Игры Хаоса

Эта чаша, вопреки дикому страху в глазах бывшего Владыки Тьмы, Моргота всё же миновала. Тварь хаоса сочла, что делать «вторую жену» Феанаро матерью — это слишком предсказуемо и скучно. Зато дурацкая, брошенная Келегормом фраза запустила в невидимом механизме совершенно иной, куда более изысканный и извращенный узор. Всесильное нечто перехватило шутку прямо на лету и обрушило её последствия на тех, чьи тела уже были омыты безупречной, мягкой сладостью ночной пошлины. Маэдроса и Маглора миновать не удалось. Причем друг от друга, оба сразу. Каприз кукловода стёр последние законы биологии, зеркально отразив их регулярный ритуал: каждый из них теперь носил под сердцем новую жизнь, зачатую в полумраке спальни горного бунгало, когда их эльдарские тела так сладостно и объективно хорошо предали их чистый разум. Когда через пару недель до братьев наконец дошло, что именно происходит с их исцеленными телами, и какое новое, необратимое чудо хаоса зреет у них внутри, их сковал абсолютный ужас. Но самым большим, удушающим кошмаром было вовсе не физическое изменение. Самым страшным было выйти к столу и сказать об этом той, кто сидела напротив с мудрой улыбкой мастера-скульптора. Той, кто по всем законам этой безумной игры скоро должна была стать бабушкой внуков, рожденных её старшими сыновьями... друг от друга. Маэдрос и Маглор стояли на пороге залы Форменоса, бледные как полотно, не смея поднять глаз на Нерданель, которая как раз убирала со стола остатки того самого черничного пирога. Моргот, сидевший у очага, лениво перебирал пальцами булавки на своем предплечье, и на его затянувшихся губах снова змеилась кривая, мертвая ухмылка — он с завороженным восторгом наблюдал, как всесильное нечто делает узор этой семьи абсолютно, шедеврально безумным. Когда Маэдрос и Маглор, запинаясь и белея губами, все-таки выговорили эту новость посреди залы Форменоса, в крепости на мгновение воцарилась такая космическая тишина, что, казалось, даже Сильмариллы на небе Амана перестали петь. Верховный король Амана, только что переживший шок от возвращения сына, внуков и злейшего врага, сломался на этой новости окончательно. Его безупречное валинорское величие испарилось без следа. Финвэ медленно опустился обратно на скамью, уставился в одну точку на дубовом столе пуританским, ошарашенным взглядом квенди из Первой Эпохи, у которого напрочь отказали все настройки мироздания. Он просто молчал, судорожно хватая ртом воздух и переводя взгляд с одного внука на другого, тщетно пытаясь уложить в своей древней голове генеалогическое древо, которое кукловод только что завязал морским узлом. Создатель камней сначала порывисто схватился за рукоять несуществующего меча, а его глаза вспыхнули тем самым яростным, безумным огнем созидания. Он резко повернулся к побледнешему Келегорму, готовый прибить остряка прямо на месте за его дурацкий язык. Но в следующую секунду Феанаро замер. Он вспомнил слова последнего письма — «удиви меня» — и понял, что хаос принял вызов и переиграл его на его же поле. Феанаро бессильно опустил руки, подошел к сыновьям и крепко, молча сжал их плечи своими сильными ладонями. В его взгляде не было осуждения — только глухое, разделенное на весь их род признание того, что в этом безумной новой реальности они теперь будут нянчить этих детей с тем же упорством, с каким шли когда-то за Клятвой и за Камнями. Мудрая Нерданель, дослушав признание старших сыновей, застыла с пустой глиняной чашкой в руках. На её лице, всегда хранившем спокойствие мастера-скульптора, отразилась целая гамма чувств — от искреннего материнского сострадания до глубокого профессионального интереса. Как ваятель, привыкший работать с неподатливой глиной и камнем, она всю жизнь знала, что форма может принимать самые причудливые очертания, если мастер того захочет. Нерданель медленно поставила чашку, подошла к Маэдрос и Маглору и, бережно обняв обоих за пояса их тяжелых черных курток, негромко, но твердо произнесла: — Ну что ж... Раз уж эта тварь хаоса решила поработать с вашей плотью как с мокрым песком... Будем лепить то, что дано. Главное — сознание у вас чистое. А пироги я теперь буду печь двойными порциями. Вам обоим... то есть, всем