Object of My Desire

      Просыпается Хенри от мягкой классической музыки из громкоговорителя, служащего ему будильником. В этот раз, кажется, это "Лунный свет". Самопровозглашённый честолюбец и эстет Бреннер любит бессмысленную показуху. Слуги, то есть, санитары просыпаются раньше детей, чтобы подготовиться к "продуктивному дню". Громкоговорители опутывают сетью каждое помещение, но работают изолированно друг от друга. Это позволяет Бреннеру разделять сообщения для детей и работников, и при необходимости обращаться к кому-то конкретному или небольшой группе.       С точки зрения пробуждения больше везёт обслуживающему персоналу. Детей каждое утро приветствуют фарисейские наставления Папы. Его голос из интеркома вещает о погоде, словно издеваясь над теми, кто в жизни не видел солнечного света и не знал свежести ветра, озвучивает планы на день и под конец зачитывает какой-нибудь ни с чем не связанный научный, литературный или исторический факт. Интересно, к чему ему этот цирк? Дети едва ли приспособлены к социуму, и знания об английском модернизме и отражённом в нём крахе европейской цивилизации им навряд ли хоть когда-то пригодятся. Прямо-таки изощрённый абсурд. Бреннер будто и не понимает, что истощённым подопытным с натянутой на хрупкий скелет полупрозрачной кожей, готовым продать душу за карамельную конфету, дела нет до его "духовного обогащения". Другие санитары — те, что приехали сюда добровольно, — возможно, и рады были бы внимать этим утренним проповедям. Хенри же предпочитает сводить к минимуму общение с этим претенциозным придурком, поэтому предпочитает пробуждение под классическую музыку, а не фальшивый отцовский тон. Главное, чтобы Бреннер не узнал, что его ключевой объект исследований нашёл повод для тайного комфорта. Это досадное упущение было бы ликвидировано в ту же секунду.       Впрочем, этим утром великий импрессионист терпит сокрушительное поражение. Мягкие аккорды еле-еле пробиваются сквозь глухую стену усталости, вынуждая Хенри с трудом открыть глаза. Сколько ему удалось поспать? Час? Мысли ворочаются медленно и лениво. Да уж, его ждёт тяжёлый рабочий день.       Каждое утро будильник звонит ровно в пять тридцать, хотя смена санитара начинается в полседьмого утра, а заканчивается в девять вечера после отбоя у детей. Рацион донельзя скудный — каждому с хирургической точностью отмеряют ровно столько калорий, сколько требуется организму, чтобы протянуть в течение дня. Вот только Хенри уверен: его личная норма занижена намеренно. Бреннеру нужен истощённый, покорный скелет, не способный добежать до ближайшего выхода. Будь правила едины для всех, разве по коридорам разгуливали бы такие жирные свиньи, как его новоиспечённый напарник? Извращённый юмор Бреннера в действии: "Тебе ведь нравятся парни, Первый? Что ж, я подберу тебе такого, на которого даже у тебя не поднимется взгляд. Глядишь, и излечишься от своего недуга." Хотя, зная Папу, он мог и искренне верить, что таким абсурдным методом сможет вытравить из Хенри его вредную привычку. Приставить к парню с "неправильной" ориентацией ходячий антидот — и дело с концом.       Обыденное для природы явление. Для природы. Но не для этого ада.       Пусть он и чувствует себя побитой собакой в физическом плане, но такого морального подъёма у Первого в лаборатории ещё никогда не было. Этой ночью он получил оргазм в руках другого мужчины. В этой самой комнате, практически под носом у Бреннера. В его собственной вотчине, где каждый шаг подчинён его строжайшему контролю. Как ему кажется.       Когда ноктюрн идёт на вторую минуту, Первый пересиливает слабость и встаёт. Секрет Альберта Вескера следует беречь как зеницу ока, если Хенри не хочет навсегда лишиться любых полуночных свиданий. Значит, срочно нужно в душ, смыть с кожи чужой запах, забросить пропитанную сексом одежду в прачечную и взять свежий комплект. Так Хенри и поступает. Загородив обзор камеры спиной, он забирает постиранное накануне бельё из-под подушки и прячет в рукав. Главное ничего не забыть и не вызвать подозрений. Придав лицу самое обыденное, заспанное выражение, Первый переступает порог своей комнаты, стоит автоматике разблокировать замки точно без пятнадцати шесть.       Он шагает в бесконечный коридор, такой же унылый и безжизненно стерильный, как и вся лаборатория. Стены опутывает плотная паучья сеть камер. Ни один уголок не является укромным. Даже в душевой за ними пристально наблюдают. На каждую кабинку целится отдельный бдительный объектив. Ну хоть внутри кабинок нет слежки. Видимо, из куцей морали Бреннера следует, что право на тайну у человека появляется лишь в тот момент, когда он не способен прикрыться даже полотенцем. Даже здесь у Первого свои персональные ограничения. Ему строго запрещено переодеваться вместе с остальными парнями: выйти из кабинки он должен полностью одетым, чтобы никто случайно не разглядел вытатуированные на его запястье цифры "001". Поэтому, послушно следуя протоколу, в раздевалке Хенри сначала подходит к своему ящику с гравировкой его личного номера "02_0380042-9". Прикладывает к магнитному замку ключ-карту — бейдж с блёклой фотографией, этим же длинным бездушным кодом и подписью — и берёт душевые принадлежности и комплект формы. Скудный комплект казённых вещей. Своих у Первого, разумеется, нет. Ночные дежурные регулярно пополняют эти ящики, расставляя каждый предмет в отдельное углубление, созданное строго под его форму. Перед уходом из раздевалки всё необходимо вернуть строго на свои места. Попробуй Хенри утащить бритву или пустой флакон из-под шампуня, оставив ячейку пустой или попытавшись обмануть систему, затолкнув туда комок туалетной бумаги, оптические сканеры в шкафчике мгновенно распознают подмену. Датчики тут же блокируют ключ-карту на выход, запирая нарушителя внутри раздевалки до тех пор, пока каждый предмет не окажется в своём гнезде. Единственное, что дозволено безвозвратно забрать без последствий — это свежую смену белья.       Душ — любимое место Первого. Да, за временем тоже строго следят, но, по крайней мере, он спрятан от стеклянных зрачков камер. Он закрывает дверь, раздевается, аккуратно складывает вещи в защищённую от брызг нишу и включает воду.       Вода обрушивается на его плечи, унося в сточную решётку усталость. На водные процедуры автоматика выделяет пятнадцать минут. Тёплые струи бегут по его обнажённому телу, смывая следы страсти, пот и сперму. Хенри до пены промывает волосы, откидывает голову назад и зажмуривается, растворяясь в монотонном шуме падающих капель. Когда-то, будто в прошлой жизни, он безумно любил гулять под проливным летним дождём. Но ничего естественного в этом проклятом месте нет, остаётся довольствоваться искусственным ливнем. Тщательно, но бережно Первый трёт кожу намыленной губкой.       Его тело — холст для изощрённой жестокости. Старые, желтеющие гематомы перекрываются свежими, багрово-чёрными кровоподтёками. Каждая пытка, каждое наказание отпечатано на его плоти. Что-то заживает, что-то даже не успевает посветлеть, как появляются новые и новые ссадины. Чаще всего ему достаётся по рёбрам. Когда разряды шоковой дубинки выжигают мышцы до судорог и Первый падает на ледяной пол, инстинктивно пряча живот, его начинают добивать ногами. При этом мучители прекрасно знают своё дело. Бьют профессионально — причиняют адскую муку, но никогда не ломают кости. Санитар должен оставаться полностью дееспособным и продолжать исполнять свои обязанности. По той же причине псы Бреннера берегут "фасад": лицо и ладони Хенри остаются чистыми, пока униформа санитара скрывает под собой следы истязаний. А ведь Хенри любит своё тело. Ему нравятся его мягкие изгибы, небольшие мышцы, утончённая фигура и округлые ягодицы. К сожалению, побои его не особо украшают. Да и любоваться ему собой здесь совершенно негде.       Первый смывает остатки пены и застывает под ласкающими струями, пытаясь растянуть уходящие мгновения покоя. Увы, скоро вода выключается, и Хенри приходится вытереться. Привилегии пройтись по раздевалке полусухим в одном полотенце у него всё же нет. Другие санитары уверены, что он просто излишне стеснительный. Даже смешно.       Брюки надеты, футболка и рубашка аккуратно заправлены, а бейдж привычно крепится к чёрному ремню. Обувь ждёт в персональном шкафчике, а пока нужно уложить влажные волосы. Хенри долго задавался вопросом, почему ему разрешили вновь отрастить его светлые локоны — при поступлении в лабораторию они были сбриты, как и у всех детей сейчас. Но Хенри оказался бракованным материалом — слишком упрямым, слишком гордым, абсолютно не поддающимся дрессировке. Начав свой новый проект, Бреннер, видимо, решил, что Первый не должен быть похож на неудавшийся эксперимент, свидетельство его провала. В этом месте люди не привыкли задавать лишних вопросов, но, будь он внешне похожим на другие номера, даже у этих дуболомов могла бы зашевелиться в голове опасная мысль, что номер Один всё же существует.       Грязная одежда отправляется в глухой металлический люк, вмонтированный прямо в стену раздевалки. Стоит Хенри толкнуть тяжёлую стальную створку, как вещи с глухим шуршанием исчезают в тёмном зеве вертикальной шахты, напоминающей мусоропровод. По этому технологическому колодцу грязное бельё летит прямиком на нижние ярусы лаборатории — в недра прачечной, соседствующей с гудящими бойлерами, генераторными и машинным залом. Удобная система. Ещё и обезличенная. Хенри чистит зубы, и ему остаётся самое сложное — причёска. Он — один из немногих парней, кого здесь это заботит. Но Первый хочет выглядеть красиво. Хоть чуть-чуть подчеркнуть свою индивидуальность в месте, делающем всё, чтобы её уничтожить. Поэтому каждое утро он методично зачёсывает влажную золотистую массу назад, а затем ловким движением пальцев разделяет её на чёткий пробор с левой стороны. Затем тщательно взбивает чёлку, добиваясь воздушного объёма, так выгодно подчёркивающую его глубокий взгляд и острые скулы. Отрастая, его локоны начинают слегка виться на концах: светлые пряди ложатся благородно и свободно, слегка закрывая уши, а сзади аккуратной волной спускаются на шею. Хенри всматривается в своё отражение: изломанный, но всё ещё красивый.       