Холодные пески пустыни

Река Юй делилась на внутреннюю и внешнюю. Внутренняя пересекала столицу с запада на восток, а на востоке внезапно поворачивала, образуя сверкающее бирюзовое озеро Юй — самое оживлённое место на десятилинейных водах реки Хуай. На его берегах испокон веков селились знатные роды, собирались поэты и художники; купцы стекались сюда, один за другим вырастали дома для веселья, а лодки-дворцы скользили по волнам — всё это превратило озеро в средоточие красавиц из увеселительных заведений. Из нефритовой курильницы поднимался лёгкий дымок, струился, как паутина, обвивал комнату и никак не хотел рассеиваться. Густой аромат кружил голову, и Хань Синь невольно толкнул лакированное окно. Ночной ветер с влажной речной свежестью ворвался внутрь, растрепал нити жемчужных занавесей и разогнал благовония. Сверху вниз открывался вид на всю реку Юй, окутанную лёгким туманом. Огни бесчисленных домов на обоих берегах украшали ночь, отражаясь в воде и переливаясь всеми цветами. По озеру сновали большие и малые лодки-дворцы, увешанные фонарями из цветной бумаги, их огни дрожали на волнах, освещая поверхность, словно днём. Из лодок доносились нежные звуки струн и женское пение, льющееся над водой, отчего озеро казалось особенно оживлённым. Изящные барышни стояли, и их тени, вытянутые и укороченные светом фонарей, словно плавали в воде. Красные домики, нефритовые покои, веера в пляске, певческие накидки — озеро Юй в столице всегда было таким роскошным, ослепительным, упоительным, не знающим меры. Хань Синь, облокотившись, сидел на вышитом низком ложе и смотрел на озеро, где царили песни и пляски. Беззаботно улыбнувшись, он тихо произнёс: — На десять ли огни вёсел и песни, цветные лодки, девицы резвятся на волнах. Из-за занавеси послышался женский голос — нежный и мягкий: — Закрой окно, уже поздно. Хань Синь приподнялся и, напротив, распахнул окно пошире. — У тебя в покоях слишком сильно пахнет, невыносимо, — сказал он. Не успели слова слететь с губ, как занавеси отодвинулись, и из-за них медленно вышла молодая женщина. Она присела сбоку от Хань Синя, поджала губы в улыбке и сказала: — Врёшь. Ты приходил много раз и никогда не жаловался. У женщины перед ним лицо было гладкое, как нефрит, глаза — словно осенние воды, взгляд — искрящийся и трогательный. Нефритовые шпильки покачивались в высокой причёске; стан её был изящен и гибок, а когда она улыбалась, в уголках губ появлялись ямочки, отчего она казалась ещё обворожительнее. Хань Синь тоже чуть улыбнулся. — Ван Шу, — сказал он, — я только что вернулся с поля боя, привык к запаху крови. Её красивое лицо в миг омрачилось. Она протянула руку к его одежде и тихо спросила: — Неужели… ты ранен? Хань Синь, покачав головой, отвёл её руку и перевёл взгляд за окно. Ван Шу придвинулась ещё ближе, положила руку ему на плечо. — Ты ушёл столько дней назад, даже не предупредил меня, — сказала она. — Я каждый день тревожилась за тебя. В столице среди простого народа часто пели: «В столице лишь Нефритовый дом, в Нефритовом доме — красавица Ван Шу». Хань Синь тихо рассмеялся, сжал её руку. — Правда? — спросил он. Она приблизилась, приоткрыв алые губы, и от неё сразу повеяло таинственным ароматом. Хань Синь чуть отвернулся. — Ван Шу, — сказал он, — я долго отсутствовал и всё время скучал по твоему медовому отвару. Принеси мне порцию. Ван Шу вдруг залилась лёгким румянцем, прикусила губу, встала, не сказав ни слова, и вышла за чашей. Хань Синь тоже приподнялся, накинул верхние одежды и отпил давно остывший чай. Ван Шу вернулась быстрыми шагами и отобрала у него чашу. — Осенью не пьют холодный чай, — воскликнула она. — Простудишься! Хань Синь беззаботно усмехнулся и взял дымящийся медовый отвар. Ван Шу подошла сзади, опустилась на колени на ложе, и рукава её пурпурного одеяния соскользнули до локтей, обнажив белые, как лотос, руки. Она обняла Хань Синя за плечи и