Амортенция

Она проснулась в холодном поту. Комната в башне Гриффиндора тонула в предрассветных сумерках. Рядом сопел Рон, он остался после дежурства, уснул прямо в кресле, свесив рыжую голову набок. Гермиона смотрела на него и чувствовала пустоту. Не тоску. Не боль. Именно пустоту, как будто внутри её грудной клетки вынули какой-то важный орган, а дыра заросла чужой тканью. Функционирует. Но ноет. Кулон на шее был горячим. Она потрогала его, старый серебряный кругляш, который носила столько, сколько себя помнила. Мама говорила, что это семейная реликвия. Но сегодня металл обжигал кожу. — Что с тобой? — прошептала Гермиона, глядя на кулон. Он не ответил. Он хранил тайны, которые проще никогда не оглашать.

***

Три недели спустя Хогвартс праздновал Хэллоуин. В Большом зале парили тыквы, Пивз разрисовал статую Ровены Рэйвенкло усами, а Флитвик разрешил танцы до полуночи. Гермиона пила тыквенный сок и улыбалась, правильной улыбкой, той, которую ждали. — Потанцуем? — Рон протянул руку. — Конечно. Он вёл грубовато, наступал на ноги, но старался. Пахло от него мятой, угольками и домашним печеньем, запах уюта, запах правильности. Гермиона закрыла глаза и попыталась раствориться в нём. Не получалось. В её теле жило что-то, что не желало удовлетворяться уютом. Что-то голодное, дикое, требующее. Она не знала, чего именно. Но когда Рон прижал её слишком сильно, внутренний голос закричал: не он, не он, не он. — Я устала, — она мягко высвободилась. — Пойду подышу. Восточное крыло пустовало. Сквозняк выл в разбитых витражах, луна заливала каменный пол молоком. Гермиона прислонилась к стене и закрыла глаза. И тогда это случилось. На скамье у окна стояла чужая сумка, старая кожа, потёртые пряжки, явно не студенческая. Сумка покачнулась. Из неё выкатился флакон. Стекло разбилось с тихим, почти музыкальным звоном. И воздух… Воздух перестал быть воздухом. Он стал чем-то плотным, живым, пульсирующим. Гермиона вдохнула и мир исчез. Мускус. Тяжёлый, низкий, как рык перед прыжком. Запах разгорячённой кожи, запах грозы, запах опасности, от которой не хочется бежать, хочется шагнуть навстречу. Кровь. Острая, железистая, живая. Не страх. Не боль. Жертва. Что-то древнее, что-то первобытное, что-то, что шепчет: я отдаю тебе себя. Гранат. Сладкий с горечью, терпкий до спазма в горле. Сочный, будто кто-то раздавил плод прямо у её губ. Плод запретного дерева. Плод, после которого нет возврата. Сандал. Древесный, древний, тёплый. Запах дорогих мантий, полумрака родовых особняков, библиотек, где пахнет веками. И одновременно, запах уюта. Только не хогвартского. Другого. Амортенция. Самое сильное любовное зелье в мире. Говорят, оно пахнет тем, кого ты любишь больше всего на свете. Тем, кто является центром твоей вселенной. Тем, ради кого ты готова сжечь дотла всё, что построила. Гермиона упала на колени. Прямо в осколки. Колени пронзила боль, но она её не заметила, потому что внутри неё, там, где была пустота, вдруг распустился цветок. Огромный, чёрный, пахнущий мускусом и кровью. — Мисс Грейнджер? Вам плохо? Голос принадлежал пятикурснику, который виновато топтался рядом. — Всё хорошо, — услышала она свой голос со стороны. — Всё… хорошо. Она поднялась. Пошла. Спотыкаясь. Не оглядываясь. Потому что если бы она оглянулась, то увидела бы на разбитых осколках отражение своей души. А она не была готова к тому, что зелье которое никогда не врет пахло НЕ Роном. Дальше дни потекли как сквозь вату. Гермиона сдавала эссе, ходила на занятия, улыбалась Рону, смеялась с Джинни. Но внутри неё что-то надломилось. Как будто в фундаменте её личности пошла трещина и теперь весь правильный мир грозил рухнуть. Она перестала спать. Или спала слишком много. Сны стали вязкими, липкими, невыносимо реальными. Первый сон принес с собой ощущение потери, да такой, что хотелось скулить и лезть на стену. Хотя ни одно действие из сна не поддавалось объяснению этого ощущения. Она в Малфой-мэноре. Ей семнадцать. Над ней склонилась Беллатрикс Лестрейндж, безумная, страшная, с растрёпанными волосами и горящими глазами. В руке нож. На губах улыбка. — Кричать будешь? — шепчет Белла. Гермиона плюёт ей в лицо. Беллатрикс вытирает щёку. И вдруг опускает нож. — Иди. Быстро. Пока я не передумала. Гермиона просыпается. Сердце колотится как бешеное. Щёки мокрые. Второй сон принес с собой щемящее ощущение в области солнечного сплетения. Лес. Ночь. Костёр. Ведьма без лица сидит напротив, перевязывает себе рану дрожащими руками. Она без палочки, без союзников, без надежды. Гермиона, во сне она не удивляется своему присутствию рядом с незнакомкой, молча протягивает ей флягу. — Это яд? — хрипит Белла. — Это вода. — Зачем ты здесь? — Не знаю. Они молчат до рассвета. А на рассвете незнакомка касается её щеки впервые. Нежно. Боязливо. Как слепой, который нащупывает солнце. Третий сон и вовсе лишил рассудка. Магловский отель где-то в Лидсе. Шторы задёрнуты. На полу одежда вперемешку. Гермиона лежит на груди у женщины и слушает, как бьётся её сердце, неровно, сбивчиво, по-человечески. — Ты знаешь, кто я, — говорит Беллатрикс в потолок. — Знаю. Незнакомка поворачивается. Смотрит в глаза. — Ты моё искупление? Или моё наказание? — Я просто человек, который тебя любит. Забудь про искупления. Мы обе слишком сломаны для этого. Гермиона просыпается с именем на губах. И не может вспомнить, чьим. Во сне лицо расплывчатое.