Первый позволяет себе ещё минутку самолюбования, как вдруг сердце пропускает удар и камнем падает вниз. Нет, ему не показалось. Прямо над ключицей на бледной коже горит сочный лилово-синий отпечаток. Его здесь не было. Да и выглядит он не как привычная гематома от электрошокера. Когда до Хенри доходит, он тихонько ахает. Засос. Это был засос. Наглый и очевидный. Рука Хенри сама тянется к шее, а тело наклоняется к зеркалу, но внутренний сигнал тревоги заставляет его резко выпрямиться. Камера. Она фиксирует любой подозрительный жест, рассмотреть след не получится. Хенри с трудом сглатывает вязкую слюну и методично застёгивает воротник на последнюю пуговичку. Ткань врезается в кожу, мешая дышать, но след страсти Вескера удаётся спрятать. Придурок. Нужно будет вечером ему сказать, чтобы он думал, что делает. Хотя даже здесь он словно всё предусмотрел — синяк аккурат можно спрятать под воротником. Теперь ещё и за каждым миллиметром одежды следить, просто замечательно.       Вдох-выдох. Главное держать себя в руках. Рассмотреть синяк во всех деталях он сможет и вечером, у себя в комнате. Тем более эта небольшая отметина кажется совсем безобидной среди уродливой мозаики из гематом, в которую превратилась его кожа. Глядишь, никто и не поймёт, что это не последствия очередного наказания. Хотя без специальных мазей сходить эта багровая метка будет чертовски долго. Хенри обувает простые чёрные туфли, методично возвращает вещи в гнёзда шкафчика, на секунду замирает, проверяя, всё ли на месте, и прикладывает бейдж к магнитному замку на выход из раздевалки. Замок щёлкает. Первый круг ада местной системы безопасности пройден.       Те, кто прибыл сюда с благородной миссией "защитить свою страну" путём превращения детей в биооружие, искренне думают, что все эти меры предосторожности и слежка нужны для защиты от шпионов и утечки информации о секретном государственном проекте. Как бы не так. Вся эта параноидальная система создана исключительно для того, чтобы сдерживать номер Один, которого Бреннер так боится. Ну и оберегать от побега детей.       Сейчас в лаборатории осталось шестнадцать официальных подопытных: номера от Двух до Семи и от Девяти до Восемнадцати. Первый, если верить сказкам Папы, никогда не существовал. Восемь смогла сбежать где-то полгода назад. Ох, как же Хенри ей завидовал. Радовался, конечно. Хоть один ребёнок вырвался из этого ада. Но всё же больше завидовал. Восемь была необычной испытуемой. Вместо телекинеза она обрела способность Первого повелевать чужим разумом через иллюзии. Как только создаваемые ею галлюцинации стали достаточно правдоподобными, она смогла незаметно улизнуть. После её исчезновения Папа больше не пробовал развивать в детях этот навык. Ещё бы… Каким же нужно было быть безмозглым недальновидным кретином, чтобы не подумать об этом заранее. О нет, подросток, умеющий убеждать всех вокруг в существовании того, чего нет, воспользовался этим, чтобы обвести охрану вокруг пальца и сбежать в большой город. Какое неожиданное стечение обстоятельств…       По-своему жалко Хенри было всех детей. Никто из них не оказался здесь по собственному желанию. Никто из них не знал другой жизни. Бреннер превратился для них в абсолют, в солнце, вокруг которого вращался их крошечный мир. "Папа" хвалил, "Папа" карал, "Папа" оставался единственным неизменным лицом в их серой реальности, тем, кого они видят и слышат ежедневно. Санитары и врачи, работающие здесь по вахтовому методу, сменяются — на выходные и на время отпуска они возвращаются к своим семьям. Сам Бреннер, к слову, тоже живёт за пределами лаборатории и каждый вечер уезжает в свой уютный дом. Только Первый и другие номера являются бессрочными узниками этого места. Когда-нибудь он сбежит, как и Восемь.       Путь Хенри лежит из раздевалки в игровую комнату. Здесь её называют "радужной" из-за соответствующего рисунка на стенах и полу. В остальном это помещение было таким же стерильно-белым, как и весь комплекс, и даже этот яркий рисунок не спасал его от гнетущего ощущения неестественности. С утра радужная комната пустует. В шесть тридцать двое находящихся в смене санитаров должны проверить и подготовить её, чтобы к семи часам привести сюда детей. Хенри обычно приходит первым, но сегодня его опережает толстый темнокожий коллега. На его ремне висит бейдж с индивидуальным номером, во главе которого стоит буква "Б". Поэтому про себя Хенри зовёт толстяка либо "Большой Б", либо просто "Б". Настоящего имени напарника он не знает, да и не испытывает ни малейшего желания узнавать.       Общение между санитарами в присутствии детей пресекается, но в остальное время к нему относятся снисходительно, если предмет разговора связан с работой. Дежурно поздоровавшись с Большим Б, Хенри проверяет инвентарь. Всё здесь находится под строгим учётом, и напарники привычно делят комнату пополам.       Хенри забирает себе осмотр "продвинутых" тренажёров, предназначенных для контроля разума. Он педантично пересчитывает карточки Зенера для экстрасенсорных тестов и раскладывает их по ровным стопкам, затем кладёт рядом кубики Рубика и тяжёлые металлические волчки. Пробует раскрутить один из них вручную — хотелось бы, конечно, силой мысли, но увы. Зато скользят они идеально, не нужно ничего подкручивать. Дальше его взгляд перемещается к деревянному лабиринту: Хенри наклоняется, чтобы убедиться, что стальной и деревянный шарики свободно катаются по дорожкам и не застрянут, когда дети начнут двигать их с помощью телекинеза. Проверяя, загоняет стальной в центральную лунку и тихонько улыбается. Напоследок он осматривает высокую вертикальную доску для игры в плинко. Пальцы скользят по её гладкой поверхности. Пересчитав фишки, Первый раскладывает их в десять целевых секторов. На мгновение в нём вспыхивает глупое желание запустить одну фишку сверху, чтобы услышать её стрёкот о деревянные колышки, но он вовремя себя одёргивает. Ещё ж накажут. Предполагается, что подопытные дети должны направлять снаряды своим телекинезом, целясь в определённые лунки.       Большой Б тем временем лениво инспектирует ту часть игровой, что призвана создавать фасад нормального детского сада. Массивный напарник обходит стеллажи, пересчитывая простые кубики, деревянные пирамидки и собирая фигуры в шахматные наборы. Он лениво хлопает по бокам плюшевых медведей, рассаженных вдоль стен, проверяет прочность креплений деревянной лошадки-качалки в углу и заглядывает под столы для аэрохоккея. Хенри краем глаза наблюдает, как Б поправляет стаканчики с карандашами и альбомами для рисования, а затем включает ретро-радиоприёмник, настраивая его на беззвучную волну, готовую к утренней трансляции. Кажется, всё на своих местах. Напарники обмениваются безмолвными кивками, подтверждая, что с осмотром покончено, и синхронно смотрят на часы.       Стрелка неумолимо движется к семи. Пора идти за детьми. Ровно в семь они обязаны стоять у дверей своих палат. Санитары выстраивают их в две параллельные колонны — чётные и нечётные номера — и конвоируют в "радужную" комнату на так называемые уроки. Хотя первый час скорее подготовительный: детям дают время окончательно проснуться и поиграть. В восемь часов всех организованно отправляют на завтрак. От мыслей о еде у Хенри уже призывно урчит в животе. Но до неё ещё целый час.       Жизнь персонала подчинена чёткой структуре и во многом напоминает пчелиный улей с его жёсткой иерархией и разделением задач. В какой-то степени здесь Хенри повезло, если о везении вообще уместно говорить в его положении. Он попал в ряды санитаров, отвечающих непосредственно за детей и их обучение. Здесь недальновидность Бреннера играла ему на руку — чем ближе Первый к детям, тем проще будет подговорить кого-то из них извлечь из его шеи ненавистную Сотерию. Доктор же в своих расчётах опирался на то, что Первый досконально знает всю изнанку комплекса и специфику опытов, через которые прошёл лично, а также до зубов зазубрил протоколы безопасности, созданные когда-то для его собственного пленения. Для стороннего наблюдателя Хенри — безупречный наставник. Ангельская внешность, мягкий голос и отрепетированная эмпатия помогают без труда манипулировать сознанием детей и втираться к ним в доверие, направляя их силы в нужное русло. Но если не отбрасывать в сторону важный фактор личности Хенри Крила, то идея крайне странная. Пусть он и отыгрывает послушного пай-мальчика, где возможно, но неужели Бреннер настолько глуп, чтобы вестись на этот спектакль? Доктор ведь не доверяет ему и откровенно опасается, но всё равно позволяет общаться с другими номерами. Так уверен в том, что все пути к побегу отрезаны? Или это очередная садистская насмешка доктора — поставить его надзирать за развитием его дара в других, когда сам он не способен выдавить из себя и капли прежней мощи? Обречь на вечную пытку: смотреть, как другие пользуются силой, и втайне сходить с ума, лелея призрачную надежду вернуть свои способности? В любом случае, из всех возможных позиций Хенри ещё досталась самая престижная. Работай он в прачечной, техническом блоке или помощником хирургов, ему пришлось бы ежедневно иметь дело с грязью, кровью, чужими испражнениями и прочими человеческими жидкостями и смрадом. Уж лучше радужная комната.       