Игры Хаоса

Внезапный, резкий треск электрического звонка над входной дверью заставил обоих вздрогнуть. Звук был коротким, механическим и совершенно чуждым для слуха эльда. Моргот даже не шелохнулся, лишь плотнее сжал губы, а его веко снова едва заметно дернулось. За дверью послышались тяжелые, поспешные шаги, которые тут же стихли, удаляясь вниз по лестнице. На пороге комнаты, словно возникнув из ниоткуда, теперь лежала небольшая картонная бандероль, перевязанная грубой бечевкой. Феанаро проводил ее долгим, настороженным взглядом, но Враг Валар лишь тяжело вздохнул, поднялся с дивана и, шаркая рваными джинсами, подошел к свертку. Он поднял его, вернулся на место и безжалостно разорвал плотную бумагу. Внутри оказалась огромная, до краев набитая прямоугольная пачка с яркими надписями на чужом языке и изображением гладких латексных изделий. Поверх нее лежал сложенный вдвое лист белой бумаги, из которого при разворачивании на серую обивку дивана скользнули две длинные, переплетенные между собой пряди волос — одна глубокого, темного, как вороново крыло, цвета, а вторая — ярко-рыжая, вспыхнувшая под блеклым светом квартиры, словно осенняя листва. Моргот взял записку, быстро пробежал ее глазами, и его лицо на мгновение утратило всю свою напускную безмятежность, став бледным, как полотно. Он молча протянул листок Феанаро. На бумаге ровными, печатными буквами было выведено: «Или ты его сам. Добровольно-принудительно. И тогда те, кто наяву добыл твое наследие, просто придут на твой порог. С добытым в руках, не жгущим ваших рук. Или ты изменишься. Внутренне. По воле моей. И они придут с пустыми руками, а ты на них потратишь содержимое коробки охотно и с азартом». Феанаро смотрел на лежащую перед ними открытую коробку, внутри которой ровными рядами покоились сотни запечатанных в фольгу тонких кругляшей, и на его лице отразилось полное, искреннее недоумение. Ничего подобного он не видел ни в Валиноре, ни в Средиземье. — Что это за предметы? — недоумевая, спросил Феанаро, переводя взгляд с загадочной коробки на две пряди волос, в которых он с растущим ужасом узнавал цвета своих старших сыновей — Маэдроса и Маглора. — И о каком бесчестии пишет эта тварь? Моргот криво, вымученно ухмыльнулся, запуская пальцы свободной руки в свои растрепанные волосы, отчего кольца в его ушах жалобно звякнули. — Это кондомы, Нолдоран, — глухо и буднично произнес Моргот, и в его голосе проступила тяжелая, липкая издевка напополам с обреченностью. — Штуки из тонкой резины. В этом мире их натягивают на плоть перед тем, как лечь в постель, чтобы не было последствий. И эта пакость ставит тебя перед выбором. Или ты сейчас берешь содержимое этой пачки и по-хорошему, сам, ломаешь меня через колено прямо на этом диване — и тогда твои отродья приносят тебе Сильмариллы, которые чудом больше не жгут ладони. Или оно щелкает пальцами, переписывает твой разум, и ты с диким, животным азартом проделываешь все то же самое, но уже с собственными сыновьями, когда они войдут в эту дверь с пустыми руками. Слова Вала вонзились в разум Феанаро, словно раскаленные иглы. Осознание чудовищного, извращенного выбора, перед которым его поставил невидимый кукловод, на мгновение полностью парализовало его волю. Взгляд эльда метался от рыжей и темной прядей, лежавших на диване, к глянцевой пачке с латексными кругляшами, а в груди закипала первобытная, бешеная ярость, способная сжигать города. В следующий миг этот огонь прорвался наружу. Феанаро с диким, гортанным криком вскочил с дивана, наотмашь швырнув записку в лицо Моргота. Его рука, украшенная тяжелыми перстнями, с размаху обрушилась на стоящую между ними картонную коробку, сминая ее и разбрасывая блестящие фольгированные квадраты по всему ламинату комнаты. — Будь проклята эта тварь! Будь проклят ты с твоей покорностью! — задыхаясь от ярости, проревел Феанаро, и его голос сорвался на хрип. — Мое наследие? Жизнь моих сыновей? Оно смеет торговать их кровью и чистотой их душ?! Он заметался по тесному пространству квартиры, словно загнанный в клетку хищник, хватаясь руками за голову и сминая свои длинные темные волосы. Тяжелый эльдарский плащ зацепил низкий журнальный столик, с грохотом перевернув его, но нолдо даже не заметил этого. В его глазах горело безумие пополам с абсолютным, беспомощным