***

Кулон становился горячее с каждым днём. Гермиона таскала его на шее, не снимая, даже в душе, даже на ночь. Металл то обжигал, то холодел, как пульс какого-то неведомого существа. Иногда ей казалось, что внутри кулона бьётся второе сердце. — Да что с тобой? — спросил Рон, заметив, что она пятый раз перечитывает один абзац учебника. — Ничего. Просто устала. — Может, сходим в Хогсмид? Отвлечёшься. — Да, конечно. Но в Хогсмиде она сидела в «Трёх мётлах» и смотрела в одну точку. Перед ней стояло сливочное пиво. За соседним столиком смеялись девчонки с Пуффендуя. За окном шёл снег. И вдруг, на секунду, она увидела отражение в стекле. Не своё. Чужое. Бледное лицо с чёрными волосами, кривой усмешкой и глазами как два колодца. Гермиона обернулась. Никого. — Ты чего? — Рон жевал картошку фри. — Призрака увидела? — Наверное, — выдавила она. Джинни, сидевшая рядом, нахмурилась: — Гермиона, в последнее время ты сама не своя. Может, сходишь к мадам Помфри? Вдруг последствие какого-то проклятие? — Всё нормально. Правда. Но она врала. Себе, друзьям, сердцу и душе.

***

Она нашла манускрипт в Запретной секции через две недели. Библиотекарь не хотела пускать, но Гермиона была лучшей ученицей века и у неё был пропуск от МакГонагалл. Она спустилась в самый нижний ярус, туда, где пыль лежала слоями, где книги не открывали десятилетиями, где некоторые тома были прикованы цепями к полкам. Манускрипт назывался «Сосуды забвения: технология Древнего Египта». Автор неизвестен. Возраст не менее трёх тысяч лет. Гермиона читала всю ночь. Сосуды забвения — это артефакты, предназначенные для сохранения воспоминаний, изъятых Обливиэйтом. Создавались для воинов, отправлявшихся на войну. Если враг сотрёт память пленному, сосуд, настроенный на его душу, вернёт утраченное. Далее шли технические детали: руны, сплавы, настройка. Воспоминания должны быть вплавлены в металл через кровный обет. Сосуды парные. Один остаётся у носителя, другой у того, кого он любит. Гермиона посмотрела на свой кулон. Парный. Боже мой, у этой штуки есть пара. Она прочитала дальше. В конце манускрипта была схема активации. Не заклинание. Не палочка. Ключ —это эмоция. Искренняя, сильная, невыносимая. Такая, которая способна растопить лёд тысячелетий. «Открыть сердцем». Гермиона зажмурилась. Прижала кулон к груди, к тому месту, где пульсировала пустота. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, покажи мне, кого я потеряла. Кулон нагрелся. Металл задрожал. Крышечка, которой никогда не было, и которая всегда была здесь, просто скрытая мороком, щёлкнула. И мир исчез. Воспоминания хлынули не хаотично. Не обрывками. Они пришли как хорошо структурированная книга, глава за главой, страница за страницей. И Гермиона читала себя настоящую, ту, которую украли.