Чётко следуя правилам, дети уже стоят перед дверями своих комнат — ровно, тихо и послушно. Серые кофты висят на худых плечах одинаковыми мешками, серые штаны собираются складками у щиколоток. В этой безликой одежде, с обритыми головами и босыми ногами, они все кажутся пугающе похожими друг на друга. Хенри дольше всего запоминал самых маленьких. Девочки, мальчики — в первые недели все кажутся одним и тем же бледным лицом с огромными настороженными глазами. В сущности, отличаются они только цифрами на запястьях.       По негласной традиции Хенри берёт себе нечётных. От Трёх до Семнадцати — его подопечные при перемещении по комплексу. Деление выходит ровным: восемь у Хенри, восемь у Большого Б. Лаборатория любит симметрию почти так же сильно, как любит контроль. Хорошо, что Восемь сбежала, м?       — Доброе утро, дети, — мягко здоровается Хенри, растягивая губы в привычной доброжелательной улыбке. Дети вторят ему своими тихими нестройными голосами. — Все ли готовы начать новый весёлый день?       В ответ — скомканное бормотание, больше похожее на обязательное подтверждение жизни, чем на энтузиазм. Хенри не винит их. Он и сам не ждёт ничего весёлого от места, где даже утро пахнет хлоркой, страхом и чужой покорностью. Но протокол есть протокол.       — Тогда пройдёмте за мной.       Вся стайка маленьких серых птичек следует за ним и Большим Б. Бреннер старательно обрывает их крылышки, чтобы не оставить ни малейшего шанса когда-нибудь вылететь за пределы этого бетонного гнезда. Мягкие шаги босых ног почти не слышны на холодном полу, и только тяжёлая поступь напарника нарушает тишину.       Большой Б, к его чести, почти всегда молчит. Наверное, это его главное достоинство. Хенри не приходится выслушивать ни утреннюю болтовню, ни тупые замечания, ни попытки завязать дружеское общение. Напарник не пытается понравиться детям. Он просто существует рядом — тяжёлый, тёмный, массивный и безучастный, как ещё один предмет лабораторного инвентаря.       Длинный коридор остаётся позади. Никто не теряется, никто не отстаёт, никто не сворачивает в сторону, но Хенри и не помнит, чтобы такое хоть раз происходило. Детей здесь рано приучают слушаться любой команды. По крайней мере, пока на них смотрят. Именно поэтому главная задача санитаров в радужной комнате — следить. Можно помочь, если ребёнок обратится сам. Лишний раз вмешиваться не разрешено. Зато пресекать любые попытки агрессии между подопытными — пожалуйста, сколько угодно. Удивительно, но даже здесь, среди одинаковых серых кофт, бритых голов и вытатуированных номеров, неизбежно вырастает своя иерархия. Лидеры, подстрекатели, задиры, изгои. Папа пытается контролировать и это, но ничего умнее телесных наказаний и тотальной слежки его выдающийся ум пока не изобретает.       Пока Б включает на приёмнике классику — на этот раз из динамика льются чистые ноты Моцарта, — Хенри закрывает дверь за Восемнадцать и поворачивается к ожидающим его указаний подопытным.       — Что ж, теперь вы можете немного поиграть перед завтраком, — произносит Хенри всё тем же мягким, безупречно добрым голосом. — Только смотрите, не перенапрягитесь. Вас ждёт большой и насыщенный день.       Большой, насыщенный, выверенный по минутам и пропитанный болью и страхом день. Других здесь и не бывает. Хенри почти верит, что кто-нибудь из испытуемых ещё способен услышать в его словах заботу.       Почти.       Получив разрешение, дети разбредаются по игровым станциям, как серые тени, которым на время позволили выбрать себе угол. Радужный рисунок на полу по задумке должен делать всё это похожим на детский сад. На деле он только подчёркивает, насколько чужой здесь выглядит любая попытка изобразить нормальное детство. Три и Четыре садятся играть в шахматы. Пальцы лежат на коленях, спины выпрямлены, взгляды прикованы к доске. Фигуры движутся без прикосновений: пешка мягко скользит вперёд, конь переступает через клетку, ферзь замирает у края доски. Пять склоняется над солитёром, переставляя колышки силой мысли. Маленькие деревянные детали то сходятся в плотный строй, то снова рассыпаются по отверстиям. Десять выбирает магический шар. Сжимает его в ладонях, сосредотачивается — и ждёт не предсказания, а результата собственного воздействия. Забавно. Здесь никто не спрашивает у судьбы разрешения. Её заставляют отвечать по команде.       Младшие, от Двенадцати до Восемнадцати, чаще тянутся к простым игрушкам: металлическим и деревянным головоломкам, деталям, которые можно вертеть в руках, складывать, разбирать, снова собирать. Их маленьким рукам пока полезнее привыкать к форме, весу и сопротивлению предметов, чем тратить силы впустую. Старшие, от Двух до Шести, уже достигли того уровня, когда телекинез можно использовать почти небрежно — даже для шахматной партии перед завтраком. Почти все остальные силы берегут. Впереди уроки Папы, а значит, лучше не растрачивать себя на шарики, колышки и шахматные фигуры. Помимо старших, практикуют свои способности Семь и Девять, девочки примерно одиннадцати лет, тоже показывающие неплохие результаты. Сейчас они устроились рядом с лабиринтом и, кажется, затеяли что-то вроде гонки: деревянный шарик против металлического. Оба бегут по дорожкам, сталкиваются с бортиками, замирают и снова послушно катятся дальше под давлением детской воли.       Хенри расхаживает по комнате с руками за спиной. Правая ладонь обхватывает левую, большой палец медленно давит на костяшки. Привычный жест. Успокаивающий. Все эти годы, проведённые в лаборатории, он присматривался к каждому ребёнку. Смог подробно изучить их — манеры, страхи, привычки, слабые места. Искал в каждом что-то знакомое. Не просто силу — родство. Трещину в дрессировке, через которую можно попробовать достучаться до живого. Кого-то, кто поймёт. Посочувствует. Поможет. Кого-то, кто однажды сможет понять его не как санитара, не как помощника Папы, не как мягкий голос у дверей игровой.       Как Первого.       И, что куда опаснее, кого он сам сможет пожалеть в ответ. Кого-то, кто может стать ему по-настоящему дорог. Пока что только одна девочка растопила в его сердце лёд. Одиннадцать.       Ох, Элевен. Семилетняя малышка. Худые плечи, огромные глаза и упрямство, которого она сама, кажется, пока не осознаёт. Телекинез даётся ей тяжело: предметы дрожат, падают, сдвигаются не туда, а иногда не двигаются вовсе. И всё равно она слишком часто оказывается в центре внимания Папы. В этом Бреннер и Хенри, как ни противно признавать, сходятся: у крошки есть потенциал обогнать всех остальных. Не сейчас. Не сразу. Но однажды — вполне возможно. И за это её травят другие "номера". Даже в клетке находится тот, кого можно клюнуть первым, но оказаться изгоем среди изгоев — почти талант. Или проклятие. Впрочем, Хенри выделяет её не из жалости. Жалость здесь слишком слабое чувство, чтобы долго выживать. Он видит в Одиннадцать что-то знакомое. Хрупкое, упрямое, недоломанное. Она единственная, для кого он и правда готов стать старшим братом. Поэтому и помогает ей, где может. Осторожно. Незаметно. Достаточно мягко, чтобы она не испугалась, и достаточно расчётливо, чтобы однажды эта помощь вернулась к нему, и они помогли бы друг другу спастись. У неё как раз начинало хоть что-то получаться во время уроков. Вот бы только она немножко ускорилась…       Все дети заняты своими любимыми игрушками. В радужной комнате они бывают всего по два часа в день, поэтому ценят каждую минуту. Его подопечная устраивается рядом с доской плинко. Хенри едва заметно улыбается. Сухой стрёкот фишки о деревянные колышки ласкает слух. Проходя мимо шахматной партии, Первый машинально поправляет воротник, — ткань душит, давит под подбородком, трёт кожу над спрятанным засосом, — и тут же ловит на себе косой взгляд Большого Б. Внутри всё холодеет. Неужели что-то заметил? Нет, Хенри был уверен, что надёжно спрятал засос. И всё же мысль цепляется за сознание мерзким крючком: а если ткань сдвинулась? Или всё-таки краешек лиловой отметины ехидно выглядывает наружу, такой же наглый, как человек, который её оставил?       Якобы собираясь занять место у противоположной от Б стены, Хенри намеренно проходит мимо большой зеркальной стены и бросает быстрый взгляд на своё отражение. Ничего не видно. Никакого предательского пятна над ключицей. Только бледное лицо, аккуратно уложенные волосы и привычная улыбка, достаточно мягкая, чтобы никто не спросил, кого он мысленно планирует прикончить. Хенри с облегчением выдыхает и занимает свой пост у стены.       Остаётся только ждать, посматривая на часы, слушать Моцарта и скользить взглядом от одного ребёнка к другому, отмечая движения, жесты, выражения лиц. Скука смертная. К тому же спать хочется сильнее обычного: веки наливаются тяжестью, мысли вязнут, тело мстит за украденные у сна часы. Зато появляется время подумать о прошедшей ночи.       Альберт Вескер… Пока о нём сложно сказать что-то определённое. Хенри слишком мало о нём знает. Откуда он пришёл. На кого работает. Почему решился отключить камеру. Почему вообще выбрал его. Но одно Первый понимает уже сейчас: более сногсшибательно красивого мужчины он ещё не встречал. Просто невозможно. Неприлично даже. Будто мир всё-таки способен иногда создавать что-то совершенное, а потом всё равно сразу же запихивать это совершенство в лабораторный халат. Пусть в комнате и царил полумрак, а лицо то и дело пряталось за тенями и стёклами чёрных очков, но скрыть всё он не смог. Ни линию челюсти, ни светлые волосы, ни спокойную уверенность в каждом движении. Ни ту почти хищную собранность, от которой у Хенри до сих пор внутри становится слишком жарко. А как он целуется…       На пару секунд Хенри прикрывает глаза и вновь ощущает жар чужих губ, властную настойчивость языка, входящего в рот с такой уверенностью, будто Вескер и там имеет право распоряжаться, и крепкую ладонь у себя на спине. Тело откликается слишком быстро, слишком предательски. Воспоминание проходит по телу тёплой волной, оседает где-то под рёбрами и ниже, там, где сейчас лучше бы ничего не чувствовать. Не в радужной комнате. Не среди подопытных детей. Не под камерами. Но тело, как всегда, плевать хотело на осторожность.       