Премия за то, что я тебя ненавижу

Воздух в голливудских комнатах ожидания перед кастингами всегда пах одинаково: остывшим фильтр-кофе, озоном от работающих на пределе кондиционеров и густым, липким, застарелым страхом чужой неудачи. В мире Зуко этот запах въелся в самые поры, оседая на корне языка металлическим привкусом адреналина и ржавчины. Но хуже запаха была тишина. Та самая звенящая тишина коридоров, в которых десятки молодых, амбициозных актеров сидят вдоль стен, стараясь не смотреть друг другу в глаза, потому что каждый из них знает: в этой индустрии выживает только один. И на протяжении последних пяти лет этим «одним» по очереди становились либо он, либо Сокка. Зуко ненавидел эту систему так же сильно, как ненавидел саму суть их негласного соперничества. Еще со времен киноакадемии, когда они оба были просто зелеными, жадными до славы студентами, бездушная голливудская машина поместила их в один и тот же гребаный слот. «Молодой, харизматичный, с экзотической внешностью и легким налетом драмы». Для кастинг-директоров они были двумя сторонами одной монеты. Если студии нужен был надрыв, тяжелый взгляд из-под темных волос и сложная, кровоточащая травма в кадре — брали Зуко. Если требовалась взрывная энергия, идеальный комедийный тайминг, способность вытащить экшен-сцену на одной лишь харизме и обаятельная ухмылка — брали Сокку. Но чаще всего их агенты отправляли их на одни и те же пробы. Они сталкивались лбами в этих стерильных коридорах раз за разом. Зуко смотрел на то, как Сокка нервно крутит в руках распечатанные страницы сценария, и чувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из ярости, профессиональной зависти и чего-то еще. Чего-то такого, в чем он не мог признаться даже самому себе под дулом пистолета. Месяц назад этот бесконечный марафон достиг своего апогея. По всем закрытым каналам агентств пронесся слух: Пиандао, гениальный, абсолютно сумасшедший режиссер-затворник, чьи фильмы забирали «Оскары» с пугающей регулярностью, запускает новый проект. Названия не было. Жанр не раскрывался. Это был так называемый «кастинг-призрак». Актерам выдавали только обрывки диалогов, вырванные из контекста, без имен, без описания декораций. Зуко помнил эти пробы так четко, словно они были выжжены на сетчатке. Он стоял в пустой комнате с серыми стенами, под ослепительным светом одиночного софита. Пиандао сидел в темноте, за камерой, и требовал невозможного. «Дай мне боль, Зуко. Но не ту боль, когда тебе отрезают руку. Дай мне боль человека, который смотрит на то, как разрушается смысл его жизни, и не может сделать ни единого вдоха. Ты слишком пустой. Копай глубже!». Зуко вывернул себя наизнанку в тот день. Он вытащил из самых темных уголков своей души то, что так тщательно прятал. Он читал эти бессмысленные строчки текста, представляя перед собой синие глаза. Он ушел с тех проб абсолютно опустошенным, с трясущимися руками, уверенный, что провалился. И он даже не подозревал, что спустя три часа в эту же самую серую комнату войдет Сокка, чтобы пройти точно такой же ад. — Два отеля на Парк-Плейс. Плати, Спарки, или проваливай с моего поля. Голос Тоф, полный торжествующего, почти садистского ехидства, вырвал Зуко из воспоминаний. Был вечер пятницы. Квартира Катары и Сокки в Западном Голливуде пахла дешевой пиццей с пеперони, пролитым крафтовым пивом и дорогим цветочным парфюмом, которым пользовалась Катара. Это была их традиция — собираться вместе, несмотря на несовпадающие графики съемок, перелеты и выматывающие пресс-туры. Они были островком нормальности друг для друга в океане корпоративного фальша. Зуко мрачно посмотрел на игровое поле «Монополии», затем перевел взгляд на Тоф. Эта незрячая, но пугающе проницательная девушка, чья карьера в озвучке анимационных блокбастеров приносила ей миллионы, сейчас ухмылялась так, словно только что выиграла суд у крупной корпорации. — Ты мухлюешь, — процедил Зуко, нехотя отсчитывая разноцветные бумажки. — Я клянусь, ты как-то метишь эти чертовы карточки. — Я