Игры Хаоса

Серость Чертогов Мандоса, веками давившая на лишенную плоти душу, исчезла в одно мгновение. Феанаро не успел осознать, как именно разорвалась сковавшая его неподвижность, но ощущение падения сквозь бездонную пустоту сменилось внезапной и грубой тяжестью. Сила, поглотившая его, действовала властно, не оставляя времени на сопротивление или осмысление. Он открыл глаза и судорожно вдохнул воздух. Легкие, которых у него не было так долго, наполнились странными, незнакомыми запахами — пахло сухой пылью, какими-то химическими примесями и нагретым деревом. Феанаро обнаружил, что сидит на чем-то мягком и низком. Под его ладонями была плотная, грубая ткань обивки. Он опустил взгляд и осмотрел себя. На нем были одежды, подобные тем, какие он носил в Валиноре — богатые, расшитые золотом ткани, тяжелый плащ, скрепленный фибулой, но теперь они казались чужеродными и слишком громоздкими в этом тесном, замкнутом пространстве со светлыми стенами и низким белым потолком. Напротив него, на точно таком же мягком сиденье, расположился тот, чье присутствие невозможно было спутать ни с чем во всех чертогах Эа. Моргот сидел, вальяжно откинувшись назад и закинув ногу на ногу. Его облик сохранял те черты, какими он обладал в благословенном Амане до исхода нолдор — величественные, грозные, но лишенные той явной чудовищной брони, в которую он заковал себя позже. Однако детали его теперешнего вида заставили бы содрогнуться любого из квэнди. Из его ушей, бровей и крыльев носа торчали многочисленные кольца и стержни из темного металла. Кожа на предплечье левой руки, обнаженном по локоть, была утыкана ровным рядом блестящих английских булавок, продетых прямо под верхний слой плоти. На нем была натянута черная футболка с ярким и детальным рисунком растерзанных тел, увенчанным кричащей надписью Кэннибал Корпс. Ноги его облегали штаны из грубой синей ткани, покрытые глубокими, намеренными прорехами. Враг Валар смотрел на Феанаро в упор. На его губах играла спокойная, безмятежная улыбка, словно они расстались лишь вчера на площадях Тириона. — Ну здравствуй, Нолдоран, — произнес Моргот, и его голос, непривычно тихий для его мощи, тем не менее заставил зазвенеть тонкие стекла в окне за его спиной. Феанаро не ответил сразу. Его пальцы медленно сжались, сминая плотную ткань диванной обивки, пока взгляд перемещался с искалеченной булавками руки Врага на его безмятежное лицо. В груди нолдо, пробуждаясь от долгого оцепенения Мандоса, заворочался привычный, обжигающий огонь, но незнакомая обстановка вокруг и вызывающий, нелепый вид противника заставляли медлить. Сила, вернувшая ему плоть, явно принадлежала не Валар, и это понимание заставляло просчитывать каждый шаг. Он заставил себя остаться на месте, не потянувшись к бедру, где раньше всегда покоился меч. Рука наткнулась лишь на тяжелые складки дорожного плаща, нелепо подвернувшиеся под него на узком сиденье. Глаза создателя Сильмариллов, в которых все еще тлел отсвет неискаженного света Амана, сузились, фиксируя каждую деталь: и уродливые рисунки на чуждой ткани, и металлический блеск, прошивший темную кожу Черного Врага. Феанаро заговорил не сразу, и первый звук, сорвавшийся с его губ, был похож на сухое шуршание пепла, прежде чем голос обрел прежнюю, чистую и властную силу правителя нолдор. Он не отвел взгляда от насмешливых глаз Вала, хотя каждое мгновение пребывания в этой душной, лишенной величия комнате отзывалось в его возрожденном теле глухим протестом. — Это новое безумие, рожденное в темных мыслях Намо, или твоя очередная ничтожная иллюзия, Бауглир? — произнес Феанаро, и в его негромком тоне отчетливо зазвенела сталь, помноженная на вековую ярость Чертогов. — Ты сменил железную