невесомо прильнула к его спине. Хань Синь отпил глоток и, покосившись, усмехнулся: — Ван Шу, ты заметно потяжелела. Она приподняла красивые брови, надула губы и замахнулась на него: — Опять безобразничаешь! Всё такой же масляный язык! Он увернулся от её маленького кулачка. — Ты лежишь у меня на спине, — сказал он, смеясь. — Как же мне не знать? Слезай скорее, не раздави. Ван Шу полузакрыла глаза и лениво улыбнулась. — Ну уж нет, — сказала она. — Ты столько дней не показывался, я и полежу подольше. Хань Синь покачал головой и, улыбаясь, вздохнул. — Ты, маленькая девчонка, — сказал он. — Другие считают тебя красавицей, затмевающей всех, а ты такая бесстыдница. Ван Шу тихо хихикала, возясь и смеясь вместе с ним. Она прильнула к нему, трепетно касаясь, её пальцы с хной на ногтях медленно скользнули к вороту, коснулись кожи — холодные, с ночной свежестью. Она с любопытством приподняла красную нить, на которой висел нефритовый подвес и склонила голову. — Хань Синь, — спросила она, — я помню, у тебя был другой нефрит. Он взглянул, вздохнул про себя и кивнул. — Это мне подарили, — коротко ответил он. Ван Шу поднесла нефрит поближе и, рассмотрев, вдруг замолчала. — Кто тебе его дал? — спросила она наконец. Хань Синь опустил чашу, поколебался с минуту и ответил: — Один… друг. Ван Шу помолчала дольше, потом проговорила с тоской: — Ложь... Скажи правду, какая барышня тебе его подарила? Хань Синь, опустив взгляд, взял у неё нефрит. — Не выдумывай, — сказал он. — Ничего такого нет. Он сделал движение, чтобы подняться, но она, закусив нижнюю губу, обхватила его руками, не давая шевельнуться. — Не уходи, — прошептала она. Хань Синь ясно чувствовал, как её тело холодеет и дрожит. Он сжал её опустившиеся руки, повернул голову. В её глазах уже стоял серый туман — предвестник слёз. Он медленно погладил её мягкие руки. — Всё не так, как ты думаешь, — сказал он. — Правда, ничего такого нет. В глазах Ван Шу уже блестели слезинки, но она не говорила ни слова. Хань Синю пришлось посадить её к себе на колени, провести пальцами по её длинным волосам. Она, молча прильнув к его плечу, лишь тихо всхлипывала. Аромат всё ещё разносился, струны звенели в ночи, красные свечи ярко горели, отбрасывая блики — образ любви и счастья. — Не плачь... Не плачь, — сказал он. — Ты же обещала, что больше не будешь плакать. Ван Шу крепко ухватилась за его одежды, медленно подняла голову, и в глазах у неё была печаль, а губы дрожали. Хань Синь глубоко вздохнул и отвёл взгляд в сторону. Он понимал её чувства. Но он… Она обвила руками его шею, уткнулась лицом в одежды, и голос её был совсем тихим. — Останься сегодня, — прошептала она. — Только на одну ночь… на одну ночь… И её рука медленно скользнула вниз, пальцы распахнули ворот его верхних одежд, пояс, потом скользнули ещё ниже и принялись нежно поглаживать. Хань Синь сжал её руку. Ван Шу подняла глаза, полные тоски. — Ты меня презираешь? — спросила она. Он молча покачал головой. Она пристально посмотрела на него. — Знаешь, почему сейчас так много людей ищут развлечений? — спросила она. Хань Синь вздохнул. — Войска Янь у стен столицы, — сказал он. — Никто не знает, что будет завтра. Вот они и одурманивают себя. Ван Шу кивнула, и глаза её, полные слёз, уставились на него. — И я не знаю, что со мной станется, — сказала она. — Выдадут ли замуж наложницей? Или в смутное время унесёт меня в неведомые дали? — Она вздохнула с тоской. — Я не могу управлять своим будущим, но хотя бы настоящее я хочу удержать. Она всхлипнула несколько раз, пальцы её вцепились в ворот. — Мы знакомы больше года, — сказала она. — Я знаю, ты ко мне добр, защищаешь меня, и ты мне нравишься. Вместо того чтобы жалеть потом, почему бы не ухватить счастье сейчас? Хань Синь вытер её слёзы и тихо сказал: — Я давно понял твои чувства… Но я не могу. Такие вещи должны быть взаимны. Ван Шу взяла его руку, прижала к своей щеке и