отчаянием. Он понимал, что каждая секунда его гневного порыва, каждый крик и каждый шаг — лишь часть того самого развлечения, ради которого их здесь заперли. Но сдержать бушевавшее внутри пламя, когда речь зашла о Маэдросе и Маглоре, было выше его сил. Феанаро замер посреди комнаты, тяжело дыша, но очередной проклятие так и застряло у него в горле. Внезапно, прямо посреди бушующего пожара его праведного гнева, в самом средоточии его существа родилось чуждое, липкое и неестественно горячее чувство. Эльда опустил взгляд и посмотрел на две переплетенные пряди — рыжую и темную, — все еще лежавшие на серой ткани дивана. При одном лишь взгляде на них в его чреслах плеснулся густой, томительный и темный жар, от которого по телу прокатилась волна удушливой, противоестественной слабости. На мгновение перед его мысленным взором с пугающей, детальной четкостью промелькнули лица Маэдроса и Маглора, но теперь эта мысль не вызвала в нем отцовской гордости или тревоги. Вместо этого чуждая сила заставила его сердце забиться в позорном, хищном ритме, опаляя разум волной грязного, неодолимого вожделения к собственной плоти и крови. Это было не просто искушение — это была прямая, грубая демонстрация возможностей невидимого хозяина. Чудовищная сила, играючи, приоткрыла завесу и наглядно показала Феанаро цену его отказа: одно мгновение, один щелчок невидимых пальцев, и вся его хваленая гордость, вся чистота и верность роду будут стерты, превратив его в похотливое животное, жаждущее растерзать собственных детей. Феанаро покачнулся, словно отравленный ядом, и из его груди вырвался глухой, задушенный стон. Он попятился, прижимая ладонь к паху, словно пытаясь физически защититься от этой навязанной, оскверняющей тело и душу страсти. Глаза создателя Сильмариллов расширились от дикого, окончательного ужаса — теперь он на собственной шкуре понял, о чем предупреждал его Черный Враг. Моргот, наблюдавший за этой сценой, даже не шевельнулся, лишь его веко снова судорожно дернулось, а в глубине темных глаз мелькнуло мрачное, безнадежное понимание. Этот позорный, навязанный жар утих так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь ледяную, опустошающую пустоту. Чудовищная сила убрала свои пальцы из его разума, наглядно продемонстрировав, что сопротивление изначально было бессмысленным. Феанаро стоял посреди чуждой комнаты, тяжело опустив плечи, и вся его былая королевская стать казалась теперь лишь блеклой маской, сорванной одним небрежным движением невидимого кукловода. Он сдался. В этот самый миг, ощутив, как легко и безжалостно была переписана его собственная природа, создатель Сильмариллов сломался внутри. Теперь ему больше не нужны были объяснения. Он до конца, во всей ужасающей полноте понял, почему грозный Бауглир, некогда повергавший в трепет Валинор, теперь покорно сидит в рваных джинсах и шутовской футболке, позволяя прошивать свою плоть дурацким металлом. Против этой силы не существовало ни оружия, ни доблести, ни клятв. Феанаро медленно, словно столетний старик, повернулся к дивану. Его взгляд упал на разбросанные по ламинату фольгированные квадраты, которые он сам же в порыве ярости швырнул на пол. Больше в его движениях не было ни гнева, ни гордости — лишь тупая, механическая обреченность существа, выбравшего из двух кошмаров наименьший, чтобы спасти то немногое, что еще можно было спасти. Он опустился на колени прямо на жесткий пол и начал медленно, один за другим, собирать блестящие кругляши обратно в смятую картонную пачку. Его пальцы, украшенные перстнями, больше не дрожали; они действовали с пугающим, мертвым спокойствием. Моргот молча наблюдал за ним сверху вниз. В его темных глазах не было ни торжества, ни издевки — только глухое, разделенное на двоих признание полного и окончательного поражения перед лицом всесильного хаоса. Феанаро поднялся с колен, держа в руках смятую, но аккуратно заполненную картонную коробку. Его взгляд мертвеца скользнул по коридору, где за входной дверью по-прежнему царила звенящая, давящая тишина. Сыновья не придут, пока условия этой извращенной сделки не будут выполнены до конца; невидимый хозяин ждал конкретных действий, и время в этой бетонной коробке словно застыло, превратившись в густую, удушливую смолу. Нолдо замер посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно потерянным. Весь его многовековой опыт, все его величие и знания величайшего мастера среди квэнди здесь, в этих убогих стенах, не стоили ничего. Он держал в руках диковинные латексные кругляши и даже физически не понимал, как именно к этому подступиться, с чего начинать этот позорный, чуждый его природе ритуал, навязанный чужой волей. Моргот, по-прежнему сидевший на диване, перевел на него тяжелый взгляд. Вала медленно опустил изрешеченную булавками левую руку на колено, и его лицо на мгновение превратилось в каменную, лишенную эмоций маску. — Ну, я не буду орать и отбиваться, — глухо и спокойно произнес Моргот, и в его голосе проступила пугающая, ледяная покорность року. — Если оно этого хочет, оно это по-любому возьмет. Делай что должен, Нолдоран. С этими словами бывший Черный Властелин Ангбанда медленно откинулся назад, упираясь затылком в серую обивку дивана, и закрыл глаза, полностью отдавая себя во власть неизбежного. Феанаро сделал первый шаг, и подол его тяжелого плаща, расшитого золотыми нитями, с тихим шорохом скользнул по ламинату. Каждое движение давалось ему с огромным трудом, словно его возрожденные ноги налились свинцом, а сам воздух в тесной комнате стал плотным и вязким. Он подошел к краю дивана, где неподвижно, с закрытыми глазами, лежал его злейший враг. В руках нолдо по-прежнему была зажата картонная коробка. Он опустил взгляд на лежащего Вала, чья футболка с чудовищным рисунком расчлененки теперь казалась нелепым саваном для их общего величия. Гордость величайшего мастера эльфов окончательно уступила место глухому, механическому подчинению. Феанаро медленно протянул руку и коснулся пальцами грубой ткани джинсов Моргота, переступая черту, за которой прежний мир Арды переставал существовать навсегда. Моргот послушно приподнял бедра, не оказывая ни малейшего сопротивления, но и не стремясь облегчить задачу. Его движения были вялыми, механическими. Он просто позволял стягивать с себя грубую, рваную джинсовую ткань. Кольца и стержни в его ушах и бровях едва слышно звякнули, когда его тело слегка сместилось на серой обивке дивана. Он по-прежнему не открывал глаз, уставившись лицом в невысокий потолок, и лишь ровный ряд английских булавок, глубоко пронзивших кожу на его левом предплечье, тускло блеснул под блеклым светом люстры. Феанаро действовал молча, с пугающим, одеревеневшим спокойствием, стараясь не смотреть в лицо тому, кого веками проклинал в Чертогах Мандоса. Пальцы эльда, привыкшие ковать тончайшие самоцветы, теперь с трудом справлялись с чуждыми, жесткими швами и замками смертного мира, но отступать было некуда. Пространство квартиры вокруг них казалось застывшим, лишенным малейшего дуновения ветра, словно невидимый хозяин затаил дыхание в ожидании начала этой извращенной, навязанной им пьесы. Феанаро, до сих пор не сводивший глаз с грубой, незнакомой ткани, потянул за пояс, и жесткие джинсы с глухим шорохом скользнули вниз, обнажая длинные, бледные ноги Вала. Он медленно отвернулся от дивана и бросил чужие рваные штаны прямо на ламинат. Затем его пальцы потянулись к собственной груди, нащупывая тяжелую, украшенную драгоценными камнями фибулу, которая скрепляла его эльфийский плащ. Фибула с тихим стуком упала на пол, а за ней последовал и сам плащ, тяжелой роскошной волной осевший у его ног. Феанаро принялся развязывать шнуровки своего богатого, расшитого золотом одеяния, чувствуя, как с каждым снятым покровом он лишается последних остатков своего королевского достоинства, превращаясь в такое же беззащитное и голое орудие чужого хаоса, каким уже стал лежащий перед ним Моргот. Нолдоран замер, когда в мертвой тишине комнаты раздался тихий, лишенный прежней грозной силы голос. — Масло возьми в кухне, — вяло посоветовал Моргот, по-прежнему не открывая глаз и не меняя своей неподвижной позы на сером диване. — Если не горишь желанием меня разодрать в лоскуты. И начни... рукой. Эльда медленно опустил руки, оставляя наполовину распахнутую ткань кафтана. Слова Вала, произнесенные с такой обыденной, мертвой обреченностью, прозвучали как прямое руководство к действию в мире, где обычные законы чести больше не имели веса. Феанаро развернулся и механически направился в сторону узкого дверного проема, ведшего вглубь квартиры, туда, где за блеклыми