Соберись. Не хватало ещё возбуждаться посреди игровой.       Интересно, понравилось ли Вескеру целовать его? Не просто проверять свою гипотезу, не дразнить и не наблюдать, а именно целовать. Хенри жалеет, что не спросил. Хотя, конечно, как бы он спросил? "Доктор Вескер, я достаточно хорошо целовался?" Какая жалкая, голодная до похвалы глупость. Память услужливо подсовывает ему не стерильную плитку под ногами, а тёмную комнату, сбитое дыхание и чужой голос у самого уха, но никакого подтверждения. Сегодня Первый как-нибудь спросит, когда Вескер снова придёт, отключив красный глаз камеры. От этой мысли сонная усталость на миг отступает. Хенри снова вспоминает потухший огонёк над койкой. Два часа без Бреннера. Два часа, выпавшие из чужого контроля. Как Вескер это сделал? У него есть доступ к камерам? К записям? К замкам? К коридорам, куда Первому путь закрыт?       Может, через него можно выбраться?       Хорошие вопросы. Слишком хорошие, чтобы задавать их человеку, который вчера впервые сунул руку ему в брюки. Хенри не настолько глуп, чтобы спутать ночную ласку со спасением. Пока он будет придерживаться первоначального плана: доверие детей, извлечение Сотерии их способностями, побег. Зато теперь у Хенри есть то, чего он не ожидал получить в этом месте: предвкушение. Встречи. Поцелуев. Ласки. Оргазмов. Секса. Само это слово вспыхивает в голове горячо и неприлично. Грязное, сладкое, опасное… От одной возможности его получить у Хенри до сих пор сводит пальцы.       — П-Простите…       Тихий детский голосок вырывает Хенри из влажных фантазий так резко, что он едва не моргает слишком заметно. Перед ним стоит Тринадцать. Он узнаёт её по оттопыренным ушам и осторожной манере держать руки перед собой. Девочке лет семь, как и его Элевен. Ребёнок смотрит снизу вверх, ожидая разрешения на само своё присутствие с привычно виноватым выражением лица. Первый мгновенно надевает на лицо учтивую улыбку и наклоняется ближе.       — Что такое, милая?       Девочка поднимает руку. На указательном пальце темнеет кровь. Хенри складывает два и два и смотрит на её нос. Разумеется. Под правой ноздрёй остаётся размазанный след, который Тринадцать, должно быть, торопливо стёрла ладонью. Маленькая, бледная, виноватая — будто даже за это собирается попросить прощения. Будто кровь из носа здесь не закономерный результат перенапряжения, а очередная личная неудача. Первый присаживается перед ней на корточки и изображает сочувствие.       — Перенапряглась? Ничего страшного, скоро завтрак и ты снова наберёшься сил. Пока иди поиграй с деревянной пирамидкой, — он указывает рукой в сторону играющих вместе близнецов Шестнадцать и Семнадцать. — Уверен, твои братья будут рады с тобой поделиться.       Тринадцать мнётся. Ну конечно. Хенри внутренне вздыхает так глубоко, что почти чувствует это рёбрами. Какие же они все неприспособленные. Чего Бреннер вообще хочет добиться, выращивая таких тепличных овощей? Они должны быть оружием, а в итоге получаются маленькие испуганные существа, неспособные выбрать угол комнаты без помощи взрослого. Великолепно. Просто выдающийся научный успех. Крил поднимается и протягивает девочке руку.       — Пойдём. Я сам тебя отведу.       Помедлив ещё пару секунд, Тринадцать осторожно вкладывает свои холодные крошечные пальцы в его ладонь. Хенри ласково улыбается, подбадривая её, и ведёт в угол комнаты. Близнецы замечают их приближение почти одновременно. Шестнадцать и Семнадцать вообще многое делают одинаково: сидят, смотрят, молчат, будто лаборатория решила окончательно поиздеваться над самой идеей индивидуальности. Среди серых кофт, бритых голов и номеров на запястьях им досталась отдельная разновидность безликости — быть отражениями друг друга. Вряд ли они обрадуются лишней компании, но в обязанности санитаров входит ещё и развитие социальных навыков и связей между подопытными. Значит, придётся делиться. И вниманием, и игрушкой, и жалкими остатками личного пространства. Близнецы по очереди вынимают деревянные бруски из нижних рядов пирамидки и аккуратно кладут их наверх, стараясь не обрушить всю конструкцию. Явно один из более безопасных вариантов компании для маленькой девочки.       — Тринадцать плохо себя почувствовала. Она немного поиграет с вами, хорошо?       Формально это вопрос. Голос у Хенри мягкий, почти ласковый, но под этой мягкостью легко угадывается сталь. Так он разговаривать научился уже здесь, в лаборатории, где даже доброта должна иметь острые края. Нужно звучать достаточно доброжелательно, чтобы дети тянулись к нему, и достаточно строго, чтобы не забывали: отказать всё равно нельзя. Кнут и пряник — две стороны одной монеты в этой лаборатории, которые Первый научился держать в одной ладони.       Шестнадцать первым двигается в сторону, освобождая Тринадцать место у пирамидки. Семнадцать повторяет за ним почти сразу, с такой же безмолвной покорностью. Хенри смотрит на них и улыбается — спокойно, одобрительно, как положено старшему.       — Спасибо. Не обижайте свою сестру.       Слово "сестру" звучит почти смешно. Здесь родство существует только тогда, когда его удобно использовать в протоколе. В остальное время они номера, образцы, результаты и строки в отчётах. Хенри отпускает холодные пальцы Тринадцать и возвращается к своему месту у стены. По пути бросает взгляд на Элевен. Бедняжка всё ещё воюет с фишками плинко. Сосредоточенно хмурится и напрягает плечи, силясь заставить одну из них идти нужной траекторией. Фишка дрожит, цепляется за колышек и, судя по разочарованию на лице девочки, падает не туда. Хенри сдерживает желание подойти сразу. Нет. Не сейчас. Чрезмерная внимательность к одному ребёнку в этой комнате быстро становится уликой. Особенно если этот ребёнок и без того слишком часто привлекает взгляд Папы.       Заняв свой пост, Первый медленно оглядывает комнату. Пока всё спокойно. Дети продолжают играть; некоторые уже несколько раз меняют станции, торопясь ухватить хоть немного удовольствия до завтрака. Знают ведь. До вечера ничего приятного их не ждёт. Время завтрака приходит без новых происшествий. В радужной комнате ничего не рушится, никто не плачет, никто не падает от перенапряжения. Даже Тринадцать понемногу привыкает к обществу близнецов и перестаёт выглядеть так, будто её сейчас отведут на расстрел за испачканный кровью палец. Санитары снова выстраивают детей в две колонны и организованно ведут в столовую. Та находится в другом крыле, подальше от спален и игровой. Наверное, чтобы запах еды не тревожил детей раньше положенного времени. Как будто этот запах может вызывать аппетит. Здесь в животе урчит от пустоты, а не от предвкушения деликатесов. Сегодня утром их, разумеется, ждёт овсянка. От неё у Хенри просыпается разве что тоска и стойкое желание больше никогда не видеть овёс ни в каком виде. Пустая, клейкая, с комочками и без малейшего вкуса. Забей брюхо серой массой и иди работать.       Столов теперь несколько. Когда-то был один общий, и санитары сидели вместе с детьми на крошечных стульчиках. У Хенри с его длинными ногами колени оказывались почти на уровне ушей. Прекрасное зрелище, должно быть. Первый, согнутый над миской овсяной дряни, как неудачно сложенная лабораторная мебель. Есть в такой позе — отдельная пытка: живот пережат, рёбра упираются в бёдра, пища комом проваливается в желудок и тут же просится обратно. Потом ранние подопытные начали взрослеть, а число детей увеличилось. Пришлось менять систему. Теперь, в целях социализации, их рассаживают группами: два стола по четыре человека и один на восьмерых, строго в соответствии с номерами. Всё учтено. Даже то, с кем ребёнок должен давиться овсянкой. Рассадка в столовой стала ещё одной картой местной иерархии. За первым столом — старшие. Два, Три, Четыре и Пять. Местная верхушка пищевой цепочки, если это жалкое подобие детского коллектива вообще можно назвать цепочкой, а не банкой с подопытными пауками. Каждому от четырнадцати до шестнадцати лет — тот возраст, когда дети в нормальном мире спорят с учителями, прячут сигареты и получают свой первый сексуальный опыт. Здесь им хватает того, что они выше, сильнее и лучше остальных владеют своими способностями. Они чувствуют своё превосходство над остальными и держатся вместе, сформировав маленькую касту сильных. Нельзя сказать, что за их столом шумно: здесь вообще редко кто позволяет себе шуметь без разрешения. Но размеренные разговоры не прекращаются. Тихие реплики, короткие смешки, взгляды в сторону младших. Почти нормальная подростковая компания, если забыть про бритые головы и номера на запястьях.       За вторым сидят Шесть, Семь, Девять и Десять. Им около одиннадцати-двенадцати. Эти держатся спокойнее. Едят аккуратно, говорят редко, иногда обмениваются короткими фразами. Десять и Семь оказываются самыми живыми среди них — не шумными, но достаточно разговорчивыми, чтобы за их столом не висела совсем уж мёртвая тишина. Хенри относится к этой четвёрке почти терпимо. Они воспитаны, способны, не лезут на рожон и, что особенно ценно, не пытаются доказать собственную значимость, давя на слабых при каждом удобном случае.       