тот, кто остается

***

Чжухун лежал на полу. Не на диване, не на кровати, а посреди гостиной их съёмной однушки, на холодном ламинате. Телефон валялся в метре — экран треснул, но продолжал тупо светить в потолок. Мартин зашёл с двумя пакетами еды и чуть не наступил на его пальцы. — Ты охренел? — голос Мартина был не столько злым, сколько уставшим. — Я тебя умоляю, только не говори, что ты опять... Чжухун не пошевелился. — Я не встану, — ответил Чжухун в никуда. — Пиздец. Я просто не встану, Мартин. Конец. Мартин поставил пакеты на стол. Жирные пятна от доширака проступили сквозь бумагу. Он смотрел на Чжухуна — этого вечно собранного, вечно идеального Чжухуна с его правильными манерами и японскими корнями, которые он ненавидел вспоминать. Сейчас Чжухун лежал, как тряпичная кукла, в которой высыпали все опилки. — Что на этот раз? — спросил Мартин, садясь на корточки рядом. — Выгнали? Чжухун молчал долго. Потом выдавил: — Мать звонила. Сказала, что я — позор семьи. Что я должен был стать врачом, а не... — он горько усмехнулся, — работать за миллион вон в этой консервной банке. — В "кофейне мечты", — поправил Мартин механически. — Ты бариста, а не дворник. — Да похер, как это называется! — Чжухун резко сел. В его глазах блестело то, что он ненавидел больше всего в мире — влага. — Я всё проёбываю. Экзамены — проёб. Работа через месяц — проёб. Ты... — он запнулся. — Ты, блять, тоже скоро меня проебешь. Мартин не двинулся с места. Только чуть склонил голову набок, как кот, который решает, бить лапой или не стоит. — Охрененная мотивационная речь, — сказал он спокойно. — Прямо в душу насрал. — Мне не нужна мотивация, Мартин. Мне нужна бесконечная передоза чем-то, чтобы я просто перестал думать. Вот она — грань. Мартин знал эту грань лучше, чем свои шрамы на костяшках. Он сам стоял на ней год назад, когда отец сказал ему: "Ты ничтожество, иди подыхай в Сеул без денег". Тогда Мартин впервые ударил стену так, что сломал два пальца. Чжухун нашёл его в ванной — с разбитыми костяшками и мокрым лицом. И не сказал ни слова. Просто сел рядом, молча, и сидел три часа. Сейчас Мартин должен был отдать этот долг. Но по-своему. — Вставай, — сказал он жёстко. — Пошёл на хуй. — Я сказал, вставай, сука. Мартин схватил Чжухуна за ворот старой футболки и дёрнул вверх. Чжухун не сопротивлялся — просто дал себя поднять, как куль. Мартин поставил его на ноги, и Чжухун сразу обмяк, повис на его плечах. — Тяжелый, как мешок с цементом, — пробормотал Мартин, затаскивая его в ванную. — Отъебись. — Нет, это ты отъебись от своих мыслей, — Мартин резко повернул ручку душа. Ледяная вода хлынула сверху, накрывая их обоих. Чжухун взвыл, попытался вырваться, но Мартин держал мёртво — одной рукой за затылок, другой вжав спиной в кафель. — Дыши, — приказал Мартин. — Дыши, ёбаный ты гений. Это просто вода. Ты не тонешь. Ты не умираешь. Ты просто мокрый и жалкий, но это пройдёт. Слышишь меня? Чжухун забился сильнее, потом вдруг обмяк и зарыдал. Не красиво, не по-киношному — с хрипами, соплями, с мокрыми чёрными волосами, прилипшими к лицу. Мартин выключил воду. В тишине остались только всхлипывания и стук капель о плитку. — Ты идиот, — прошептал Чжухун сквозь рыдания. — Ледяная вода — это пытка. — Пытка — это смотреть, как ты разлагаешься заживо, — ответил Мартин, убирая мокрые пряди с его лба. — А это — реанимация. Я не умею говорить красиво. Я умею только делать больно или делать грубо. Но, Чжухуни… — он замолчал на секунду, а потом тихо добавил: — Я не уйду. Ты понял? Мне насрать, какой ты кусок дерьма сегодня. Я остаюсь. Чжухун поднял на него покрасневшие глаза. — Ты тоже… — голос сорвался. — Ты тоже скоро меня возненавидишь. — Я тебя уже ненавижу, — легко