***

Год первый. Осень. (1998). Малфой-мэнор. Беллатрикс Лестрейндж пришла в камеру, где держали Грейнджер. Думала пытать. Вместо этого села на пол и заплакала. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она. — Чтобы убить меня, — ответила Гермиона. — Нет. Я больше никого не хочу убивать. Они смотрели друг на друга час. Белла рассказала, как Волдеморт заставил примкнуть у нему. Как забрал её волю. Как превратил в монстра. Как она просыпается по ночам от криков тех, кого убила. — Ты чудовище, — сказала Гермиона. — Знаю. — Но чудовища тоже плачут. Она протянула руку сквозь решётку. Белла взяла её. Это было начало.

***

Год первый. Конец ноября. (1998). Лес под Норой. Они встречались по ночам. Белла умирала без палочки, без еды, без дома. Гермиона носила ей лекарства, украденные из аптечки миссис Уизли. Они сидели у костра и говорили. О магии. О книгах. О том, что палочки из тиса лучше палочек из остролиста. О том, что Белла в детстве хотела стать целительницей. — А стала убийцей, — усмехнулась Белла. — Ещё не поздно измениться. — Слишком поздно. Я в крови по горло. — Тогда утонем вместе. Белла смотрела на неё долго, очень долго. Потом сказала: — Ты ненормальная, Грейнджер. — Я знаю. — Мне это нравится. Год второй. Лето. (1999). Магловский отель в Лидсе. Они впервые поцеловались после того, как Белла спасла Гермиону от Пожирателей, которые выследили её по поручению Люциуса Малфоя. Беллатрикс убила троих. Руки были в крови, когда она прижала Гермиону к стене. — Я грязная, — прошептала она. — Я тоже. — Нет, ты чистая. Ты свет. — А ты мой свет. Поцелуй был солёным от слёз. И сладким от крови. И таким правильным, каким ничего в этом мире не должно было быть.

***

Год второй. Начало сентября. (1999). Их комната в Лондоне. Они сняли квартиру над магловской пекарней. По утрам пахло хлебом, а по ночам мускусом и сандалом. Гермиона учила Беллу читать магловские книги. Белла учила Гермиону тёмным заклинаниям, на всякий случай. — Научи меня Круциатусу, — попросила Гермиона однажды. — Нет. — Почему? — Потому что ты станешь такой же, как я. А я хочу, чтобы в этом мире был хотя бы один человек, который смотрит на меня без страха. — Я никогда не боялась тебя. — Зря. Я страшная. — Ты самая красивая из всех, кого я знала. Белла расплакалась. Впервые в жизни кто-то назвал её красивой не за безумие, а за то, что внутри. За ту девочку, которая хотела стать целительницей, но стала монстром.

***

Год третий (2000). Май. Последняя ночь перед битвой. Они лежали на продавленном матрасе, слушая, как за окном воют сирены. Маглы чувствовали, что мир катится в тартарары. Волдеморт собирал армию. Гарри искал крестражи. А Гермиона прятала тёмную ведьму в своей постели. — Завтра я убью твоих друзей, — сказала Белла. — Или они убьют меня. — Не ходи. Давай сбежим? Во Францию? В Италию? В Австралию? Я спрячу тебя так, что никто не найдёт! — Нельзя. Волдеморт убьёт меня, если я не приду. — Тогда убьём Волдеморта вместе. — Ты не сможешь смотреть, как я убиваю. — Смогу. Ради тебя, смогу. Белла взяла её лицо в ладони. Посмотрела в глаза. — Ты единственное хорошее, что случилось в моей жизни. Не дай им отнять меня у тебя. С этими словами она сняла с шеи кулон, точную копию того, что носила Гермиона. — Если они сотрут тебе память, а они сотрут, этот кулон вернёт всё. Открой его сердцем. Не заклинанием. Сердцем. — Откуда ты знаешь про обливиэйт? — Потому что я тоже была чьей-то Гермионой. И меня переписали заново. Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу. Они занимались любовью до рассвета. Медленно, нежно, отчаянно. Как будто хотели запомнить друг друга каждой клеткой. На случай, если завтра наступит пустота. Год третий (2000). Май. Битва за Хогвартс. Гермиона сражалась. Белла сражалась на другой стороне. Они видели друг друга только раз, в дыму и криках, когда стена Большого зала рухнула. Белла улыбнулась. Гермиона улыбнулась в ответ. — Я люблю тебя! — крикнула Гермиона сквозь грохот. — Я тоже! — крикнула Белла. А потом пришла Молли Уизли. Зелёная вспышка. Беллатикс упала. И мир Гермионы взорвался. Гермиона сидела на полу Большого зала над телом Беллатрикс и выла. Не плакала, а именно выла. Как раненое животное. Как мать над мёртвым ребёнком. Как та, у кого отняли полмира. — Заберите её, — сказал Гарри МакГонагалл. — Она в истерике. Кингсли подошёл. Опустился на корточки. Положил руку на её плечо. — Гермиона. Ты помнишь, кто она была? — Она была… — Гермиона подняла заплаканное лицо. И замерла. Потому что вдруг, в один миг, воспоминания начали бледнеть. Имя ускользало. Лицо расплывалось. — Кто? — переспросил Кингсли. — Кем она была для тебя? — Я… не помню. — Паника разлилась по лицу. — Я не помню! Что со мной?! — Шок, — мягко сказал Кингсли и коснулся её виска палочкой. — Мы поможем тебе. Обливиэйт. Свет. Пустота. Тишина.