Третий же длинный стол как раз и использовался раньше для всех, включая санитаров. Теперь за ним сидят младшие подопытные: семи-восьмилетки с номерами от Одиннадцати до Четырнадцати и совсем маленькие, пяти-шестилетние, от Пятнадцати до Восемнадцати. Здесь стоит почти гробовая тишина. Запуганные малыши, рождённые специально под проект Бреннера, едят, не отрывая взглядов от тарелок. Ложки тихо скребут по мискам, овсянка исчезает медленно, глаза опущены. Хенри давно кажется, что маленьких следовало бы отделить от подростков и не стравливать с ними хотя бы на общих занятиях. Что может противопоставить хрупкая пятилетняя Восемнадцать крупному бугаю Два? Но куда уж Хенри до гения. Он ведь всего лишь результат его ошибок.       К приходу детей завтрак уже разложен по местам. Рядом с каждой тарелкой — маленькая табличка с номером. Дети рассаживаются по своим местам, санитары занимают четвёртый небольшой стол, рассчитанный для них двоих. Хенри осматривает тарелку с кашей, где и двухсот граммов не наберётся, а потом его взгляд цепляется за гранёный стакан с горячим чаем. Крил делает небольшой глоток. Сладкий. Ясно. Скоро новый забор крови. Сколько можно…       Заключение Хенри в лаборатории длится уже около восьми лет. Восемь лет коридоров, камер, опытов и пыток. За это время он успел понять достаточно: все подопытные от Двух до Восемнадцати родились и выросли в недрах корпорации "Амбрелла", где детей сортируют так же спокойно, как пробирки. Нормальной жизни у них не было бы в любом случае. Бреннер просто оказался тем человеком, которому достались эти конкретные маленькие тела. Когда у Хенри ещё были способности, он однажды залез в голову к одному высокопоставленному учёному и вытащил оттуда обрывки сведений о другом проекте. Детей для него тоже собирали и выращивали, только под другим соусом — "гениальность", отбор, развитие выдающегося потенциала. Кажется, назвали эту более фешенебельную клетку "Проект W". Возможно, бедолаги Бреннера просто не подошли туда по параметрам. Не тот интеллект. Не та наследственность. Не тот набор полезных качеств. Вот и оказались в цепких лапах Папы. Но начиная с Одиннадцати, номера рождаются уже специально под его исследования. С использованием крови Хенри Крила, Первого. Бедных беременных женщин накачивают его плазмой, а потом делают вид, что результат принадлежит науке, а не их боли и украденным телам. Именно поэтому потенциал Элевен так велик. Она не просто получила часть его силы. Она выросла с ней. Первая истинная сестра, если пользоваться терминологией старого ублюдка. Старшим детям кровь Первого ввели позже, в более осознанном возрасте. Их способности привитые, ограниченные, не до конца свои. У номеров с Одиннадцати по Восемнадцать дар врождённый. Цельный. Глубже укоренившийся в теле. И старшие, вероятно, это понимают. Поэтому травят малышей ещё яростнее, пока те не осознали, что однажды именно они могут оказаться настоящими наследниками Первого.       Хенри и Большой Б едят молча. Лучший формат их общения. Впрочем, если быть до конца честным, Б как напарник весьма удобен. Не лезет не в своё дело, не пытается стать другом. Просто сидит рядом, жуёт свою кашу и следует должностной инструкции. Здоровяк не виноват, что Бреннер приставил его к Хенри как отталкивающий полюс магнита для "дефектного" Крила. Мол, смотри, Первый, вот тебе мужчина. Любуйся и исцеляйся. Как работник Б вполне сносен. Просто совсем не в его вкусе. В отличие от доктора Вескера. Мысли о нём помогают Хенри держаться в тонусе лучше любого утреннего чая. Сегодняшний день должен пройти без сучка и задоринки. Без ошибок, без лишних взглядов на Одиннадцать, без поводов для наказания. Ночью Первому нужно оказаться не в пыточной, а у себя в комнате. Сегодня он должен демонстрировать образцовое послушание, чтобы ночью получить то, о чём не может прекратить думать. Встречу. Поцелуи. Прикосновения. Горячий и большой…       Короткий гулкий звон гонга разносится из громкоговорителя, и столовая едва заметно оживает. Первый звонок. Очередная придумка Папы, будто здешний распорядок от этого становится похож на расписание приличного учебного заведения или на театральное выступление. Он означает, что до конца завтрака остаётся пять минут. После второго нужно сдать тарелки и выстроиться у выхода. Третий, ровно в половине девятого, должен застать детей в радужной комнате. Именно тогда начинаются занятия. Первый почти заглатывает остатки каши и берёт стакан с чаем. Пьёт медленно. Осторожно. Его единственная сладость. Он растягивает удовольствие, хоть оно и является предвестником новых опытов. Очередной процедуры, после которой тело станет легче, слабее и злее. За всё хорошее Хенри с детства приходится платить несоразмерно дорого. Интересно, чем придётся платить Вескеру. Прошлой ночью доктор не взял ничего для себя. Не потребовал. Не принудил. Только довёл Хенри до беспомощной дрожи и ушёл, оставив после себя слишком много вопросов. Что он попросит в следующий раз? Хенри не нравится, что вопрос одновременно тревожит и возбуждает. С местными учёными лучше не соревноваться в воображении. У них слишком большой опыт превращать чужие тела в поле для эксперимента.       Сразу после второго звонка дети почти синхронно встают со своих стульев. Ещё один выученный ритуал. Чтобы обучить их порядку и чистоте, подопытных обязуют убирать за собой самостоятельно. Грязную посуду нужно поставить на конвейерную линию, ведущую на кухню. Узкая лента движется медленно и ровно, готовая проглотить миски с остатками овсянки. Два, Три, Четыре и Пять остаются сидеть, пока их тарелки и стаканы поднимаются в воздух. Ложки следуют за ними. Посуда аккуратно плывёт к конвейеру, и за первым столом появляется то самое выражение сдержанного самодовольства, которое у подростков выглядит одинаково мерзко в любой среде. Даже в лаборатории. Особенно в лаборатории.       — Два. Три. Четыре. Пять, — Хенри произносит их номера строго и холодно. Без мягкости. Без привычного ласкового слоя сверху. От такого посуда замирает в воздухе. — Никаких игр со способностями в столовой. В качестве наказания за нарушение правил отнесите всю остальную посуду с других столов. Руками. Будете спорить — о вашем поведении узнает Папа. И он будет очень расстроен.       На слове "Папа" напряжение меняется. Четыре открывает рот, но так ничего и не говорит. Два смотрит в сторону. Три стискивает челюсть. Пять медленно опускает глаза. Вот оно. Настоящее оружие Бреннера. Не камеры, не шокеры, не запертые двери. Их ужас перед его разочарованием. Старшие встают и начинают собирать посуду. Движения у них сдержанные, злые, но достаточно послушные, чтобы Хенри не пришлось повторять. Хорошо. Пусть носят. Тарелки с младшего стола. Стаканы. Приборы. Посуду санитаров. Всё руками, без красивых маленьких фокусов. Другие номера никак не реагируют. Ни смешков, ни шёпота, ни злорадства. Наверное, боятся, что наказание каким-то образом перекинется и на них. Хотя за что? Даже за Бреннером Хенри не замечал особенной тяги к коллективной ответственности. Виноватого здесь обычно выбирают конкретно. Просто они боятся всего. Без разбора.       Оробевших детей приходится поторапливать. После маленького представления старших остальные двигаются ещё осторожнее обычного. В радужную комнату они возвращаются одновременно с третьим звонком. Тут облегчённо выдыхает даже Большой Б. Успели. Дети строятся в две шеренги друг напротив друга. Вытянутые спины, опущенные глаза, руки по швам. Маленький серый почётный караул для человека, который украл их детство. Восемнадцать едва занимает своё место, как двери широко распахиваются.       Доктор Мартин Бреннер входит в игровую уверенной поступью. На нём серый костюм, от которого разит одеколоном. Хенри чуть морщит нос. Явно переборщил. "Папа" светится от наигранного счастья, в отличие от жавшихся друг к другу детей.       — Доброе утро, дети!       — Доброе утро, Папа.       — Как мы себя сегодня чувствуем?       — Хорошо, Папа.       Изо дня в день этот диалог неизменен. Ритуал, повторяющийся слово в слово. Жизнерадостность Бреннера сталкивается с обессиленным испугом его подопытных. Какой же фарс. Благо, санитарам в этой части спектакля положено молчать.       — Отлично. На сегодня я вам заготовил нечто особенное. Номер Тринадцать? Будь так добра, открой дверь.       Девочка послушно выходит из шеренги и семенит к двери. Бедняжка. Утром кровь из носа, после завтрака — персональное внимание Папы. День явно начинается для неё слишком уж насыщенно. Она доходит до двери и открывает её, как учили.       Каждое утро одно и то же… Сначала выходит Бреннер, за ним две колонны деток, — замыкает строй тот, кого он попросил открыть дверь — а затем пара санитаров, следящая за порядком. План занятий им заранее не сообщают. Предполагается, что санитары сами догадаются, что требуется от них во время тренировки. Вернее, Хенри должен вспомнить, какую вариацию его пыток из прошлого сегодня назначили очередным уроком. Большой Б в основном повторяет за ним или занимает место у двери, контролируя чистоту эксперимента. Занятия делятся на два типа: групповые и индивидуальные. В первой половине дня Бреннер обязательно придумывает общее задание для всех шестнадцати номеров. После обеда — отдельные тренировки для тех, кто показал лучший результат. Остальные отправляются на совместное занятие, где слово "совместное" звучит особенно смешно. Их не учат сотрудничать. Их учат сравнивать себя друг с другом, ждать похвалы, бояться провала и ненавидеть тех, кто сегодня оказался лучше. "Конкуренция стимулирует развитие", — любит постулировать он. Это, конечно, бесспорно так, но с детьми нужно действовать более психологически тонко, чем с лабораторными крысами. Кто этих "учёных" вообще учил?       