четверым, теперь нужно хорошо питаться. Моргот у очага, глядя на эту семейную сцену, тихо и клокочуще заржал сквозь зубы, окончательно убеждаясь, что эльдарские женщины в плане адаптации к безумию превосходят даже всесильное нечто. Когда суматоха в зале утихла, и старшие родственники разошлись, Маэдрос и Маглор ушли в самую дальнюю комнату башни Форменоса, нависающую над скалами. Они плотно закрыли за собой тяжелую дубовую дверь. Огромные окна были распахнуты, и в комнату лился густой, переливающийся серебряно-золотой свет сотен новых Сильмариллов, пульсирующих на небе Амана в такт космическому сердцу хаоса. Маэдрос скинул тяжелую кожаную куртку и сел на край постели. Его сильные, целые руки, которые когда-то сжимали карающий меч, теперь неловко, почти испуганно легли на собственный живот, скрытый под простой черной футболкой. Маглор сел рядом, привалившись плечом к его плечу, и уставился невидящим взором в сияющую вышину. — Ну что, Майтимо... — тихо, со звенящей, сухой усмешкой произнес младший брат. — Вот мы и сохранили чистый разум. Помним каждый свой шаг. Маэдрос тяжело вздохнул, и его пальцы судорожно сжались на ткани футболки. — Хватит, Кано, — глухо отрезал он. — Не начинай. Дурацкая шутка Келегорма просто попала в ухо этой твари. Ты же сам говорил — оно способно на все. И «все» теперь растет внутри нас. Маглор повернул голову и посмотрел на брата своими темными глазами, в которых вековая тоска Средиземья окончательно растворилась в безумном принятии их новой реальности. Он медленно протянул ладонь и положил ее поверх руки Маэдроса. — Самое жуткое, брат, — негромко, но отчетливо выговорил музыкант, — что мне не страшно. Мне... спокойно. Тварь хаоса переписала биологию нашей плоти так же легко, как отец штампует Камни в погребе. И когда я думаю о том, кто родится у нас через несколько месяцев, мое сердце больше не обливается кровью от позора. Мне просто хочется, чтобы они были здоровыми. Чтобы у них были наши крылатые плечи и чистый эльдарский взор. Мы ведь станем хорошими отцами, Майтимо? Или матерями... Кто нас теперь разберет в этом дурдоме. Маэдрос на мгновение замер, вслушиваясь в тишину крепости, а затем его пальцы расслабились, переплетаясь с пальцами брата. На его бледных губах проступила слабая, но подлинная и теплая улыбка. — Мы просто будем их любить, Кано, — твердо ответил старший сын Феанаро, прижимая брата к себе свободным плечом. — Сами, с чистым разумом, без всяких приказов. Если кукловод хотел поиздеваться над нашей гордостью, то он опоздал — мы оставили ее в том бунгало. А детей мы у него заберем. Как отец забрал свои Сильмариллы. Это будут наши призы в его игре. * * * Маэдрос и Маглор терпели капризы всемогущего нечто, но терпеть последствия дурацкого языка младшего брата безвозмездно они не собирались. На следующее же утро после злополучного семейного чаепития двое крылатых братьев решили, что Келегорму пора на собственной шкуре узнать, каков на вкус хаос, в который он так весело пригласил их новые тела. Едва Келегорм открыл глаза в своей комнате в Форменосе, над его кроватью уже бесшумно соткались две высокие фигуры в тяжелых кожаных куртках. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, Маэдрос железной хваткой прижал его к матрасу, пока Маглор ловко связывал младшему руки плотной бечевкой чужого мира. Келегорма притащили в самую дальнюю башню, где никто не мог их найти и помешать. Его усадили на стул посреди комнаты. Маглор вышел и через минуту вернулся, неся в руках огромный, дышащий жаром противень. На нем громоздился свежий, только что испеченный Нерданель черничный пирог — размером с хорошее крепостное колесо. — Ты вчера так радовался, что все пирогом давятся, — ласково произнес Маглор, усаживаясь прямо перед связанным братом и беря в руки огромную деревянную ложку. — Теперь твоя очередь. Ты не встанешь с этого стула, Турко, пока не сожрешь этот противень в одиночку. До последней крошки. Без чая. Келегорм сначала пытался хорохориться и дерзить, заявляя, что черника — это не мясорубка с червями. Но к середине второго часа, когда в него насильно, ложка за ложкой, Маглор впихнул уже третью четверть гигантского пирога, охотник начал синеть, хрипеть и умолять о