медленно проговорила: — Взаимны? Я знаю, ты из знатной семьи, а я всего лишь падшая женщина. Что бы я ни делала — я тебе не пара… Но я многого не прошу. Только одну ночь, всего одну ночь… Хань Синь безнадёжно усмехнулся. — Я не так хорош, как ты думаешь, — сказал он. Ван Шу обвила его шею и прошептала на ухо: — Меня называют красавицей, затмевающей всех… Но меня ещё не касался ни один мужчина. Сегодня ночью я твоя… Хань Синь почувствовал, что больше не может сдерживаться. Даже если он не хотел её сейчас, мужской инстинкт брал своё. У него в руках было мягкое женское тело, аромат витал у самого носа, дыхание уже сбивалось, даже тело начало пылать. Он внезапно развернулся и прижал её к вышитому ложу. Нефритовые шпильки и украшения посыпались из её волос на пол. Она тоже тяжело задышала, сама стянула накидку, и белоснежная кожа ослепительно сверкнула перед глазами Хань Синя. У него пересохло во рту, он наклонился и коснулся её щеки. Она, закусив губу, вцепилась ему в руку, и пальцы впились в кожу. Нижние одежды медленно соскальзывали, она обвила его шею и поцеловала в щёку. Он целовал её висок, скользил по белой шее… В тот миг, когда сознание уже готово было помутиться, он краем глаза заметил, как у него на груди качнулся нефритовый подвес, засиял ровным белым светом. Хань Синь резко выпрямился, тяжело дыша. Ван Шу, полураздетая, с приоткрытой грудью, растрёпанными волосами, лежала на ложе. Щёки её раскраснелись, в глазах стоял туман; она недоумённо смотрела на него. Хань Синь закрыл глаза, подпёр голову рукой. В голове его был хаос. «Что же я… делаю?» Он повернулся, спустился с ложа, схватил одежды и, отодвинув жемчужные занавеси, вышел в передние покои. Едва он ступил во внешние покои, как холодный ночной ветер хлынул из окна, и жар в теле начал спадать. Он быстро оделся и уже собрался уходить, как из-за занавеси донеслись тихие женские всхлипывания. — …Значит, у тебя всё-таки есть кто-то, кого ты любишь, — проговорила она. Хань Синь поднял руку, нерешительно коснулся занавесей, но не отодвинул их. — Как увидела нефрит у тебя на шее, всё поняла, — продолжала Ван Шу. — Нефрит — это дар любви. Нам с тобой… не суждено… Несколько простых слов произвели в душе Хань Синя впечатление, подобное силе тысячекратной волны, — душная тяжесть перед бурей. «Сейчас, когда я оттолкнул её… потому что не хотел?.. Или из-за этого нефрита?.. Он резко отвернулся, не желая вдумываться дальше». В комнате было тихо, играли тени, витал густой аромат алоэ. — Красавица Ван Шу славится песнями и танцами на всю столицу… — Голос её стал ещё печальнее. — Хань Синь, я — казённая певица. Через несколько дней меня вызовут во дворец для выступления. А уеду я — неизвестно, вернусь ли. Я хотела сегодня ночью… Но ты… — и она заплакала ещё горше. Всё, что накопилось в душе, вся горечь воспоминаний вылилась в долгий вздох. — Ван Шу, — сказал он наконец. — Я перед тобой виноват за сегодняшнюю ночь. У меня тоже есть своя боль… Не кори меня. Я обязательно выкуплю тебя отсюда. Ночь была уже глубокой. Хань Синь вышел из розовых покоев, отделанных парчой и шёлком, медленно спустился по лестнице, прошёл сквозь толпу жаждущих развлечения, отстранил несколько вяло льнущих к нему рук, пробираясь между голых плеч и полуоткрытых грудей. Шум на озере не утихал — всё так же горели огни, звенели струны. Он медленно вышел из Нефритового дома. Над головой сверкали звёзды, и его охватило воспоминание о той незабываемой ночи, когда под ясным небом звучала мелодия флейты «Крик дикого гуся», плыла, как дым, и сразу рассеивалась. *** Жизнь в столице, казалось, шла своим чередом. Кроме нескольких приятелей, которым до него было дело, никто не обращал на Хань Синя внимания. Тётушка Сю на второй день после его возвращения тайно уехала во дворец. Хань Цзюань, кроме того вечера, больше с ним не разговаривал, по-прежнему уходил рано утром и возвращался поздно