Безжизненно серое помещение, обитое свинцом, совсем не напоминает школьный кабинет. Ни парт, ни доски, ни стульев. Только пустой пол и странный меловой рисунок, раскинувшийся почти от стены до стены. Узор выглядит неправильным. Несимметричным. Белые линии петляют по полу, делают резкие повороты и будто нарочно отказываются складываться во что-то понятное. Бреннер останавливается в центре, не заступая за линии. Санитары занимают места позади него — по правую и левую руку, как положено хорошим служебным теням. Дети выстраиваются напротив, у стены. Большой Б бросает на Хенри вопросительный взгляд. Хенри едва заметно морщится. Не сейчас. Он сам ещё не понял. Слишком абстрактно. Может, лабиринт?       — Что ж… — спокойно начинает Бреннер, оглядывая подопытных. — Кто-нибудь догадывается, что перед вами?       Дети молчат. Разумеется. Если уж Хенри пока без понятия, от них тем более трудно ждать озарения. Хотя… Он присматривается внимательнее. Две меловые линии идут рядом, изгибаются, петляют по полу и образуют один узкий коридор. Не лабиринт — в лабиринте должны быть тупики. Здесь же путь тянется от начала к концу, всего около четырёх дюймов шириной. Трасса. Это трасса.       Гоночная дорожка, нарисованная мелом в свинцовой коробке. Хенри закусывает губу, будто испытание предназначено для него самого. Большой Б внимательно следит за выражением его лица. Первый едва заметно кивает: примерно понял. Здоровяк тихонько с облегчением выдыхает. Бреннер, будто и не ожидал от детей ответа, указывает кивком на металлический кейс, стоящий на небольшом столике в углу комнаты. Большой Б медленно моргает, давая Хенри понять, что сходит за ним. Наверняка гоночные "снаряды" внутри. Когда Б возвращается с чемоданчиком, Бреннер принимает его почти торжественно и начинает открывать нарочито медленно. Конечно. Нужно же дать детям ещё несколько секунд поволноваться.       Содержимое кейса уже не становится для Хенри сюрпризом. Игрушечный гоночный болид. Красный, гладкий, блестящий — около трёх дюймов в длину и где-то полтора в ширину. Будет нелегко вписываться в повороты. Четыре дюйма между линиями — достаточно, чтобы машинка прошла, и достаточно мало, чтобы любое дрогнувшее усилие сразу отправило её за край. Бреннер берёт её двумя пальцами и кладёт себе на раскрытую ладонь.       — А теперь?       — Э-Это гонка… — бормочет Девять.       Рядом с ней осторожно кивает Семь. Неуверенно, но с тем самым едва заметным оживлением в глазах, которое в этой комнате почти всегда приходится прятать. Губы у неё едва заметно приоткрываются, словно она тоже хотела ответить, но не успела. Или уступила подруге. Конечно. Их любимая игра. Хенри едва удерживается от улыбки. Наконец-то преимущество будет не у самых грубых и сильных.       — Молодец, Девять, — хвалит Бреннер, и Девять смущённо опускает голову. Семь смотрит на неё сбоку — коротко, тепло, почти гордо. Не на машинку. Не на Бреннера. На подругу. Вот за такие мелочи Хенри иногда почти жаль, что этот мир всё равно перемалывает их одинаково. — Вас ждёт небольшое дружеское соревнование, призванное развить концентрацию и точность вашего разума. По очереди вы будете занимать место у старта. Задача — провести эту машинку по всему маршруту исключительно силой мысли. Оцениваться будут скорость и ошибки… — Бреннер берёт длинную указку и касается трассы. — Каждый выход за пределы линий прибавляет к итоговому результату две секунды. Победитель с минимальным временем получит машинку и сможет забрать её к себе в комнату.       На последней фразе тишина в комнате меняется. Детские глаза загораются. Осторожно, неверяще, почти испуганно. Красная машинка мгновенно перестаёт быть просто игрушкой. Она становится вещью, которую можно иметь. Своей. Личной. Не общей собственностью игровой. Не вещью, выданной на два часа под присмотром. Не инвентарём, не предметом для теста, который нужно будет вернуть в кейс. Хенри смотрит на их лица и чувствует, как внутри неприятно царапает понимание. Сильнее, чем хотелось бы.       Хенри смотрит на трассу и мысленно проходит её от старта до финиша. Поворот. Прямая. Ещё поворот, слишком резкий для такой ширины. Узкий участок, изгиб, ещё поворот и ещё… Если не рисковать и вести болид чисто, без касания меловых линий, понадобится около полутора минут. Если поставить скорость выше аккуратности, можно уложиться и в пятьдесят секунд, но тогда даже он не поручился бы за идеальное прохождение. Сбалансированный результат для Первого занял бы секунд семьдесят. Интересно, как поведут себя подопытные. Задание выглядит почти игровым, ведь на деле проверяет не силу. Здесь нужны выдержка, холодная голова и умение управлять малым движением. Самое тонкое часто оказывается самым трудным. Для местных маленьких самозваных королей это может оказаться неприятным открытием. Бреннер отдаёт машинку Хенри. Лёгкая. Детям придётся сообразить, что двигать весь корпус сразу — плохая идея. Контролировать нужно переднюю ось, иначе на первом же резком повороте болид вылетит за пределы трассы, а вместе с ним улетят и драгоценные секунды. Навряд ли хоть один из них приблизится к его мысленной оценке, но любопытно будет посмотреть, кто поймёт принцип первым. Хенри ставит машинку в начало трассы, и Бреннер довольно потирает ладони.       — Итак… У кого из вас самое храброе сердце? Первый участник получит дополнительные пять секунд, которые вычтутся из зачёта.       Тишина становится плотнее. Поднимаются только три руки. Два и Три, что ожидаемо, и ещё Семь. Семь делает это не сразу. Сначала бросает короткий взгляд на Девять — будто проверяет, не собирается ли та поднять руку первой. Потом всё же решается. Поднимает ладонь осторожно, но не прячет её обратно. В этой робкой решимости есть что-то трогательное. Она не похожа на старших, которым хочется доказать своё превосходство. Семь будто просто понимает: это их игра. Их с Девять. И если кто-то должен выйти первым, она может попробовать. Девять смотрит на неё с тревогой, но Семь едва заметно кивает ей. Не хвастается. Не улыбается. Только обещает взглядом, что справится настолько хорошо, насколько сможет. Бреннер некоторое время делает вид, что выбирает. Хотя, конечно, может вызвать любого ребёнка вне зависимости от его желания. Потом всё же благосклонно кивает.       — Семь. Начнём с тебя.       Семь выходит вперёд, стараясь не показать волнения. Получается плохо: плечи напряжены, пальцы сжимаются и разжимаются, взгляд на мгновение всё же цепляется за Девять. Та смотрит на неё почти испуганно. Семь отвечает едва заметным кивком, будто успокаивает не только подругу, но и саму себя. Потом занимает место у стартовой линии рядом с Хенри. Улыбнувшись, он наклоняется ближе к её уху и тихо произносит:       — Удачи.       Непонятно, помогает это девочке успокоиться или нет, но Семь медленно выдыхает и приковывает взгляд к машинке. Вся сосредоточенность у неё собирается в лице: в чуть сжатых губах, в складочке между бровями, в неподвижных плечах. Хенри смотрит на неё и почти жалеет, что не может подсказать больше. Если она будет управлять болидом так же, как шариком в лабиринте, хорошего результата ей не видать. Шарик можно толкать всем усилием сразу. Машинку — нет. Её нужно вести тоньше, направлять, чувствовать переднюю ось. Есть надежда, что лишние пять секунд дадут ей время смекнуть, что к чему. Первый отходит к остальным детям, чтобы не мешать Семь и одновременно следить за порядком. Бреннер достаёт ручной таймер и делает паузу ровно настолько длинной, чтобы Семь успела напрячься ещё сильнее.       — На старт… Внимание… Марш.       Складочка между бровями Семь становится глубже. Красный болид вздрагивает, резко срывается с места и тут же пересекает меловую линию. Ошибка. Хенри бросает короткий взгляд на старших, готовый пресечь любую насмешку, но те молчат. Все смотрят на трассу слишком внимательно. Пока ещё никто не знает, насколько легко здесь опозориться самому. Первый начинает медленно ходить за спинами детей. Туда и обратно. Кружит над детьми, как стервятник над ещё живым телом, и не отрывает взгляда от трассы.       Удача явно не на стороне Семь. Машинка движется по трассе не как болид, а как деревянный брусок, который кто-то упрямо толкает вперёд, не особенно понимая, что у него есть колёса. Корпус то и дело пересекает меловую линию, задние колёса соскальзывают за край, красная игрушка дёргается, выправляется и снова ошибается на следующем повороте. Сколько там уже штрафных секунд набежало? Семь почти плачет. От взгляда на её сжатые губы и блестящие глаза суровое лицо Хенри на несколько секунд смягчается. Машинки ей не видать. Бонусные пять секунд уже утонули в штрафах где-то на первых поворотах. Но что Бреннер, собственно, ожидал? Что ребёнок, родившийся под землёй, сам по себе поймёт разницу между машинкой и шариком? Передней осью и корпусом? Направлением и грубым толчком?       Но Семь умная. Поняв, что скорость только губит результат, она замедляется и начинает осторожнее вписывать болид в повороты. Уже ближе к концу трассы, кажется, до неё доходит, что воздействовать нужно не на всю машинку сразу, а контролировать, куда смотрят передние колёса. Последнюю дюжину поворотов Семь проходит почти чисто. Не быстро, но аккуратно. Красный болид скользит между линиями, дрожит, едва не цепляет край, но удерживается и наконец пересекает финиш. Семь шумно выдыхает, будто всё это время не дышала вовсе. Из носа у неё тонкой струйкой течёт кровь. Она торопливо стирает её рукавом и поднимает взгляд на Бреннера — усталый, испуганный, всё ещё надеющийся. Папа нажимает на таймер.       — Молодец, Семь. Ты задала очень неплохой первый результат для остальных. Прохождение трассы — две минуты тринадцать секунд. И ещё двадцать семь нарушений. Пятьдесят четыре штрафные секунды минус пять за смелость… — Бреннер задумывается, подсчитывая результат, хотя Хенри уже его знает. — Три минуты и две секунды. Умница. Можешь вернуться в строй. Итак, кто готов последовать за таким отличным стартом? — он оглядывает детей, подбирая следующую жертву, пока его взгляд не останавливается на одном из близнецов. — Шестнадцать.       