***

Гермиона очнулась на полу Запретной секции. Щёки горели от слёз. Горло саднило от криков, которых она не помнила. В руках, кулон с открытой крышечкой. Внутри — пусто. Воспоминания перекочевали обратно в её голову. Она знала всё. Беллатрикс Лестрейндж жива. Не убита. Кингсли инсценировал её смерть, чтобы забрать в подземелья Министерства. Стереть ей память тоже. Держать в одиночке, без права на апелляцию, без права на смерть. — Они украли её у меня, — прошептала Гермиона. — Они украли нас обеих. Она встала. Ноги тряслись. В висках стучало. Кулон жёг ладонь. В гостиной Гриффиндора горел камин. Гарри, Рон и Джинни играли в карты. Увидев её, красноглазую, растрёпанную, с кулоном в руке, они замерли. — Гермиона? — Гарри встал. — Что случилось? Она посмотрела на него. Лучший друг. Человек, который спас мир. Человек, который стоял и смотрел, как Кингсли стирает ей память. — Ты знал, — сказала она не своим голосом. — Ты всё знал!! Гарри побледнел. — О чём ты? — О Беллатрикс. О том, что мы были вместе. О том, что вы украли у меня. О том, что она жива. И вы держите её в подземелье, как зверя. Тишина. Рон выронил карты. — Гермиона, ты не в себе, — начал он. — Я никогда ещё не была так в себе, как сейчас, — она шагнула вперёд. — Ты знал? — Мы хотели как лучше! — выпалила Джинни. — Она была опасна! Она убила стольких! — А ты? — Гермиона повернулась к Джинни. — Ты, которая пила со мной чай, когда я плакала по ночам и не понимала почему? Ты знала, что я плачу по ней? Джинни опустила глаза. — Мы думали, ты забудешь… — Не вам решать, что мне забывать! Она сняла кольцо, которое Рон подарил на прошлой неделе, то самое, которое приняла, потому что не помнила, что её сердце уже занято. Кинула ему под ноги. — Я не выйду за тебя. И никогда бы не вышла, если бы помнила. — Гермиона, пожалуйста, — Рон встал, протянул руки. — Одумайся. Она сумасшедшая. Она тебя убьёт. — Она любит меня. Это больше, чем можешь предложить ты. Она развернулась. — Гермиона, стой! — крикнул Гарри. Она не остановилась. На пороге гостиной обернулась. — Я ненавижу вас всех. Не за то, что вы спасли мир. А за то, что вы украли мой. И аппарировала.