ночью. Ляо Тяньи появлялся и исчезал, неизвестно где пропадая. Хань Синь набрался смелости и спросил у Хань Цзюаня, куда делся учитель Ляо. Хань Цзюань даже головы не поднял от книги. — Он попросил два месяца отпуска, — ответил он. — Сказал, поедет на родину. Хань Синь уже раздумывал, не спросить ли, куда именно, как в кабинет вошёл управляющий и поклонился дяде. Хань Синь, видя, что дело неладное, мгновенно повернулся и выскользнул за дверь. Стоя на галерее, он в сто первый раз вздохнул от безделья. После того как Хань Цзюань узнал о его визите в Нефритовый дом, он наложил на него запрет выходить из покоев. За ним следили каждую минуту, и стоило ему приблизиться к воротам дома министра, как управляющий выскакивал из-за неизвестно какого угла и с вежливой улыбкой провожал его обратно. «Чёрт бы его побрал». «Как только представится случай, я тут же улечу далеко-далеко, куда глаза глядят!» — думал он, злясь про себя. Вдруг его хлопнули по плечу, и он чуть не свалился с перил. Он обернулся и увидел улыбающегося во весь рот управляющего. Тот указал куда-то за спину. — Господин велел вам ехать с ним во дворец, — сказал он. — Приготовьтесь. У Хань Синя сразу выступил холодный пот. «Во… во дворец?! К этой ужасной полуслепой старухе?! Боги, лучше бы меня заперли в дровяном сарае!» *** Алые облака залили полнеба, словно яркое пламя. Лучи закатного солнца падали на тёмно-зелёную черепицу дворца Тайцин, и отблески их менялись. Из бронзовых журавлей и черепах, стоявших по обеим сторонам, струился аромат горящего алоэ, и дымок, колеблясь, тянулся перед широкими дворцовыми залами, словно в небесных чертогах. Куда ни глянь, широкая дорога была пустынна, только стража из Цзиньувэй стояла на посту. Осенний ветер дул прохладой, навевая лёгкий холодок. Хань Синь натянул парадные одежды Цзиньувэй и быстрым шагом последовал за дядей и евнухом. Они миновали бесчисленные дворцы и наконец остановились перед дворцом Юнъань. Евнух поклонился дяде, шагнул внутрь, и вскоре оттуда вышел евнух в пурпурном одеянии. — Вдовствующая императрица призывает Цзинго-гуна Хань Цзюаня на аудиенцию, — объявил он. Хань Синь с печальным видом проследил, как его дядя медленно исчезает за дверями зала, и остался один — терпеть нападки осеннего ветра. По правде говоря, хоть убей, он не понимал, зачем понадобился во дворце. Но раз взяли, то говорили бы прямо, а не темнили, будто какая-то важная тайна. Хань Синь огляделся. Куда же подевались ярко одетые дворцовые барышни? Ни одной. Хоть бы кого знакомого найти, чтобы скоротать время. От нечего делать он вытащил из-за ворота нефритовый подвес и принялся его разглядывать. Это был полый нефрит, похожий на бараний жир, гладкий и плотный. Верхняя часть была вырезана в виде кольца с двумя фениксами; внутри шли короткие бамбуковые полосы. В местах, где цвет был бледнее, он напоминал нежнейшее масло, светясь изнутри, словно застывший жир. «Как закрепить чувство любви? Красивым нефритом на шёлковом шнурке» — эти две строки вдруг всплыли в голове. Хань Синь крепко сжал нефрит, и отчего-то в сердце кольнула горечь расставания. Выбор, который он сделал — уйти, — правильный или нет? Если он хотел порвать все связи, зачем же принял нефрит? В голове его был хаос, мысли путались, справиться с ними он был не в силах. — Господин Хань? — Евнух в пурпурном приблизился к нему с улыбкой. Хань Синь вздрогнул, поспешно сунул нефрит обратно и поднялся по ступеням дворца Юнъань. «Господин», — усмехнулся он про себя. — «Генерал Цзиньувэй» — звучит, конечно, оглушительно, но на самом деле это лишь незначительная должность в строгой иерархии Великой Жуй. Всё это пустое. Звание генерала Цзиньувэй — просто подарок императора сыновьям высокопоставленных чиновников». Поправив одежды, он на мгновение задержался у дверей зала и бесшумно вошёл. Дворец Юнъань был резиденцией вдовствующей императрицы, убранство его — старинное и