пощаде. Его рот, нос и щеки были густо измазаны липким фиолетовым соком. И именно в этот момент тварь хаоса, обожавшая хорошую шутку, решила проявить свое финальное одобрение. Она присоединилась к этой мести по-своему, посулив остряку ту же самую беду, что и братьям. Прямо в воздухе над Келегормом соткался маленький печатный листок, который плавно опустился ему на лоб. На бумаге было выведено: «Сладкоежке за самый длинный язык в Амане. Мои куклы должны отвечать за свои слова. Ты так радовался, что у твоего отца не будет новых детей от Моргота? Что ж, у него не будет. Но раз уж тебе так нравится этот пирог... На следующие девять месяцев я переписываю твою плоть. Это первый в Арде залёт от черничной выпечки. Расти большой, Турко». Келегорм судорожно попытался выплюнуть последний кусок, но было поздно. В ту же секунду в глубине его безупречного эльдарского тела, сотворенного для погони за дикими зверями в лесах Оромэ, родилось то самое — живое, мягкое и абсолютно неотвратимое тепло, которое Маэдрос и Маглор выучили наизусть в своей спальне. Каприз всесильного нечто играючи перешагнул через все законы природы: Келегорм понес. Причем без всякого участия партнера любого пола — его оплодотворил сам черничный пирог, честно и наяву впихнутый в него ложкой старшего брата. Маэдрос и Маглор, прочитав записку через его плечо, синхронно ухмыльнулись. Такого изощренного, шедеврального издевательства над великим домом Нолдор не мог бы придумать ни один Айну на заре творения. Самый язвительный охотник Валинора, гроза волков и гордость отца, теперь сидел на стуле, измазанный фиолетовой жижей, и с ужасом прислушивался к тому, как внутри его охотничьего тела медленно зарождается маленькая черничная жизнь. Келегорм ворвался в главную залу Форменоса, как раненый вепрь, тяжело дыша и едва не снося косяки тяжелых дубовых дверей. Противень он, конечно, бросил в башне, но его лицо, рубаха и пальцы всё еще были густо измазаны липким фиолетовым соком, а в руках он судорожно сжимал тот самый проклятый листок от всесильного нечто. У очага, как и накануне, сидели Феанаро и Нерданель. Отец лениво протирал мягкой замшей один из сотен новых Сильмариллов, заставляя его пульсировать в такт поющему небу Амана, а мать сосредоточенно правила эскиз новой скульптуры. — Отец! Мама! — диким, сорвавшимся на фальцет голосом закричал Келегорм, швыряя записку прямо на чертежи Нерданель. — Это... это чудовищно! Сделайте что-нибудь! Нас уничтожают, наш род смешивают с грязью! Эта тварь... она... я... Он не смог договорить, задохнувшись от подступивших к горлу слез, и испуганно, судорожно прижал обе испачканные черникой ладони к своему плоскому — пока еще — животу. В глубине его фэа и плоти уже отчетливо вибрировало то самое, навязанное хаосом кулинарное тепло. Создатель Камней медленно опустил Сильмариллл на стол. Он взял листок, бегло пробежал глазами печатные строки кукловода, и на его жестком лице, облаченном в неизменную кожаную куртку смертного мира, сначала проступила вековая, яростная суровость. Но через секунду Феанаро вспомнил свой вчерашний гнев, вспомнил испуганные глаза Маэдроса и Маглора, и... его плечи внезапно содрогнулись. Величайший и грозный Нолдоран, перед которым трепетал Валинор, прикрыл рот кулаком и глухо, утробно заржал. — Ну что, Турко, — сквозь тяжелый, кашляющий смех выдавил Феанаро, качая головой. — Острый у тебя язык, говоришь? Полубратьев, значит, тебе не хотелось? Получай сына... От пирога. Хаос ведь просил меня удивить его. Но ты, сынок, определенно переплюнул своего отца в плане оригинальности творения. Зато теперь у тебя с братьями будет общий кружок по интересам. Нерданель молча выслушала этот истеричный спич, аккуратно убрала испачканный листок с эскизов и внимательно, с чисто профессиональным прищуром скульптора осмотрела своего третьего сына. Она перевела взгляд с его фиолетовых губ на судорожно прижатые к животу ладони, и на её мудром лице не отразилось ни капли паники. Как мастер, работающий с тестом, глиной и камнем, она увидела в этом лишь закономерный, хоть и крайне причудливый финал кулинарного процесса. Она не спеша поднялась со своего места, подошла к Келегорму, бесстрастно вытерла краем своего фартука