Ясно. Хочет начать со слабеньких. Нет ни единого шанса, что Шестнадцать справится быстрее, чем за три минуты. Хенри встречает Семь, когда она возвращается в строй, и легко хлопает её по плечу, стараясь ободрить.       — Хороший результат.       Семь, кажется, немного успокаивается. Плечи у неё всё ещё напряжены, но взгляд уже не такой мокрый. Особенно когда Шестнадцать тратит секунд тридцать только на то, чтобы сдвинуть машинку с места. Красный болид дрожит, ползёт вперёд на пару дюймов от старта и замирает так окончательно, будто сам решил не участвовать в этом бреде. Шестнадцать пробует снова. Потом ещё раз. Ничего. Машинка остаётся стоять почти у самого старта, маленькая, яркая и до издёвки неподвижная. Шестнадцать поднимает взгляд на Папу. Бреннер смотрит не на него. На таймер. Холодно, непроницаемо, без малейшей подсказки. Шестнадцать старается ещё. И ещё. Лицо напрягается, губы поджимаются, но машинка больше не едет.       — Три ноль пять, — наконец объявляет Бреннер явно разочарованным тоном и нажимает на таймер. — Вернись на место, Шестнадцать. Шесть?       Мальчик возвращается к Семнадцать и жмётся к нему, будто пытается спрятаться в собственной копии. Хенри смотрит на них и не чувствует ни удивления, ни раздражения. Что с него взять? Малыш. Тем более Бреннер их не обучает — просто швыряет детей в море и записывает, кто быстрее тонет. Даже не потрудившись объяснить, что такое волны. Бредовый метод. Большой Б ставит болид обратно на старт. Шесть занимает место у линии и готовится к команде. Темнокожий парнишка выглядит спокойнее Шестнадцать, и справляется тоже лучше. Не блестяще, но достаточно ровно, чтобы дети снова начали следить за трассой с интересом. Шесть тоже не понимает принципа передней оси, зато пытается разворачивать корпус машинки и за счёт этого проходит повороты терпимо. Иногда цепляет меловые линии, иногда слишком широко выходит на изгибе, но не замирает и не теряет ход окончательно. Хенри мысленно отмечает: не так чисто, как у Семь в конце, но стабильнее с самого начала. Когда машинка пересекает финиш, Бреннер объявляет результат.       — Отлично, Шесть. Две минуты и сорок шесть секунд на трассу, десять нарушений. Итоговое время — три минуты и шесть секунд. Семь всё ещё лидирует.       Даже малыши способны понять простую арифметику: без пяти секунд за храбрость Семь уступила бы Шесть. Мальчик возвращается в строй, прекрасно зная, что машинку ему не получить, и садится у стены. Семь же стоит тише обычного, будто боится лишним движением спугнуть собственное лидерство. Испытание продолжается. Бреннер вызывает ещё нескольких малышей: Пятнадцать, Семнадцать, Четырнадцать, Восемнадцать и Тринадцать. Один за другим они выходят к старту и вылетают так же бесславно, как Шестнадцать. Кто-то сдвигает болид на несколько дюймов, кто-то доводит его до первого поворота и там окончательно теряет контроль. Бреннер называет это "сошёл с дистанции". Хенри — трёхминутным позором. Потом вперёд выходят Пять, Три и Два. Вот здесь Первому почти приятно смотреть. Их грубая сила внезапно оказывается не универсальным ключом ко всем дверям. Болид не желает подчиняться самоуверенным рывкам, срывается за линии, входит в повороты неуклюже, будто нарочно мстит им за самодовольство. Хенри отмечает это с холодным удовольствием. Все трое, так и не догадавшись про переднюю ось, фактически повторяют за Шесть. И все трое проигрывают Семь.       Девочка, явно не ожидавшая, что её результат продержится так долго, выглядит заметно бодрее. Взгляд у неё становится живее, губы чуть приоткрываются, плечи перестают быть такими зажатыми. Семь осторожно смотрит на Девять, и в этом взгляде появляется робкая надежда. Может, ещё получится. Может, она правда сможет забрать машинку. Увы, надежда Семь разбивается о Четыре. Девушка идёт рискованно, резко, почти нахально. Собирает нарушения, но выигрывает на скорости. Её риск окупается: две минуты тридцать восемь секунд. Новый лучший результат. Новый лидер. Новая причина для Семь вспомнить, что чудеса в этой комнате долго не живут. Бреннер поздравляет Четыре и вызывает Одиннадцать. Хенри провожает своего ангелочка взглядом. Без его поддержки у неё ничего не выйдет. Он знает это ещё до того, как Элевен занимает место у старта. Ей нужна не грубая подсказка, не приказ, а спокойный голос рядом. Одна улыбка. Один жест. Что угодно, за что она могла бы зацепиться. Но Первый заставляет себя отвернуться.       Элевен даже не сдвигает машинку с места. Красный болид остаётся неподвижным, пока секунды на таймере тают одна за другой. Через три минуты Бреннер останавливает отсчёт и просит её вернуться в строй. Некоторые дети смеются — Хенри оказывается рядом с ними прежде, чем смех успевает разрастись.       — Тихо.       Испытуемые замолкают, но улыбки с их лиц исчезают не сразу. Первый смотрит на них и чувствует, как внутри поднимается холодная злость. Глупые дети. Они даже не понимают, что своими смешками делают за Бреннера половину работы. Одиннадцать нервничает ещё до старта. Сжимается, путается, боится провала так сильно, что сама загоняет себя в него. Вечером, во время игрового часа в радужной комнате, он обязательно найдёт способ подойти к ней. Успокоит. Объяснит, что нельзя вестись на эти жалкие манипуляции. Что ей не нужно пытаться оправдать чужие ожидания — ни Бреннер, ни старшие номера не должны становиться мерилом её силы. Ей нужно искать опору внутри себя. Там, где страх ещё не успел всё выжечь. Но сейчас он должен делать вид, что Одиннадцать для него — такой же подопытный номер, как все остальные. Не больше, не дороже, не опаснее. При Бреннере выделять Элевен нельзя. Сегодня Хенри слишком нужна ночь в своей комнате. Слишком нужен погасший красный глаз камеры. Слишком нужен Вескер. Приходится делать выбор.       После Одиннадцать Бреннер вызывает Девять. Смуглая девочка держится собранно. Не нахально, как старшие, не испуганно, как малыши. Сосредоточенно. Семь смотрит на неё из строя почти не моргая, и в этом взгляде столько надежды, будто Девять сейчас выходит не только за себя. Хенри сразу замечает: Девять смотрит не на весь корпус болида, а на передние колёса. Умница.       Девять проходит трассу почти идеально. Вписывается в повороты, держит скорость, пару раз всё же цепляет линию задними колёсами, но не теряет контроль. Никакого грубого нажима. Никакой подростковой самоуверенности. Просто точность. Первый вынужден признать, что это слегка впечатляет.       — Две минуты и одна секунда, — объявляет результат Бреннер, и Девять радостно улыбается.       Ещё бы. Оставшиеся двое ни за что её не обгонят. Вот она — победительница. Четыре выглядит так, будто ей только что публично влепили пощёчину. Какая-то малявка её обошла. Впервые на памяти Хенри приз получит не кто-то от Двух до Шести. Он косится на Семь — та светится так, будто машинку только что выиграла она сама. Ни злости, ни зависти, ни попытки натянуть на лицо вежливое равнодушие. Только счастье за Девять. Чистое и глупое. Славная девочка. Только Первому нужна не славная. Ему нужна та, кто однажды сможет вскрыть ему шею и не дрогнуть.       Девять возвращается в строй к подруге. Машинку ей ещё не отдали, но победа уже почти очевидна, и от этого обе девочки выглядят необычно живыми. Девять старается держаться спокойно, но уголки губ всё равно дрожат. Семь смотрит на неё так открыто, что Первому на мгновение становится почти неприятно от этой чужой радости. Слишком редкое зрелище для лаборатории. Следующим Бреннер вызывает Двенадцать. Мальчик проходит трассу с горем пополам. Красный болид ползёт медленно, упрямо, почти мучительно, но всё же ползёт. Точного результата нет: Бреннер выключает таймер на двух минутах, однако почему-то позволяет Двенадцать закончить маршрут. Видимо, решает досмотреть, как долго ребёнок способен удерживать усилие, даже когда приз всё равно уже потерян. Хенри почти не может его осуждать. Двенадцать всё же доводит машинку до финиша. Недурно для аутсайдера. Личная маленькая победа. Последним испытание проходит Десять. У него получается очень даже хорошо: уверенно, собранно, без лишней суеты. Не так блестяще, как у Девять, но достаточно ровно, чтобы занять третье место с результатом две минуты пятьдесят четыре секунды. По молчаливому приказу Бреннера Большой Б приносит машинку. Папа выглядит крайне довольным собой. Не детьми же.       — Отличные результаты для первого подобного испытания, — объявляет он с улыбкой директора школы после весёлых стартов. — Десять, Четыре, Девять, подойдите сюда.       Дети выстраиваются перед Папой, но тот ставит их лицом к другим номерам, а сам медленно обходит, давая каждому взгляду в комнате зацепиться за победителей. Вот они. Лучшие на сегодня. Те, кому положены внимание, похвала и награда. Инъекция зависти прямо под кожу всем остальным. Всем, кроме Семь. Может, она подсказала подруге про колёса? И теперь они с Девять разделят приз? "Игрушка моя, но мы можем играть вместе". Детская непосредственность. Хенри даже хочет посмотреть, будет ли оно так.       — Главный приз, эта гоночная машинка, как символ дружбы и победы, достаётся Девять, — он протягивает девочке игрушку, и та принимает её с таким трепетом, будто держит в ладонях не кусок красного пластика, а что-то хрупкое и живое. — Она твоя. Если кто-то попробует её у тебя отобрать, то будет очень сурово наказан, — предупреждает Бреннер и обводит взглядом остальных детей, отдельно задерживаясь на Два, но потом продолжает раздавать призы. — За второе и третье место, как и в любой гонке, полагаются свои утешительные награды.       