корону на этот жалкий сор в своей плоти, надеясь, что я не узнаю убийцу моего отца? — Если бы Намо, — произнес Моргот, и в его голосе, вопреки привычной насмешливости, промелькнула тень подлинного, глубокого раздражения. — Хуже, Нолдоран. Это такая пакость, что меня самого узлом завязала. А уж какое чувство юмора у этого нечто — мне аж завидно. Он на мгновение замолчал, его взгляд скользнул по собственному предплечью, утыканному булавками, и Враг Валар тяжело, шумно сглотнул, словно подавляя подступившую к горлу горечь или непривычный для него страх. — Я тут эту тварь... развлекаю, — продолжил Моргот, криво усмехнувшись. — Оно похоже на меня по увлечениям, только куда придурочнее. И оно всесильное. Реально всесильное, Феанаро. А тебя оно вытащило из твоих уютных Чертогов только для того, чтобы разнообразить свои приколы. Феанаро выслушал эти слова в полном, звенящем молчании, не шелохнувшись и не отведя взгляда от лица собеседника. Слова Черного Врага, обычно полные яда и высокомерия, сейчас прозвучали с пугающей, непривычной искренностью, и это подействовало на принца нолдор сильнее, чем любое прямое оскорбление. Признание собственной беспомощности из уст того, кто некогда бросил вызов всему Арде, казалось чем-то немыслимым, ломающим основы мироздания. Взгляд эльда снова скользнул по нелепому, глумливому наряду Вала, по ровным рядам булавок в его живой плоти, и внутри у эльда все сжалось от ледяного предчувствия. Худшие опасения подтверждались: они находились не в плену у Валар и не в ловушке Ангбанда, а во власти неведомой, чуждой силы, которая играла ими обоими, словно безответными куклами. Феанаро медленно поднялся со своего места, и полы его тяжелого плаща бесшумно скользнули по странному ковру на полу. Он заставил себя сделать шаг вперед, сокращая расстояние между собой и изрешеченным металлом Вала, пока их взгляды снова не скрестились. — Кто это «оно», Бауглир? — спросил Феанаро, и в его тихом голосе сквозь привычный гнев проступило жесткое, ледяное требование. — Какая сила способна скрутить того, кто мнил себя владыкой Арды, и заставить величайшего из Айнур покорно носить эти шутовские тряпки? — А я откуда знаю, — буркнул Моргот, и в его голосе промелькнула досада. — Я за Дверью Ночи сидел. В кромешной пустоте. А оно меня оттуда вытащило, даже не заметив моих оков. Оно может создать абсолютно любую реальность. От Арды Энвитьяты до вечной мясорубки с червями. При последних словах левое веко Вала едва заметно, судорожно дернулось. Феанаро, чьё внимание сейчас было обострено до предела, поймал это мимолетное движение, и внутри у него все похолодело. Этот короткий нервный тик выдал Черного Врага с головой: создатель Сильмариллов мгновенно догадался, что ужас вечной мясорубки Морготу не просто показывали со стороны — он сам был в нее брошен и пропущен сквозь её безжалостные жернова. — Оно может внушить тебе любые чувства, любые мысли и желания, — продолжал Моргот, глуша свой страх нарочитой поспешностью речи. — И ты будешь ощущать их как свои собственные, не понимая, что в твоем разуме копаются чужие пальцы. Оно оперирует временем как угодно, для него вообще нет разницы между прошлым, будущим или настоящим. Оно ветвит реальности, создавая тысячи новых миров ради секундной забавы. Оно всемогущее. Абсолютно недоброе. Ему просто невыносимо скучно, Феанаро. И оно играется нами. Феанаро смотрел на распластавшегося перед ним Врага Валар, и в его глазах, помнивших свет Древ, отразилось глубокое, почти брезгливое недоумение. Тот, кто когда-то сотрясал основы Арды и заставлял трепетать целые народы, теперь сидел в шутовском наряде и рассуждал о покорности. — Но как ты можешь быть так спокоен? — спросил