согласился Мартин. — Ненавижу, когда ты не ешь. Ненавижу, когда ты играешь эту херню в телефоне вместо сна. Ненавижу, когда ты улыбаешься клиентам, а потом идешь блевать от стресса. Но это, блять, не значит, что я уйду. Он потащил Чжухуна обратно в комнату. Стянул с него мокрую футболку сам, не спрашивая разрешения. Натянул сухой свитер, слишком большой для Чжухуна — свой собственный. Чжухун даже не пытался протестовать. Позволил укутать себя в плед, сунуть в руки горячий стакан с остатками кофе. — Пей, — скомандовал Мартин, включая ноутбук. — Я не хочу. — Я сказал — пей, блять. Чжухун сделал глоток. Горько. Но тепло разлилось по пищеводу, и это было странно — живое тепло внутри того, кто несколько минут назад чувствовал себя мёртвым. Мартин сел рядом — прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Чжухун сполз к нему, уронил голову на плечо. Так они сидели иногда часами — под тупой сериал, который никто из них не смотрел, или под музыку, которая играла для фона. — Я испугался, — вдруг сказал Чжухун тихо. — Сегодня. Я стоял на балконе и… — Завали, — резко оборвал его Мартин. — Не надо. Просто… не надо. Я знаю. Рука Мартина лежала на его затылке. Пальцы массировали кожу головы чуть больно — этот жест всегда выводил Чжухуна из спячки. Как кнопка перезагрузки. — Ты единственное, что у меня есть, — прошептал Чжухун в ткань его плеча. — И это дерьмово — держать одного человека за целый мир. — Не держи. Возьми меня как… как страховку. Как подушку. Как материал для мата на кухне. Я выдержу, — голос Мартина был хриплым, но ровным. — Только не подыхай, ладно? Это нихуя не геройство. Это просто способ сделать больно всем вокруг, а я, сука, не хочу болеть из-за тебя. Чжухун рассмеялся — первый раз за неделю. Сухо, надрывно, почти истерично. Но это был смех. — Ты идиот, Мартин. — Твоя идиот, — поправил Мартин, и на губах у него мелькнуло что-то вроде улыбки. — Теперь спи. Завтра будем решать твои проблемы. Универ, работа, мать — всё поебём. А сейчас — просто спи. Чжухун закрыл глаза. Плед пах Мартином — дымом, старым кофе и чем-то неуловимо безопасным. Впервые за долгое время его не трясло от пустоты внутри. — Мартин, — позвал он уже в полусне. — М-м? — Не уходи сегодня. — Я никуда, блять, не денусь, — Мартин лег рядом на пол, положив голову на сложенную куртку. Их разделяли сантиметры, тёплое дыхание смешивалось с холодным воздухом комнаты. — Спи. Чжухун уснул первым. Мартин смотрел на его лицо — похудевшее, с тенями под глазами, но спокойное. Потом осторожно, почти невесомо провёл кончиками пальцев по его скуле. — Только попробуй сдохнуть, — прошептал Мартин одними губами. — Я тебя из ада вытащу, паскуда. Он не знал, что завтра Чжухун проснётся и сам запишет их на приём к психологу — впервые в жизни сознательно, без уговоров. Он не знал, что через месяц Чжухун уволится из "кофейни мечты" и найдёт репетитора по корейскому для мигрантов — работу, которая будет давать ему смысл. Он не знал, что через год, в их маленькой конуре, уже не будет льда в груди — только тёплый хаос из разбросанных носков, пустых банок от энергетиков и двух тел, которые засыпали в обнимку под бесконечный дождь за окном. Но сейчас Мартин знал только одно: Чжухун дышит. Ровно. Глубоко. Живой. И этого было достаточно, чтобы не сдохнуть самому. — Спокойной ночи, мой кусок дерьма, — сказал Мартин и закрыл глаза. За стеной плакал чей-то ребёнок, в коридоре хлопнула дверь, и где-то далеко выла сирена — обычный вечер в Сеуле. А они просто лежали на полу в квартире, которая пахла надеждой. Самое опасное место на земле — не война. Самое опасное место — это голова того, кого ты любишь. Но иногда достаточно одного человека, чтобы превратить поле боя в дом.