роскошное. Хань Синь миновал ширму из резного шёлка с вышитыми облаками и очутился в обширном зале. Весь пол был покрыт шерстяным ковром, в воздухе стоял знакомый аромат. Тёмно-красный занавес скрывал стену за главным троном, а на троне полулежала женщина в парадном облачении и с полным макияжем. Голову она подпирала правой рукой, передние подвески с фениксами покачивались у неё на лбу, а глаза были закрыты. Вдоль стен стояли искусно сделанные высокие подсвечники, в них тихо горели свечи. Во всём зале, простом, но величественном, чувствовалось величие матери государства. Хань Цзюань, сидя сбоку на стуле, слегка кивнул Хань Синю. Тот опустился на колени, потупил взор и тихо произнёс положенные слова. Прошло много времени, прежде чем раздался голос вдовствующей императрицы — сухой и старый. — Хватит, — сказала она. — Ты и когда здоровался, никогда искренне не желал мне добра. Хань Синю пришлось подняться, он всё так же стоял, опустив голову. Он не любил смотреть в её глаза — бездонные, непостижимые, таящие то, чего он не мог понять. Он часто гадал, что в них было: ненависть или сожаление, а может, просто… жалость? — Ты только что с фронта, — продолжала вдовствующая императрица. — Расскажи нам что-нибудь интересное. Хань Синь почувствовал, как у него на лице выступили чёрные полосы. На войне, где каждый день льётся кровь, интересного было мало. А если что и было, он не успевал запомнить. Но, мысленно возмущаясь, он почтительно улыбнулся. — Что Ваше Величество желает услышать? — спросил он. Вдовствующая императрица наконец медленно открыла глаза, и улыбка её была необычайно холодной. — Ты научился играть со мной в кошки-мышки? — спросила она. — Хань Синь не смеет, — ответил он, всё так же с опущенной головой. — На фронте было много дел, я следовал за генералом Чжоу в спешке и не обращал внимания на другие вещи. Если Ваше Величество желаете о чём-то спросить, прошу объяснить. Она сухо усмехнулась и опять полуприкрыла глаза. Вдовствующая императрица состарилась. Даже густые румяна не могли скрыть мелких морщин в уголках её глаз, а пышное платье облегало дряблое тело. Хотя она старалась держаться бодро, в её облике невольно чувствовалась усталость. Хань Синь снова уловил густой аромат, у него заломило в груди, и душное, давящее чувство защемило сердце. — Ты вернулся живым из лагеря Янь, — сказала она. — Расскажи мне, как там у Янь обстоят дела? Хань Синь вздрогнул и поспешно поклонился. Подумав немного, он вкратце пересказал то, что видел и слышал после пленения, — разумеется, опустив кое-какие подробности. Вдовствующая императрица и Хань Цзюань  обменялись взглядами, смысла которого Хань Синь не понял. Он стоял, и сердце его колотилось, как барабан. Тайные стражи Хань Цзюаня могли проникнуть даже в лагерь Янь, тело принца Юйцина удалось вывезти, его самого, Хань Синя, вытащили из-под строгой охраны. Значит, Хань Цзюань и так мог знать о положении в лагере Янь, так зачем же спрашивать? — Иди сюда, — приказала вдовствующая императрица. Хань Синь повиновался и подошёл, остановившись в одном шаге от неё. Она тихо рассмеялась, и морщинки в уголках её глаз стали заметнее. — В докладах говорится, что Кроваво-волчья конница уже прибыла, — сказала она. — Ты видел её своими глазами? Хань Синь долго размышлял и в конце концов кивнул. И Хань Цзюань, и вдовствующая императрица были старыми лисами в политических интригах. Ему ещё хотелось пожить, поэтому он ответил: — Однажды, когда я был в плену, я её видел. — О, и как же она выглядит? Хань Синь прищурился, притворяясь, что напряжённо вспоминает. — Жестокость и свирепость Кроваво-волчьей конницы известна всей Поднебесной, — сказал он. — Я, недостойный, видел только знамёна, устилавшие поля и горы — всё в красном. Но тогда я был пленником, и знаю только это. Вдовствующая императрица выпрямилась. — Хань Синь, — спросила она, — когда ты успел стать таким скользким? Хань