Феанаро, и в его голосе смешались ледяное презрение и глухое, невольное удивление. — Ты, кто мнил себя господином этого мира, смирился с долей безвольной марионетки в чужих руках? Моргот криво ухмыльнулся, отчего металлический стержень в его губе слегка сдвинулся, и поудобнее перекинул ногу на ногу. — А что мне еще остается? — отозвался он, и в его тоне прозвучала нарочито циничная легкость. — Насчет роли игрушки я уже перебесился. Против лома нет приема, Нолдоран. И это тебе не праведный Эру, против которого можно бунтовать, зная правила игры. Это существо за любой бунт может сотворить с тобой что угодно — от простого желания посмеяться до решения вывернуть тебя наизнанку и так и оставить на пару веков. Исключительно по настроению. Это абсолютная тварь хаоса. Сейчас у нее относительно хорошее настроение, вот я и пытаюсь расслабиться, пока дают. Диван вот... мягкий. Настрадаться мы с тобой еще успеем, поверь моему опыту. Феанаро медленно перевел взгляд с ухмыляющегося лица Вала на серую обивку дивана, на котором сидел сам. Логика врага была чудовищной, ломающей всю его эльфийскую природу, привыкшую бороться до самого конца, но дергающееся веко Моргота и булавки в его руке говорили красноречивее любых слов. Ему нужно было понять, как далеко простирается власть этой невидимой силы и есть ли хоть малейший шанс переиграть того, кто сотворил эту комнату. Моргот поймал этот напряженный, оценивающий взгляд эльда и качнул головой, а кольца в его ушах тихо зазвенели в такт движению. — Ой, зря это ты, — протянул Вала, и в его глазах блеснуло искреннее, почти жалостливое предостережение. — Брось эти свои дурные мысли, Феанаро. Оно тебе может внушить, чисто по приколу, обожание к своей персоне — такое, какого ты к собственным Сильмариллам никогда не испытывал. Или внушит, что твои драгоценные Камни смердят так, что тебя блевать потянет от одного воспоминания о них. Или, хочешь, внушит плотскую страсть к собственным потомкам? Оно. Может. Всё. Он сделал паузу, чеканя каждое слово, чтобы его голос дошел до сознания застывшего нолдо. На загорелой коже его руки, утыканной блестящими застежками булавок, натянулись жилы. — Ты думаешь, я терпел бы все это, если бы было куда рыпнуться? — тише, но с внезапной яростью добавил Моргот. — Я против самого Творца бунтовал, я шел против предвечной Музыки Айнур. А сейчас... Он безнадежно махнул рукой, и этот жест, полный глубокого, окончательного бессилия, разом перечеркнул все величие бывшего Владыки Тьмы. Слова Вала ударили по Феанаро тяжелее, чем если бы тот обрушил на него свой черный молот Гронд. Мысль о том, что его сокровенные чувства, его гордость, его любовь к творениям собственных рук и преданность роду могут быть растоптаны, извращены и переписаны ради чьей-то мимолетной забавы, отозвалась в душе нолдо дикой, удушающей дурнотой. На мгновение перед его мысленным взором вспыхнули Сильмариллы, но тут же исказились, подернувшись воображаемой гнилью, как и предрекал этот монстр в драных джинсах. Феанаро отшатнулся, словно от прямого удара, и спиной наткнулся на холодную стену с блеклыми бумажными обоями. Его бледное лицо осунулось, а в глазах застыл яростный, смертельный ужас существа, у которого отбирают последнюю цитадель — его собственное «я». Он судорожно глотнул воздух, чувствуя, как под расшитым золотом кафтаном бешено, прерывисто стучит воскрешенное сердце. Больше всего его пугало то, что прямо сейчас он не мог быть уверен, принадлежат ли этот страх и это отвращение ему самому, или их тоже шутки ради пробудило в нем невидимое «оно». Его руки, украшенные перстнями, крупно задрожали. Он вцепился пальцами в ворот своего плаща, тяжело дыша и глядя на Моргота так, словно тот только