фиолетовое пятно с его щеки и спокойно произнесла: — Ну надо же... А ведь я всегда говорила, что в этот рецепт нужно класть чуть меньше сахара и побольше дрожжей. Видишь, Турко, как хорошо поднялось. Прямо внутри тебя. Она ласково, но ощутимо похлопала охотника по плечу и обернулась к кухне: — Раз уж пошла такая лепка... Феанаро, марш в погреб за свежей мукой и ягодами. Нам теперь нужно составить особое, диетическое меню для наших... молодых матерей. И передай Морготу, пусть завязывает ржать у очага и идет помогать Маэдросу строгать третью колыбель. Пусть работает на благо семьи, раз уж он у нас теперь за младшую хозяйку. Моргот, который как раз пытался незаметно проскользнуть мимо дверей за новой порцией чая, от этих слов Нерданель поперхнулся воздухом и испуганно вжал голову в плечи, звеня всеми своими английскими булавками, а Келегорм так и остался стоять посреди залы, фиолетовый и абсолютно уничтоженный первой в истории Арды черничнопироговой беременностью. * * * Девять месяцев безумного, переплавленного хаосом уклада в Форменосе завершились тройным чудом. В просторной детской комнате, залитой мягким серебряно-золотым сиянием двухсот поющих на небе Сильмариллов, ровно в ряд стояли три массивные колыбели, искусно выструганные Морготом из темного дуба. В двух из них, укрытые теплыми шерстяными пледами, спали крылатые младенцы Маэдроса и Маглора, а в третьей, источая едва уловимый, сладковатый аромат лесных ягод, тихо сопело круглое, румяное кулинарное чудо Келегорма. Обитатели крепости только-только начали привыкать к мерному, спокойному ритму новой семейной жизни, как время внутри Форменоса вновь наткнулось на невидимую преграду.Тяжелые ворота твердыни бесшумно распахнулись сами собой, и на пороге гостиной возникло оно. Тварь, превратившая их привычный мир в сияющую, извращенную песочницу хаоса, впервые за всё время явилась к ним лично. Облик существа не поддавался ни эльдарским, ни человеческим меркам. В нем не было ни мужского, ни женского начала. Оно непрерывно, едва заметно вибрировало, воплощая в себе потенциал всего сущего и абсолютно ничего конкретного сразу — в один миг его покровы казались блеклыми драными джинсами из городской квартиры, в другой — переливались звездной пылью первозданного космоса. Его присутствие не вызывало боли или страха, но от него веяло такой сокрушительной, первобытной мощью, перед которой воля Эру и Валар казалась лишь каплей в бескрайнем океане. Существо медленно, беззвучно скользнуло вглубь комнаты, держа в руках три небольших, пульсирующих чистым фиолетовым светом свертка с дарами. Феанаро в своей неизменной кожаной куртке смертного мира инстинктивно сделал шаг вперед, заслоняя собой Нерданель и сыновей, а Моргот у очага судорожно сжал пальцами изрешеченное булавками предплечье, боясь даже вздохнуть. Кукловод остановился перед колыбелями и опустил на них свой бездонный, лишенный зрачков взор. Невидимые ниточки, на которых плясала вся игра, на мгновение натянулись до предела. — Я дарю этим детям силу, равную моей, — беззвучно, но прямо в разуме всех присутствующих произнесло существо, и его голос отозвался хрустальным эхом в гранях небесных Камней. — Они будут так же способны абсолютно на всё. В этом мире нет больше незыблемых законов, правил и вечных приговоров. Миру слишком скучно без новых богов, так вот эти творения ими станут. Оно бережно опустило фиолетовые дары на края деревянных колыбелей, где они мгновенно растаяли, впитываясь в кожу спящих младенцев. Малыши одновременно вздохнули во сне, и над их головками на секунду вспыхнули крошечные, пульсирующие короны из чистого хаоса. Существо медленно развернулось к застывшим нолдор и Черному Врагу, и его размытый силуэт начал таять в лучах валинорского солнца. — Готовьтесь, — обронило оно напоследок, окончательно растворяясь в воздухе и оставляя Форменос на пороге новой, совершенно безумной эпохи. Младенцы все еще мирно спали, и лишь крошечные, едва заметные фиолетовые искры иногда пробегали по краям их теплых одеял. В детской комнате Форменоса повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, хрустальным пением сотен Сильмариллов, пульсирующих на небе Амана.