Синь снова почтительно поклонился. — Я не смею, — ответил он. — Ты находился в лагере Янь, — продолжала она. — Почему же не знаешь больше? — Вашему Величеству хорошо известно, — ответил Хань Синь, — что я тогда был пленником и каждый мой шаг был под надзором солдат. Я не мог служить нашей Великой Жуй, и мне искренне стыдно. Хань Цзюань, прищурившись, долго молчал и пристально смотрел на Хань Синя. Тот чувствовал только досаду. Никто не обращал на него внимания, его чуть не убили, а потом, когда он чудом спасся, его же допрашивают, будто он всё на свете знает. Думать он думал, но молчал и даже склонился ещё ниже. «Здесь душно. Хочу скорее выйти». Вдовствующая императрица выпрямилась ещё больше, и в ней уже не чувствовалось дряхлости и усталости. Взгляд её был глубок и скрытен. — А какова, по-твоему, численность войска Янь? — спросила она. «Хочет меня поймать?» — подумал Хань Синь и сразу ответил: — Я слышал от господина Ханя, что около двухсот тысяч. Вдовствующая императрица и Хань Цзюань снова переглянулись и оба уставились на Хань Синя. Он нисколько не смутился и спокойно выдержал их взгляд. «Если бы я, попав в плен, начал ещё и сведения собирать, от меня бы уже и костей не осталось». Вдовствующая императрица помолчала, навалившись на подлокотник, на её губах появилась улыбка, и, обращаясь к дяде, она сказала: — Господин Хань, хорошего племянника вы воспитали. Улыбка вдовствующей императрицы в этот момент заставила Хань Синя содрогнуться. Но Хань Цзюань, достойный своего звания, не изменился в лице, даже бровью не повёл. Она медленно поднялась, сошла с трона и остановилась перед Хань Синем. Наклонив голову, она посмотрела на него с ледяной улыбкой. — Ты, конечно, носишь фамилию Хань, — сказала она. — Но действительно ли ты потомок нашего рода? Хань Синь смотрел на её лицо, и холод поднимался по его телу всё выше, пронизывая до мозга костей. В детстве Хань Цзюань иногда брал его с собой во дворец. Пока они обсуждали с вдовствующей императрицей государственные дела, он играл со своим двоюродным братом-императором… Иногда она пристально смотрела на него и почти неслышно вздыхала. Хань Синь признавал, что временами он бывал скользким, но он никогда не мог разгадать смысла её слов и не мог проникнуть в глубину её взгляда. Вдовствующая императрица внезапно протянула руку. Краска на её ногтях была бледной и хрупкой, того и гляди облезет. Хань Синь испугался и отступил на шаг. Взгляд вдовствующей императрицы был злым и резким, в нём полыхала скрытая угроза. — Тётушка! — Хань Цзюань мгновенно встал и заслонил Хань Синя собой. Вдовствующая императрица остановилась, рука её замерла в воздухе. Острые ногти с бледной краской сверкали зловеще. Она подняла голову и сделала ещё шаг. — Вон сейчас же! — крикнул Хань Цзюань, обернувшись. Хань Синь стиснул зубы, забыв о всяких церемониях, развернулся и быстро вышел. За ширмой мелькнула чья-то фигура; он не успел остановиться и столкнулся с ней. Тётушка Сю ухватилась за ширму, чтобы не упасть и с изумлением посмотрела на него. Хань Синь горько усмехнулся и указал на внутренние покои. В это время оттуда донёсся неясный голос дяди. — Тётушка, не забывайте, что вы обещали! Раздался полный ненависти голос вдовствующей императрицы: — Двенадцать лет прошло, и не было ни дня, чтобы я не жалела! Потом голос упал, и послышались сдавленные рыдания. Тётушка Сю взглянула туда, поднялась и тихо сказала: — В эти дни вдовствующая императрица слишком занята, она в тревоге, и в гневе иногда теряет сознание… — Она жестом показала Хань Синю, чтобы он уходил. Хань Синь видел, что в глазах тётушки Сю стоят слёзы и только кивнул, быстро выходя из зала. В ушах у него всё ещё звучал голос вдовствующей императрицы — казалось, она была в исступлении. — Этого мальчишку… Лучше бы я не дала ему выжить… Он, как и тот, всё делает мне назло! Хань Синь остановился и оглянулся, не понимая, что