что зачитал ему окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Весь его изначальный пыл, вся готовность биться и мстить за отца улетучились, сменившись леденящим осознанием абсолютной, необратимой беспомощности. — Расскажи, что уже было, — хрипло выговорил Феанаро, заставив себя оторваться от стены, хотя колени его все еще слабо гнулись от пережитого потрясения. — Чему еще тебя подвергла эта тварь? Моргот дернул плечом, и на его бледном лице снова судорожно, едва заметно промелькнуло то самое подергивание века, которое выдавало его глубоко скрытый ужас перед неведомым хозяином квартиры. — Не хочу, — отрезал он, и в его голосе проступила глухая, злая проседь. — Что слышал, то и было. И еще много всякого, о чем я тебе в жизни не стану рассказывать. Сейчас, как видишь, я торчу тут. И этой пакости очень нравится, чтобы я себя сам... вот так. Он указал взглядом на свое изрешеченное металлом предплечье, где булавки тускло блеснули под электрическим светом. — А тебя, походу, притащили сюда просто на всё это любоваться, — добавил Моргот, и на его губах снова змеилась кривая, горькая ухмылка. — Ты же мой враг, Нолдоран. По замыслу этого существа, ты сейчас должен злорадствовать, глядя на то, во что превратился грозный Бауглир. Феанаро медленно опустил руки, и дрожь в его пальцах утихла, сменившись тяжелым, каменеющим спокойствием. Он перевел взгляд с окровавленных булавок под кожей Вала на его искаженное ухмылкой лицо, и в глазах эльда не отразилось ни капли того торжества, на которое, возможно, рассчитывала невидимая сила. — Злорадствовать? — тихо, с глубокой и горькой усталостью произнес Феанаро. — Нет, Бауглир. В том, что величайший из Айнур сломлен и превращен в шута для чужого увеселения, нет радости даже для его злейшего врага. Если ты, обладавший мощью разрушать горы, стал лишь безвольной куклой, то для меня здесь нет места гордости. Это не твоя победа или мое поражение. Это крушение всего, во что мы верили. Он сделал короткий шаг назад и снова опустился на край дивана, подальше от Моргота, чувствуя, как тяжелая ткань эльдарского плаща давит на плечи мертвым грузом. — Я не стану тешить эту тварь своим злорадством, — добавил он, уставившись в блеклый узор на полу. — Если оно ждет от меня смеха, оно его не услышит. Моргот посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором сквозь цинизм проступила глухая, безнадежная жалость. Он пошевелил затекшими пальцами левой руки, отчего булавки под кожей едва слышно звякнули друг о друга. — А откуда тебе знать, чего оно ждет? — негромко спросил Вала, и в его голосе не было прежней издевки, лишь усталая прямота. — Ты все еще мыслишь своими эльдарскими мерками, Нолдоран. Честь, гордость, «я не стану»... Пойми ты наконец: если оно захочет, чтобы ты радовался и скакал от восторга, глядя на мои мучения — ты СТАНЕШЬ. И будешь делать это искренне, захлебываясь от подлинного, дикого счастья, и даже не вспомнишь о своей благородной гордости. Твое «я» для него — как мокрый песок, из которого можно вылепить хоть прекрасную башню, хоть кучу грязи. Он снова откинулся на спинку дивана, уставившись в низкий белый потолок, по которому ползла тонкая серая паутинка. — Но пока ему, походу, и так нормально, — добавил Моргот, прикрывая глаза. — Пока оно просто смотрит, как ты осознаешь, куда попал. Ему нравится сам вкус этого твоего первого, чистого ужаса. Так что сиди и дыши, пока твои мысли принадлежат тебе. Феанаро ничего не ответил, но его ладони, покоившиеся на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что дорогие перстни больно въелись в кожу. Каждое слово Врага, при всей его чудовищности, било точно в цель, лишая последней надежды на внутреннее сопротивление.