Все шестеро обитателей крепости застыли вокруг дубовых колыбелей, не сводя глаз с младенцев, в чьих крошечных телах теперь дремала сила, способная переписать саму вселенную. Маэдрос и Маглор, стоявшие плечом к плечу, переглянулись. На их бледных лицах, все еще хранивших память о позорном и сладостном тепле ночных ритуалов, проступила леденящая, окончательная умудренность. — Мы выкупили их своей кровью и своим разумом, — негромко, со звенящей сталью в голосе произнес Маэдрос, осторожно поправляя плед на своем крылатом малыше. — Мы плакали от отвращения, но сохранили себя. И эти дети — наши призы. Они не станут марионетками хаоса, потому что мы научим их любить сами. Если миру нужны новые боги, то они вырастут в нашем доме. Келегорм, все еще бледный и прижимающий ладонь к своему плоскому после родов животу, угрюмо шмыгнул носом, от которого все еще едва уловимо пахло лесной черникой: — Главное, чтобы они не начали переписывать реальность каждый раз, когда у них режутся зубы. А то проснешься утром, а Форменос превратился в гигантский пирог. С моим везучим языком я уже ничему не удивлюсь. Нерданель мудро и спокойно улыбнулась, переводя взгляд со скульптурных, ладных люлек на притихших сыновей: — Значит, мы будем учить их держать форму, Турко. Хаос силен, но даже из самого мягкого и безумного песка можно вылепить нечто прекрасное, если у мастера чистые руки. Нам предстоит много работы. Моргот, все это время тихо стоявший в самом темном углу комнаты у шкафа, медленно перевел взгляд со своего изрешеченного булавками предплечья на колыбели. На его бледных губах появилась новая, странная ухмылка — лишенная прежнего цинизма Ангбанда, но полная глубокого, зловещего предвкушения: — Готовьтесь, нолдор, — тихо, со свистом выдохнул бывший Владыка Тьмы, и металл в его брови тускло поймал радужный отсвет окна. — Настоящая игра начнется тогда, когда эти трое откроют глаза. Финвэ медленно опустил руки на деревянный бортик первой люльки. Верховный король, чье валинорское величие окончательно растворилось в причудливых узорах хаоса, заговорил первым, и его голос звучал пугающе тихо: — Оно создало из нашей плоти то, перед чем Валимар и Чертоги Мандоса — лишь кучка старого пепла. Эти дети... они не будут знать, что такое воля Эру или суд Валар. Они сами станут законом. Феанаро резко шагнул вперед, и молнии на его тяжелой кожаной куртке смертного мира негромко звякнули. Его пальцы, не знающие отдыха от ковки новых самоцветов, судорожно сжались на ремне. В его глазах обреченность марионетки смешалась с безумным, торжествующим азартом величайшего мастера Арды: — Это и есть его финал, отец. Кукловод устал играть в одиночку. Ему надоело дергать нас за ниточки на сером диване и вывешивать над бездной. Оно вырастило себе новых партнеров по игре. Сила, равная его собственной... Вы понимаете, что это значит? Мудрый Финвэ покачал головой и сказал: — Когда я вел народ мой в Аман, и стопы наши коснулись благого берега, меня спросили — это конец пути? И я ответил: нет, это новое начало. Это не финал, Феанаро. Это завязка. По-настоящему безумной и великой истории непостижимого и никем не предначертанного более будущего. * * * Феанаро и Моргот медленно вышли из залитой радужным сиянием детской комнаты, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Они остановились на просторном мощеном балконе башни Форменоса. На Аман опускались густые, глубокие сумерки, но темноты не было — рукотворный небосвод, сотканный из сотен Сильмариллов, пульсировал в вышине ослепительной серебряно-золотой россыпью. Кристаллы изливали в пространство хрустальный, чистый звук, который мягко вибрировал в самом воздухе благословенного края. Моргот привалился спиной к каменным перилам, вытянув длинные ноги в брюках с заклепками. Он лениво, но аккуратно провел пальцами по ровному ряду английских булавок на своем левом предплечье — этот металл больше не казался ему позорным клеймом, став привычной частью его нового воплощения. — Ну что, мастер, — тихо, со знакомым свистом выдохнул бывший Владыка Тьмы, ловя лицом накатывающие волны звездного света. — Твой отец прав. Это ни разу не финал. Ты готов учить богов ходить? Феанаро не повернул головы. Он стоял у самого края, уперевшись ладонями в холодный