Из кармана пиджака Бреннер выуживает две конфеты. Маленькая "Хёршиз" с начинкой тоффи, напоминающая золотой слиток своей обёрткой, и такого же размера мини-"Сникерс". Их он вручает Четыре и Десять соответственно.       Хенри бы сейчас убил за этот "Сникерс". Да и за "Хёршиз" тоже, хотя их он раньше не пробовал. Не натыкался на них ни в Неваде, ни в Хоукинсе. Не думал, что когда-нибудь эти блестящие слитки для него станут на вес настоящего золота. Остальные номера смотрят на конфеты почти с тем же голодом. Девять же, закрыв глаза, нежно прижимает к груди красный болид. Сладкое сладким, а собственная вещь куда дороже мимолётного блаженства. Игрушка останется. Её можно будет держать, прятать под подушкой, касаться пальцами и помнить: это моё. Какой к чёрту "символ дружбы"? Почти все смотрят на Девять с завистью, и Бреннер либо не видит этого, либо делает вид, что не видит. Почему-то Хенри кажется, что именно первое.       — Молодец, Девять. Молодцы, Четыре и Десять, — он обводит взглядом остальных, и следующие слова звучат скорее как угроза, чем как объявление. — Теперь вас чаще будут ждать подобные соревнования. Будем развивать силу духа.       Каких усилий сейчас Хенри стоило не закатить глаза…       Урок окончен. До обеда ещё несколько часов, и Бреннер переходит к стандартным испытаниям. Большой диск с лампочками выкатывают первым. Десятки маленьких огней должны вспыхивать по воле ребёнка: один за другим, кругами, линиями, силуэтами. Самые способные иногда складывают из точек света кошку или собаку, и тогда комната на секунду почти начинает напоминать место, где детская фантазия имеет значение. После своего триумфа Девять устала и здесь показывает себя хуже обычного. Зато Одиннадцать вдруг закручивает свет. Ненадолго, всего на несколько секунд, но огни послушно подхватывают движение. Первый ею гордится.       Потом начинаются упражнения на шпионаж. Сначала нужно подсмотреть, что изображено на карточке, которую санитар держит лицом к себе. Потом — услышать, о чём говорят в соседнем помещении. Два разных упражнения, одна и та же суть: залезть туда, куда ребёнка не звали, и принести взрослым результат. Здесь неплохо проявляют себя Десять и Семь. Если бы за все задания выставляли суммарную оценку, Хенри, пожалуй, отдал бы первенство именно им. Они не самые сильные и не самые яркие, но удивительно сбалансированные. Старшие лучше справляются с физическими заданиями, зато над тонкими и интеллектуальными им приходится потеть. Семь и Десять же демонстрируют гармонию во взаимодействии со своим даром. Весьма и весьма талантливые дети.       После изнурительных утренних тестов детей ведут в столовую. К этому моменту они кажутся ещё слабее, хотя, казалось бы, куда хуже. Лица бледные, губы сухие, у некоторых под носом ещё остаются плохо стёртые следы крови. Обед начинается в половине второго и ничем принципиально не отличается от завтрака. Тот же порядок, те же места, те же таблички с номерами. Меняются только блюда. Здесь даже бывает разнообразие, пусть и небольшое. Сегодня учащимся и сопровождающему составу достаётся бурый рис с варёным яйцом. Уже лучше. Хотя бы не вызывает желания умереть прямо над тарелкой. Первый получает ещё один стакан горячего чая. Сладкий — как минимум три ложки сахара. Да понял он, понял. Спасибо за щедрость.       В этот раз никто из детей не пытается разнообразить скучный приём пищи новым способом. Все сидят ровно, едят молча и соблюдают почти идеальную дисциплину. Значит, за завтраком Хенри был достаточно доходчив. Это немного поднимает ему настроение. Приятно иногда видеть результат собственной работы, даже если работа состоит в том, чтобы держать маленький серый зверинец в страхе.       К третьему звонку дети уже снова в радужной комнате. Там их делят на группы. Самые слабые отправляются на дополнительные занятия с коллегой Бреннера, доктором Блоссом. Стройная тёмноволосая женщина, едва ли намного старше тридцати. Хенри отлично помнит, как она когда-то заигрывала с ним. Провела пальцем по его скуле, доверительно понизила голос и поведала о своём одиночестве, будто он должен был счесть это приглашением. Крил отказал ей настолько вежливо, насколько смог. Удивительно, но доктор Блоссом больше ни разу не попыталась пересечь черту. За это Хенри не испытывает к ней особой ненависти. Так, стандартный уровень. Как ко всем местным учёным. Без вдохновения. Блоссом забирает ребят с номерами от Двенадцать и выше и уводит. Его присутствие не требуется, поэтому Хенри остаётся ждать дальнейших распоряжений. Бреннер уводит Шесть на индивидуальный урок, и комната пустеет наполовину. Оставшихся разношёрстных детей подхватывает доктор Ким — суровая женщина за сорок с лицом человека, давно разучившегося просить, если можно приказать. Вот она Хенри совсем не нравится. И, разумеется, именно ей требуется его помощь.       — Ты, — Ким указывает на Первого, щёлкает пальцами и тут же показывает на дверь. — Отведи оставшихся в кабинет двадцать один. И порезче. Я скоро подойду.       Как дети не могут отказать Хенри, так Хенри не может отказать любому человеку в белом халате. Он вымучивает улыбку, настолько неправдоподобную, что она наверняка выглядит почти болезненной, и кивает. Жестом Хенри велит детям построиться. Два, Три, Четыре, Пять, Семь, Девять, Десять, Одиннадцать. Младшие впереди, старшие замыкают строй. Элевен смотрит на Хенри снизу вверх. В её больших глазах слишком много сочувствия для ребёнка, которого самого только что публично унизили на испытании. Первый чувствует, как в груди становится теплее. Она жалеет его. Его. Крил улыбается ей. Легко, успокаивающе. Всё в порядке. Он всего лишь принадлежит этой лаборатории чуть дольше, чем она.       Кабинет двадцать один оказывается именно таким, каким он его помнит. Здесь чаще всего проводят физические испытания, и на этот раз обстановка говорит сама за себя: в центре комнаты стоят восемь гирь разного веса — от одного до пятидесяти килограммов. Примитивное задание. Но чего ещё ожидать от доктора Ким. Дети подходят ближе, рассматривая гири, но спустя пару минут дверь открывается.       — Не лезьте без спроса, — рявкает доктор Ким, и испытуемые покорно отходят к стене. — Сегодня проверим, какой вес вы способны поднять силой мысли. Будем пробовать по очереди — один с начала, один с конца. Приступим, — она достаёт блокнот, сверяется со списком и командует. — Два.       Самый сильный и крупный из всех сразу идёт к самой тяжёлой гире. Два даже не пытается скрыть самодовольство, когда легко поднимает её силой мысли и заставляет зависнуть над своей головой. Потом, будто одной демонстрации мало, подхватывает ещё и соседнюю, тридцатикилограммовую. Доктор Ким поощрительно кивает и записывает в блокнот.       — Восемьдесят. Молодец. А теперь продержи их настолько долго, насколько у тебя хватит сил.       Проходит около пяти минут, прежде чем Два делает шаг назад. Гири падают на пол с таким грохотом, что все дети вздрагивают. Хенри тоже невольно смотрит вниз. Как только покрытие не треснуло. Из чего вообще сделан этот пол? Два разминает шею и выглядит до отвращения довольным. Ещё бы… В этом задании ему конкурентов нет.       За ним Ким вызывает Одиннадцать. Элевен выходит вперёд маленькими шагами и замирает перед гирями, такая тонкая и бледная, что рядом с чёрным железом кажется почти прозрачной. Даже килограммовую гирю она поднимает не сразу. Сначала та только дрожит на полу, потом едва заметно скользит, и лишь после этого поднимается в воздух.       — Попробуй следующую.       Ким говорит это так, будто речь идёт не о ребёнке, а о слабом механизме, который нужно проверить на пределе. Одиннадцать опускает гирю на пол и подходит к трёхкилограммовой. Рука дрожит. На шее выступают жилки. Из носа начинает течь кровь. Хенри смотрит и мысленно считает секунды, потому что больше ничего сделать не может. Гиря всё-таки отрывается от пола на несколько секунд и падает обратно с глухим стуком. Доктор Ким делает пометку в блокноте.       — Следующий.       Хенри следит за дальнейшими результатами вполглаза. После Одиннадцать его здесь никто не интересует. Девочки Четыре и Пять поднимают одинаковые двадцать килограммов. Три справляется с тридцатью. Десять и Девять останавливаются на семи с половиной, и очередь наконец доходит до последней испытуемой.       Семь выходит в центр комнаты. Вытягивает правую руку, сосредотачивается — и пятикилограммовая гиря отрывается от пола. Недурно. Хенри почти успевает решить, что на этом всё и закончится, но Ким даже не меняется в лице.       — Попробуй десятку.       Вот это привлекает внимание Первого. Зря. Она не справится. У Семь уже снова течёт кровь из носа, но она стирает её рукавом и послушно подходит к десятикилограммовой гире. Лицо белое, губы сжаты, пальцы правой руки напряжены так, будто она пытается ухватить воздух. Маленькая девочка, уставшая, обескровленная после длинного утра, не сможет поднять в воздух половину собственного веса. Хенри замечает, как Девять следит за ней из строя, почти не моргая. Но гиря отрывается от пола. Медленно. Тяжело. Невозможно. Она поднимается всё выше, почти на четыре фута. Рука Семь дрожит, плечо проседает, лицо становится совсем белым. Гиря висит в воздухе неровно и начинает смещаться ближе к ней. Хенри понимает всё на долю секунды раньше. Он видит, как плечо Семь окончательно проседает, как пальцы бессильно сжимаются, как гиря теряет последнюю невидимую опору. Тело Первого двигается само — быстрее мысли, быстрее разрешения, быстрее страха перед наказанием. Слишком поздно. Силы Семь иссякают, и гиря падает ей на голову.