виден? Чонгук кивнул. Чимин улыбнулся — впервые за последние дни по-настоящему, светло. — Тогда пошли, — сказал он. — Куда? — Сдаваться. В конце концов, ты же меня поймал, офицер Чон. Вяжи меня. Только не сильно туго. Чонгук усмехнулся, достал из кармана пластиковые стяжки — единственное, что нашлось под рукой. — Руки давай. Чимин протянул запястья. Чонгук затянул стяжку — не больно, почти символически. — Идём, преступник. — Идём, полицейский. Они вышли на улицу. Ночь была холодной, но ясной. Где-то вдалеке слышались сирены, но теперь они не пугали Чимина. Они шли по пустынным улицам — бывший полицейский и бывший преступник, связанные пластиком и чем-то гораздо большим. — Чонгук, — позвал Чимин, когда они остановились на светофоре. — М? — Свадьба не отменяется. Чонгук повернулся, посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Даже после того, как мы сдадимся? — Особенно после. Чонгук наклонился, поцеловал его. Прямо посреди улицы, под светом фонаря, со стяжками на запястьях Чимина. — Тогда пошли сдаваться быстрее, — сказал Чонгук. — У нас свадьба на носу. Они засмеялись — оба, в голос, запрокидывая головы к звёздному небу. А впереди, за поворотом, уже ждали красные маячки полицейских. Полицейские машины окружили их через минуту. Чимин прищурился от яркого света фар, поднял руки — насколько позволяли пластиковые стяжки. Чонгук встал рядом, не прячась, не пытаясь бежать. Только сжал его плечо — коротко, ободряюще. — Руки за голову! — раздалось из громкоговорителя. — Мы безоружны, — ответил Чонгук спокойно. — Я — офицер Чон Чонгук. Со мной — Пак Чимин, разыскиваемый преступник. Из машин выскочили люди в бронежилетах, с автоматами наперевес. Чимин закрыл глаза — на секунду, позволяя себе последний вдох свободы. Потом их развели, положили лицом в асфальт, защелкнули настоящие наручники. — Осторожнее, — сказал Чонгук, когда один из полицейских слишком грубо вывернул Чимину руку. — Он сдался добровольно. — Заткнись, предатель, — ответил тот. Чонгук замолчал. Чимин повернул голову, посмотрел на него — лежащего в двух метрах, в наручниках, с разбитой губой. Улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказал он одними губами. Чонгук кивнул. Их развели по разным машинам. Чимина везли в участок, тот самый, откуда он когда-то сбежал. Он смотрел в окно на знакомые улицы и чувствовал странное спокойствие. Всё правильно. Так надо. — Долго же ты гулял, Пак, — сказал водитель, косясь в зеркало. — Отдыхал, — ответил Чимин. — Надеюсь, тебе понравилось. Больше не погуляешь. Чимин промолчал. Он думал о Чонгуке. О доме у моря. О деревянной сове на подоконнике. О списке, который лежал в кармане — его не нашли при обыске, и Чимин чувствовал бумагу сквозь ткань. Обещание. Будущее. В участке его завели в камеру — ту же самую, где он сидел до побега. Чимин огляделся: те же стены, та же койка, тот же запах. Он сел на край, положил руки на колени. — Долго меня тут продержите? — спросил у конвоира. — Пока следователь не придёт. А он не торопится. Чимин кивнул, откинулся на стену, закрыл глаза. Он прождал четыре часа. За это время успел подремать, вспомнить каждую минуту с Чонгуком и написать в голове черновик письма — на случай, если всё пойдёт не так. Потом дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет сорока, в строгом костюме, с папкой в руках. — Пак Чимин? — Он самый. — Я следователь Кан. Будем беседовать. Чимин кивнул, встал. — Где Чонгук? — В другой комнате. С ним тоже работают. — С ним обращайтесь хорошо. Он сдался добровольно и помог поймать меня. — Это мы разберём. Беседа длилась три часа. Чимин рассказывал всё — про побег, про бункер, про наёмников, про ноутбук Ли. Не упомянул только одно — дом у моря. И свои чувства к Чонгуку. Это было его личным. Не для протокола. — Вы подтверждаете, что Чон Чонгук не был вашим сообщником? — спросил следователь под конец. — Подтверждаю. Он выполнял свою работу. Пытался меня поймать. — Но не поймал. — Поймал, — Чимин усмехнулся. — Я сам пришёл. Считайте это его заслугой. Следователь закрыл папку, встал. — Допрос окончен. Вас отвезут в следственный изолятор. Дальше — суд. Чимин кивнул. Его вывели, посадили в автозак. Он смотрел в маленькое зарешеченное окно на серое небо Сеула и думал о том, что Чонгук сейчас, наверное, в похожей машине. Они ехали в одну сторону. Но Чимин знал — это не конец. В СИЗО его встретила камера на двоих. Сосед оказался молчаливым мужчиной лет пятидесяти, который всю ночь читал Библию и не задавал вопросов. Чимин лёг на койку, поджал ноги. Нащупал в кармане список — его не забрали. Он развернул бумагу, перечитал в тусклом свете лампы. 