просто лучше тебя, признай это, — Тоф закинула ноги в тяжелых армейских ботинках на стеклянный кофейный столик, чудом не опрокинув бутылку пива. — Как и в жизни. Зуко хотел огрызнуться, но его перебил радостный, искрящийся энтузиазмом голос Аанга. — Ребята, вы не поверите, но мой агент только что звонил! — Аанг, самый младший в их компании, которому едва исполнилось семнадцать, сидел на полу, скрестив ноги. Его глаза сияли так ярко, что могли бы осветить взлетную полосу. Он недавно снялся в сложной психологической драме в роли второго плана, уйдя от своего привычного амплуа мальчика-подростка. — Студия официально подтвердила. Меня выдвигают на номинацию. «Золотой Глобус». Лучший актер второго плана. Над кофейным столиком повисла тишина. Тяжелая, густая, как патока. Катара первой пришла в себя. Она радостно вскрикнула, бросившись на шею Аангу, чуть не снеся игровое поле. — Аанг! Боже мой, это же потрясающе! Я так горжусь тобой! Тоф одобрительно присвистнула. А вот Зуко и Сокка замерли. Зуко почувствовал, как внутри, где-то под ребрами, ворочается липкий, холодный червь профессиональной зависти. Девятнадцать лет. Ему девятнадцать, он пашет на съемочных площадках до кровавых мозолей, он выворачивает себе душу, играя сломленных ублюдков, а этот светлый, улыбчивый мальчишка забирает номинацию на «Глобус» в семнадцать. Зуко скосил глаза на Сокку, сидящего по ту сторону стола. Сокка натянул на лицо свою фирменную, широкую улыбку, хлопая Аанга по плечу. — Мужик, это отвал башки! Мы обязательно должны это отпраздновать. Я проставлюсь! Но Зуко знал его слишком хорошо. Он видел, как напряглись мышцы на челюсти Сокки. Он видел, как фальшиво блестят его глаза. Сокка был актером экшена и комедий. Он был любимцем публики, у него были многомиллионные сборы, но критики никогда не воспринимали его всерьез. Для Академии Сокка был просто «симпатичным парнем с бумерангом из той франшизы». Номинация Аанга ударила по самолюбию Сокки ничуть не слабее, чем по самолюбию Зуко. Соперничество между ними, которое они так старательно пытались маскировать под дружеские подколки, внезапно стало почти осязаемым. Оно вибрировало в воздухе, электризуя пространство. — Ну, теперь нам всем придется тянуться за малышом Аангом, — протянула Тоф, безошибочно улавливая изменение атмосферы. Она откусила кусок пиццы и небрежно бросила в сторону Зуко: — Кстати, Спарки, я слышала, ты опять расстался с той моделью. Как там ее? Джин? Мэй? Вы продержались целых три недели. Рекорд. Зуко поперхнулся воздухом. Он отпил пива, пытаясь скрыть за бутылкой внезапно побледневшее лицо. — Ее звали Мэй. И мы просто... не сошлись характерами. Графики не совпадают. — Да забей, Спарки, — Тоф пожала плечами, и ее незрячие, мутноватые глаза будто посмотрели прямо в душу Зуко, вскрывая его секреты консервным ножом. — Мы же все прекрасно знаем, в чем твоя проблема. Ты просто ищешь копию Катары. Катара, до этого увлеченно обсуждавшая с Аангом его наряд для церемонии, осеклась и густо покраснела. — Тоф! Что ты несешь? — возмутилась она, смущенно поправляя волосы. — А что я не так сказала? — фыркнула Тоф. — Посмотрите на его список бывших. Смуглая кожа, голубые глаза, темные волосы. Катара — это буквально его непроработанный гештальт. Просто признайся ей уже, Зуко, и хватит мучить бедных старлеток. В комнате раздался оглушительный, раскатистый смех Сокки. Он смеялся так сильно, что запрокинул голову, хлопая ладонью по колену. — О боже, Зуко! Серьезно? Моя сестра? Чувак, у тебя вообще нет шансов, она уже занята этим малолетним гением, — Сокка кивнул в сторону красного как рак Аанга. — Но попытка не пытка. Хотя, зная твою угрюмую физиономию, Катара сбежит от тебя на второй день. Зуко сидел, вцепившись пальцами в край стеклянного стола. Внутри него всё заледенело, а кусок пиццы встал поперек горла. Тоф была пугающе, хирургически точна в описании его типажа. Смуглая кожа. Темные, стянутые на затылке волосы. Голубые, как лед на солнце, глаза. Вот только она ошиблась в одном. Она