стенами угадывалось кухонное пространство. Каждый шаг по чужому полу отзывался в его ушах глухим стуком собственного сердца. Пройдя мимо пластикового косяка, он оказался в небольшой кухне, залитой тусклым, холодным светом от невысокого окна. Здесь пахло тем же химическим пластиком и застарелой едой. На ровной поверхности серой столешницы, прямо возле блестящей металлической раковины, стояла прозрачная пластиковая бутылка с желтоватой маслянистой жидкостью, на которой была наклеена яркая этикетка с изображением подсолнуха. Феанаро протянул руку и обхватил пальцами скользкий пластик. Его ладонь, украшенная перстнем с валинорским самоцветом, чужеродно смотрелась на фоне дешевой утвари этого безумного мира, но он уже не думал об этом. Взяв бутылку, он медленно пошел обратно в комнату, где на диване, раскинув руки с английскими булавками, его ждал поверженный Враг Валар. Нолдо вернулся в комнату с пластиковой бутылкой в руке. Его шаги были тяжелыми, а взгляд оставался прикованным к полу, пока он не остановился у самого края дивана. Он опустился на колени прямо на жесткий ламинат, оказавшись вровень с неподвижным телом своего извечного врага. Запах подсолнечного масла, чуждый и приземленный, мгновенно вытеснил из его сознания остатки воспоминаний о благовониях Амана. Он отвинтил пластиковую крышку, и этот короткий треск разорвал звенящую тишину квартиры. Налив немного густой, липкой жидкости на ладонь, Феанаро отложил бутылку в сторону. Его пальцы, испачканные маслом, на мгновение зависли в воздухе. Феанаро, пересиливая удушливую дурноту, опустил пальцы туда, где бледная плоть Вала требовала подготовки. Излитое на ладонь масло густо покрывало кожу, но когда эльда попытался продвинуться дальше, его пальцы встретили глухое, непреодолимое сопротивление. Там было нереально узко, словно само тело бывшего Владыки Тьмы противилось этому грубому, противоестественному насилию. С трудом, преодолевая миллиметр за миллиметром, Феанаро толкнул пальцы внутрь. Живая плоть сжалась вокруг его руки плотным, судорожным кольцом, едва давая сдвинуться с места. От этого чудовищного трения и давления пальцы онемели, а суставы заныли, словно он пытался провернуть заклинивший железный механизм. Каждое мизерное продвижение вперед давалось с огромным, изнуряющим физическим усилием, требуя от создателя Сильмариллов почти всей его возрожденной силы. Моргот при этом первом, резком проникновении судорожно выгнулся на диване. Он не закричал, но сквозь его плотно сомкнутые зубы вырвалось сиплое шипение, а пальцы его рук намертво впились в серую ткань обивки, раздирая ее ногтями. Феанаро замер на секунду, чувствуя, как его ладонь намертво зажала эта узкая, дрожащая плоть, но отступать теперь было смертельно опасно. Невидимое существо ждало продолжения, и эльда, сделав глубокий, хриплый вдох, снова заставил свои пальцы двигаться внутри, растягивая этот неподатливый, живой капкан. Через какое-то время тело Валы под пальцами Феанаро наконец начало уступать. Напряжение, сковывавшее мышцы Моргота, медленно сошло на нет, и он смог расслабиться. Это глубокое, вынужденное принятие неизбежного разом изменило все ощущения: теперь происходящее уже выглядело осуществимым не только для измученной, сведенной судорогой руки эльда. Путь для полного, окончательного исполнения воли невидимого кукловода был открыт. Феанаро отстранился на мгновение и дотянулся до смятой пачки, лежащей на полу. Когда он с тихим шуршанием распечатал первый фольгированный квадратик, по его собственному телу внезапно прокатилась мощная, неодолимая волна жара. Это был тот самый темный, чужеродный огонь, который сила уже демонстрировала ему мгновениями ранее в качестве угрозы, но теперь он был направлен напрямую на обнаженное, истерзанное булавками тело его извечного врага. Разум нолдо заволокло позорным, навязанным извне азартом, полностью вытеснившим остатки прежней эльдарской природы. В эту бесконечную, душную ночь в стенах тесной квартиры Феанаро полностью потерял счет времени. Ведомый чужой, всемогущей волей, он истратил примерно треть коробки, методично и слепо выполняя условия чудовищной сделки ради спасения своих сыновей. Пространство вокруг них дышало лишь запахом дешевого масла, латекса и тяжелым, прерывистым дыханием двух сломленных обитателей Амана.