***

Министерство магии никогда не отличалось оригинальностью. Уровень девять — Департамент тайн. Коридор, которого нет на картах. Камеры с номерами 730 по 740. Гермиона прошла сквозь охрану как призрак. Она не использовала грубую силу. Она использовала то, чему научилась у Беллатрикс — хитрость, терпение, умение ждать. Одному аврору пообещала, что сходит с ним на свидание и кинула империус. Второго усыпила, притворившись его дочерью. Третьего заставила поверить, что она новый инспектор из Отдела тайн. Она была лучшей. Она всегда была лучшей. Камера № 734 была в конце коридора. За дубовой дверью с рунами глушения магии. — Алохомора не сработает, — прошептала Гермиона. — Значит, будем взламывать. Она взломала её за пятнадцать минут. Кровью, своей собственной, потому что тёмные руны требовали жертвы. Гермиона порезала ладонь и начертила на двери знак, который выучила из запретного фолианта. Дверь открылась с воем. Внутри было темно. Холодно. Пахло сыростью и отчаянием. В углу, прикованная к стене цепями, сидела женщина. Худая, страшно, болезненно худая. Волосы седые, хотя ей только сорок с небольшим. Глаза пустые, две выбитые витрины. На запястьях следы от оков. — Белла, — прошептала Гермиона. Та подняла голову. Никакого узнавания. — Вы меня знаете? — голос стекло по стеклу, надорванный, чужой. — Я тебя люблю. — Не может быть. Меня никто не любит. Гермиона упала на колени. Достала свой кулон. Открыла крышечку, внутри оказался второй осколок, который хранил память Беллатрикс. Все эти годы кулон был двусторонним. Одна половина — её. Вторая — той, кого она любила. — Этот кулон твой, — сказала Гермиона. — Ты дала его мне перед битвой. Сказала, что он вернёт мне память, если её сотрут. А свою память ты вплавила во вторую половину. На случай, если сотрут тебе. Она взяла холодные руки пленницы и вложила в них кулон. — Вспомни меня. Пожалуйста. Вспомни. Кулон нагрелся. Вспыхнул серебряным светом. Глаза Беллатрикс расширились, зрачки забегали, как у испуганной лошади. Она вдохнула, резко, судорожно. Выдохнула. И посмотрела на Гермиону. В этом взгляде было всё. Года ночей в магловских отелях. Скандалы в лесу. Примирение на чердаке Норы. Её голос, хриплый, почти ласковый: «Ты моя девочка. Моя». — Грейнджер? — прошептала Белла. — Я здесь. — Ты пришла. — Всегда прихожу. Иногда с опозданием. Белла рассмеялась, хрипло, срывая горло, пачкая губы старой кровью. И заплакала. Первый раз за три года. Прямо в плечо Гермионе. — Я думала, ты забыла. — Я забыла. Но кулон напомнил. — Они забрали у нас всё. — Не всё. Я здесь. Ты здесь. А всё остальное, мы починим. Она начала ломать цепи. Руками. Магия на дверях блокировала любые заклинания, но цепи были обычным железом, на случай, если узница получит палочку. Гермиона рвала их, сдирая кожу с ладоней, оставляя кровавые следы. — Ты что делаешь?! — Белла попыталась оттолкнуть её. — Нас убьют! — Пусть попробуют. — Я плохой человек, Грейнджер! — Я знаю. — Я убью кого-нибудь, кто нам помешает! — Тогда убьём их вместе. — Я не исправлюсь! — Я не просила тебя исправляться. Я просила тебя жить. Последняя цепь упала. Беллатрикс рухнула в её объятия, лёгкая, как перо, и горячая, как огонь. Гермиона обняла её и впервые за год почувствовала, что дышит полной грудью. — Моя девочка, — выдохнула Белла в её шею. — Твоя. Всегда твоя.