значат её бессвязные слова. Он вышел из внешнего зала. По небу бежали облака, окрашенные закатом, кровавым светом заливало дворцовую площадь. Слуги и служанки, опустив головы, торопливо сновали, словно бездушные куклы. Хань Синь долго ждал, но его дядя не выходил. Он обернулся и посмотрел на высокий дворец Юнъань — он молча стоял в багровом свете угасающего солнца. Хань Синь прислонился к белым нефритовым перилам и уставился на серые плиты внизу, не в силах пошевелиться. От долгого стояния на ветру у него начало болеть в висках. Он потёр угол лба и краем глаза взглянул на нефритовые ступени. Ступени стали медленно раскачиваться, расплываясь перед его глазами. Он изо всех сил попытался открыть глаза шире, но вдруг острая боль пронзила голову — невыносимая, она кружила и кружила, будто тысячи серебряных игл впивались в мозг. Хань Синь невольно опустил голову, тело его затряслось, он прильнул к перилам, стараясь перетерпеть. Каждый раз, когда он вспоминал прошлое, когда видел ступени и перила перед дворцом Юнъань, его охватывала невыносимая головная боль. В самые сильные приступы казалось, что только расколов череп, можно обрести покой. Послышались лёгкие шаги. Хань Синь повернул голову и увидел вдали у подножия лестницы быстро приближающегося евнуха в пурпурном, а за ним — человека. Лица его было не разглядеть, он был строен и шёл лёгкой походкой. Чёрные одежды с широкими рукавами, лёгкая накидка, высокий головной убор и собранные волосы — он направлялся прямо ко дворцу Юнъань. *** Примечание переводчика.  1. Река Хуай (淮水) — вымышленное название, отсылающее к знаменитой реке Циньхуай в Нанкине, которая в древности славилась своими увеселительными заведениями, лодками-дворцами и красавицами куртизанками. Образ «десяти ли по Хуай» стал в китайской литературе устойчивым символом столичного гедонизма и карнавальной роскоши на фоне упадка государства. 2. «На десять ли огни вёсел и песни, цветные лодки, девицы резвятся на волнах» (桨声灯影连十里，歌女花船戏逐波) — поэтическая строка, рисующая идеальную картину ночного гулянья на воде. 3. «В столице лишь Нефритовый дом, в Нефритовом доме — красавица Ван Шу» (京城唯有玉堂楼，玉堂楼上望花魁) — уличная песенка, славящая гостиницу и его главную красавицу. Подобные куплеты были частью городского фольклора, они служили живой рекламой и одновременно формировали легендарную ауру вокруг заведения и его обитателей. 4. Медовый отвар / янъи (酿饴) — традиционный китайский сладкий напиток на основе ферментированного зерна (что-то среднее между нефильтрованным пивом и медовухой). 5. Казённая певица / гуаньцзи (官妓) — женщины, приписанные к официальным увеселительным заведениям, находившимся под контролем государства. Такие куртизанки, в отличие от уличных, были обучены музыке, поэзии, танцам, обслуживали знатных гостей и императорский двор. Однако их статус был наследственным, и выкупиться из него было чрезвычайно трудно, что придаёт горький оттенок словам Ван Шу. 6. Дворец Тайцин (太清宫) — название отсылает к даосской концепции «Великой Чистоты» (один из трёх небесных миров). Во дворцовой архитектуре такое имя часто носили храмы или залы для даосских церемоний. 7. Евнух в пурпурном одеянии (紫衣内侍) — цвет одежды в императорском Китае строго регламентировался. Пурпурный (фиолетовый) был одним из высших цветов, доступных высшим сановникам и приближённым императора. Пурпурное одеяние евнуха указывает на его исключительный статус, близость к особе императрицы. 8. «Как закрепить чувство любви? Красивым нефритом на шёлковом шнурке» (何以结恩情？美玉缀罗缨) — стихи из древней китайской поэзии (близко к «Песням Южной династии»), где нефрит и шёлковые шнурки выступают традиционными символами любовной связи и помолвки. 9. Величие матери государства (母仪天下) — традиционная формула, описывающая идеальную императрицу или вдовствующую императрицу как образец женского достоинства, заботы о народе и поддержки императора.