тесаный камень, а замки на его тяжелой кожаной куртке смертного мира тускло поблескивали. Его неиссякаемая, освобожденная от прежних лимитов фэа ровно и мощно гудела в груди, отзываясь на каждый хрустальный аккорд в небесах. — Я готов учить их творить, Бауглир, — глухо, но со звенящей, непреклонной твердостью ответил создатель камней. — Сама мысль о том, что их сила не имеет пределов, больше не пугает меня. Представь, какие шедевры мы сможем воплотить вместе с этими детьми, когда они научатся держать в руках молот хаоса. Мы перепишем этот Аман. Нет, Арду! Моргот хрипло, натужно рассмеялся, и металл в его затянувшейся брови зловеще и весело звякнул.— Всё та же нолдорская гордость, Феанаро, — качая heads, протянул Вала. — Ты всё мечтаешь о ковке величия. А я вот думаю о другом. Мои орки умели только ломать и пачкать, потому что я сам был одномерным, слепым разрушителем. Но эти трое... в них заложена абсолютная свобода хаоса. Я хочу научить их изнанке этого мира. Показать им, что запретов нет. — Значит, мы разделим их обучение, как когда-то разделили ту пачку на ламинате, — сурово ухмыльнулся Феанаро, протягивая Врагу руку в тяжелой кожаной перчатке. — Ты покажешь им свободу без берегов, а я научу их облекать эту свободу в безупречную форму. Нерданель шагнула из-за их спин, заставив их обоих одновременно вздрогнуть от неожиданности. Она подошла к самому краю каменных перил, встав точно между Феанаро и Морготом, и её спокойный, умудренный взгляд ваятеля устремился на поющий, пульсирующий Сильмариллами купол Валинора. — Вы их учить планируете, — негромко Нерданель, и на её губах появилась мягкая, лукавая улыбка. — Они еще вас научат. Тому, чего вы сами от себя никогда не ожидаете. Готовьтесь сами к выходам за все мыслимые и немыслимые горизонты. Это случится уже скоро. И мы вообразить сейчас не можем еще, что будет и как именно обернется эта игра. Она повернулась и поочередно посмотрела на них. Сначала — на Феанаро, чья кожаная куртка байкера смертного мира казалась теперь броней, сдерживающей неиссякаемый огонь творения. Потом — на Черного Врага в его рубахе с заклепками и тускло блестящим рядом английских булавок на предплечье. — Ты, Феанаро, думаешь о форме и дворцах, а ты, Бауглир — о берегах и свободе, — продолжала мать этого безумного дома. — Но вы оба судите по своим старым, изломанным меркам. Вы забываете, что эти дети рождены не по законам прежней Арды. Когда они откроют глаза, они просто сдуют все правила и законы, как сухой песок с верстака. Они заставят вас чувствовать то, от чего ваш прежний разум сошел бы с ума, и вам это понравится. Мы все станем другими. Моргот молча опустил голову, и металл в его брови едва слышно звякнул в такт хрустальному гулу неба. Феанаро лишь крепче сжал ладонями холодные камни перил, и в глубине его темных глаз вместо смирения внезапно разгорелся такой сокрушительный пожар, какого Валинор не видел со времен сожжения кораблей в Лосгаре. Это не было покорностью року — наоборот, слова Нерданель сорвали последние запоры с его истерзанного духа. Он медленно повернулся к Морготу, и бывший Владыка Тьмы ответил ему точно таким же безумным, торжествующим взглядом. Оба они — величайшие бунтари в истории Эа, веками ломавшие предвечные устои и шедшие наперекор воле Самого Единого — в этот миг одновременно осознали пугающую и грандиозную истину. Всё, что они искали, наконец лежало в этих колыбелях. Это была предельная, абсолютная свобода без берегов, законов и рамок, которой никто и никогда не смеет диктовать чужую волю. — Выходы за горизонты, говоришь? — Феанаро тихо рассмеялся, и замки на его тяжелой кожаной куртке смертного мира зловеще звякнули. — Что ж, пусть учат, Нерданель. Мы всю жизнь воевали за право творить то, что хочется нам, а не Эру. И теперь эта свобода дышит прямо за нашей дверью. Моргот резко выпрямился, и на его полностью затянувшихся губах эльдарского типа расцвела прежняя, Ангбандская, но теперь совершенно безумная и чистая ухмылка владыки, вернувшего свою истинную силу. — Перевернем мир вверх дном, мастер, — выдохнул Вала, и его голос раскатился эхом по каменным башням крепости. — Если эти дети способны на всё... настоящая игра только начинается.