***

Они бежали через Министерство как сквозь ад. Позади выли сирены. Впереди, портал, который Гермиона создала за месяц до того, как разбился флакон. Сама не зная зачем. Просто пальцы выводили руны, пока разум молчал. — Налево! — крикнула Белла, сворачивая за угол. Гермиона бросила заклинание в преследователей, не смертельное, но достаточно сильное, чтобы отбросить их назад. Она не хотела убивать. Но если придётся, она убьёт. Ради неё — убьёт. — Сюда! — портал мерцал в конце коридора, синий, зовущий. Они вбежали в него вместе, когда чьё-то заклинание прожгло мантию Гермионы в двух дюймах от позвоночника. Портал захлопнулся. Италия встретила их рассветом. Вилла стояла на скале над Лигурийским морем. Белые стены, красная черепица, оливковые деревья во дворе. Внизу плескалась вода, пахло солью, тимьяном и свободой. Гермиона усадила Беллу на траву. Та дрожала: от слабости, от холода, от того, что не верила. — Это не сон? — спросила она. — Нет. — Я не проснусь в камере? — Нет. Проснёшься здесь. Со мной. — Твои друзья будут искать. — Пусть ищут. — Они убьют меня, если найдут. — Тогда мы спрячемся так, что никто не найдёт. Я сильнее их, Белла. Я всегда была сильнее. Просто притворялась слабой. Белла посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты изменилась. — Ты изменила меня. — Я сделала тебя хуже? — Ты сделала меня настоящей. Прошёл год. Они жили вдвоём на вилле. И ещё с ними жил огромный рыжий кот, которого Гермиона подобрала на рынке в Портофино. Белла назвала его Волдеморт, просто чтобы бесить Гермиону. — Нет! — кричала Гермиона, когда кот запрыгивал на кухонный стол. — Я не буду звать эту тварь Волдемортом! — А как ты хочешь? Том? Марволо? Реддл? — Я хочу, чтобы ты перестала! — Не перестану. Белла улыбалась, той улыбкой, которую Гермиона никогда не видела на войне. Живой, тёплой, почти детской. Они учились жить заново. Белла не могла спать без света, слишком привыкла к темноте камеры. Гермиона не могла есть мясо, слишком часто видела кровь на войне. Они спотыкались, ссорились, кричали друг на друга по ночам, когда кошмары возвращались. Но каждое утро Белла просыпалась раньше, прижималась к спине Гермионы и шептала: — Моя девочка. Моя хорошая. Моя. И Гермиона таяла.

***

Однажды утром они лежали на траве во дворике, глядя на море. Белла перебирала её волосы длинными пальцами. Кот Волдеморт охотился на ящериц. — Ты жалеешь? — спросила Белла. — О чём? — О том, что выбрала меня. О том, что бросила друзей. О том, что стала преступницей. Гермиона задумалась. — Я жалею только об одном. О том, что мы не сбежали сразу. До битвы. До того, как они украли наши воспоминания. Мы могли быть здесь три года назад. В этом же дворе. Под этим же солнцем. — Я была слишком труслива, — тихо сказала Белла. — И слишком предана Волдеморту. Я боялась его больше, чем хотела тебя. — А теперь? — Теперь я боюсь только одного, потерять тебя снова. Гермиона повернулась. Посмотрела в глаза женщине, которую когда-то боялась, потом ненавидела, потом полюбила, потом потеряла, потом нашла снова. — Не потеряешь. Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. И поцеловала её. Долго, сладко, как в тот первый раз в магловском отеле. С привкусом крови, Белла опять прокусила губу. С запахом мускуса и граната. С ощущением, что мир существует только здесь, на этой скале, в этих объятиях. Теперь каждое утро начинается одинаково. Сначала — соль. Запах моря, который просачивается сквозь открытое окно. Потом — тишина. Никаких сирен. Никаких криков. Только чайки и далёкие рыбацкие лодки. Потом — тепло. Чья-то рука скользит по её животу, притягивает ближе. — Моя девочка, — хрипло шепчет Беллатрикс. Гермиона не открывает глаз. Она улыбается и прижимается спиной к груди той, которую выбрала. — Ты воняешь, — бормочет она. — Это мускус. — Это немытые волосы. — Неблагодарная гриффиндорка. — А ты противная слизеринка. Белла целует её в плечо. В шею. За ухо. Так, что воздух кончается. — Я люблю тебя, — шепчет Белла. — Я убивала людей, я была монстром, я не заслуживаю прощения. Но я люблю тебя. Гермиона открывает глаза. Солнце встаёт над морем, разливая оранжевый свет по всей бухте. Кот Волдеморт сидит на подоконнике и ловит мух. Где-то внизу маглы-рыбаки перекрикиваются на итальянском. — А знаешь что? — говорит Гермиона. — Что? — Благо — это когда тёмная ведьма по утрам хрипло шепчет «моя девочка», прижимает к себе и целует так, что воздуха в лёгких не остаётся. Белла смеётся, горлом, открыто, по-человечески. — Грейнджер, ты становишься невыносимой. — Я всегда была невыносимой. Ты просто не замечала. — Замечала. И любила. Они смотрят на море. Гермиона чувствует на шее кулон, теперь уже холодный, спокойный, как память, которая никуда не денется. Её жизнь была правильной. А стала настоящей. И она ни о чём не жалеет. Когда-нибудь, через много лет, они поедут в Лондон. Гермиона снимет обливиэйт с родителей. Белла предстанет перед судом. Гарри простит её. Рон — нет. Джинни — никогда. Но это будет потом. А сейчас — Италия. Рассвет. Море. И тихий, хриплый шёпот: Моя девочка.