1. Поцелую так, чтобы он забыл, как дышать. 2. Сварю ему настоящий кофе. Не растворимый. 3. Посажу апельсиновое дерево. Вдвоём. 4. Скажу, что люблю. Тысячу раз. Каждый день. 5. Никогда больше не отпущу. Чимин сложил листок, спрятал обратно в карман. — Я всё равно это сделаю, — прошептал он в потолок. — Ты меня слышишь, Чон Чонгук? Я всё это сделаю. Через два дня его вызвали на допрос снова. Но в этот раз привели не в кабинет — в комнату для свиданий, с толстым стеклом и телефонными трубками. По ту сторону сидел Чонгук. Чимин упал на стул, схватил трубку. — Ты как? — спросил он. — Держусь, — голос Чонгука был уставшим, но ровным. — А ты? — Живой. Это главное. Они смотрели друг на друга через стекло. Разделенные, но вместе. — Ноутбук Ли у федералов, — сказал Чонгук. — Они уже начали проверку. Если информация подтвердится, нас могут отпустить. — Могут? — Я дал показания против Ли. И против коррумпированных чиновников. Ты тоже. Это плюс. — А минус? — Минус — моя репутация. Меня уволят в любом случае. За сокрытие информации о твоём побеге. За то, что не привёл тебя сразу. Чимин сжал трубку. — Прости. — За что? — Что втянул тебя во всё это. Чонгук усмехнулся — впервые за два дня. — Ты не втягивал. Я сам прыгнул. И не жалею. Чимин прижал трубку к уху, закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю. — Чонгук помолчал, потом добавил: — Я тоже. Люблю. Больше жизни. — Встретимся? — Обязательно. Охранник подошёл, положил руку на плечо Чимина — время вышло. — Свадьба не отменяется! — крикнул Чонгук, когда трубку уже убрали от его уха. Чимин рассмеялся — громко, на всю комнату. Его вывели, но смех всё звенел в коридорах СИЗО. Через месяц состоялся суд. Чимин сидел в клетке для подсудимых, Чонгук — на скамье для свидетелей. Они встретились взглядами — и оба улыбнулись. Судья зачитывал обвинения: побег, сопротивление при задержании, прошлые преступления. Чимин слушал вполуха, смотрел на Чонгука и думал о доме у моря. — …с учётом явки с повинной и сотрудничества со следствием, приговаривается к семи годам лишения свободы. Чимин кивнул. Семь лет. Долго. Но не вечность. — Чон Чонгук, — судья перевёл взгляд, — за сокрытие информации о местонахождении преступника и препятствование следствию — два года условно. Уволен из органов с лишением звания. Чимин посмотрел на Чонгука. Тот стоял ровно, лицо не дрогнуло. — Приговор оглашён, — судья ударила молоточком. Чимина увели. Он обернулся в дверях, поймал взгляд Чонгука. Тот поднёс руку к губам, послал воздушный поцелуй. Чимин улыбнулся. Семь лет — не срок. Когда есть ради кого ждать. Чонгук пришёл на первое свидание через неделю. Через стекло, с трубкой в руке. Он выглядел похудевшим, но глаза горели. — Как ты? — спросил Чимин. — Посадил апельсиновое дерево. Растёт. Чимин рассмеялся. — Одно? — Пока одно. Второе посадим вместе. — Через семь лет? — Я буду ждать. Каждый день. Чимин прижал трубку к уху, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты идиот, Чон Чонгук. — Твой идиот. — Да. Мой. Чимин вышел через семь лет и один месяц. Его встречал Чонгук. С двумя апельсиновыми деревьями в горшках. — Зачем два? — спросил Чимин, щурясь на солнце. — Одно твоё. Посадишь сам. Чимин обнял его. Прямо у ворот тюрьмы, прижимаясь всем телом, впитывая чужой запах. — Я так скучал, — прошептал он. — Я знаю. Теперь никуда не отпущу. Они поехали к морю. В дом с синими ставнями, где их ждали деревянная сова, запах олив и свобода. А через месяц они поженились. На берегу, на закате, с двумя кольцами и свидетелями-чайками. Чимин надел белый костюм. Чонгук — чёрный. — Я люблю тебя, Пак Чимин, — сказал Чонгук, глядя в глаза. — Я люблю тебя, Чон Чонгук, — ответил Чимин. Они поцеловались под крик чаек, под шум волн, под взглядами звёзд, которые наконец перестали быть для них чужими. Конец истории, но не их жизни. Их жизнь только начиналась. Их счастье будет вечным, но теперь без страха и сроков.