описала не Катару. Она описала парня, который сидел прямо сейчас напротив Зуко и смеялся над ним до слез. Зуко был геем. Он осознал это еще в четырнадцать, когда вместо того, чтобы пялиться на актрис в блокбастерах, ловил себя на том, что не может отвести взгляд от рельефных мышц главных героев. Но Голливуд — это безжалостная мясорубка. Если ты хочешь быть главным героем блокбастеров, если ты хочешь играть брутальных спасителей мира и покорять сердца миллионов фанаток — ты должен быть безупречным гетеросексуалом. Любой намек на отклонение от нормы означал потерю контрактов, отмену рекламных сделок и клеймо «актера для нишевого инди-кино» на всю оставшуюся жизнь. Зуко прятался. Он прятался за сарказмом, за агрессивной закрытостью и за чередой красивых, бессмысленных романов с актрисами и моделями. Он водил их по ресторанам, позировал папарацци, исправно поставляя таблоидам инфоповоды. Но он не мог с ними спать. Он физически не мог переступить эту черту, сбегая из их спален под предлогами панических атак, усталости или ночных съемок. И самое страшное в этой лжи было то, что он реально искал в этих девушках один-единственный образ. Образ Сокки. Он был влюблен в этого шумного, невыносимого, самовлюбленного идиота уже пять гребаных лет. С того самого дня в школе искусств, когда Сокка на репетиции сценического боя случайно разбил ему нос, а потом полчаса суетился вокруг, прижимая к его лицу лед и бормоча извинения, заглядывая в глаза с такой искренней паникой, что у Зуко перехватило дыхание. Любить Сокку было всё равно что обнимать кактус. Больно, бессмысленно и абсолютно тупо. Сокка был стопроцентным натуралом, менял девушек как перчатки, обожал женское внимание и постоянно соревновался с Зуко во всем — от количества реплик в фильме до того, кто быстрее доест пиццу. И сейчас Сокка ржал над ним, даже не подозревая, что каждая шутка Тоф — это выстрел Зуко прямо в висок. — Заткнитесь оба, — процедил Зуко, его голос был холодным и режущим, как стекло. — Моя личная жизнь вас не касается. И уж поверь, Сокка, если бы мне нужна была твоя сестра, я бы не стал спрашивать твоего разрешения. Сокка перестал смеяться. Его глаза сузились, а челюсть напряглась. Дружеская атмосфера испарилась, уступив место тому самому первобытному электричеству. — Попробуй только подойти к ней, придурок, — тихо, без улыбки ответил Сокка. — Я сломаю тебе твой идеальный драматический нос. — Мальчики, хватит! — Катара закатила глаза, чувствуя, как воздух в гостиной становится тяжелым. — Мы вообще-то празднуем номинацию Аанга! В этот самый момент тишину комнаты разорвали два коротких, пронзительных звука. Два телефона, лежащие на столе по разные стороны от поля «Монополии», завибрировали и загорелись одновременно. Зуко опустил взгляд на экран своего iPhone. Уведомление от агента. Тема письма: «Проект Пиандао. УТВЕРЖДЕНИЕ». Сердце Зуко пропустило удар. А затем забилось так неистово, что, казалось, сейчас сломает ребра. Он схватил телефон дрожащими пальцами, не веря своим глазам. Тот самый тайный кастинг. Та самая роль, в которую он вложил всю свою кровоточащую душу. Он получил ее. Оскароносный Пиандао выбрал его! Это был его билет на вершину, его шанс утереть нос всем, кто считал его просто «красивой мордашкой с травмой». Он вскинул голову, готовясь с самодовольной усмешкой объявить об этом всем, но слова застряли у него в горле. Сокка сидел напротив, вперившись в экран своего телефона точно с таким же безумным, ошарашенным взглядом. Губы Сокки шевелились, беззвучно читая текст письма. А затем он вскочил с пола, чуть не перевернув стол. — Да! Блядь, да! — заорал Сокка, потрясая телефоном в воздухе. — Съешьте это, критики! Я получил ее! — Получил что? — не понял Аанг, растерянно моргая. — Пиандао! — Сокка сиял так, словно сам господь бог спустился с небес и вручил ему ключи от рая. — Тот самый секретный проект! Мой агент только что написал, что меня утвердили на главную роль! Я буду играть у гребаного Пиандао! Кто теперь клоун из боевиков, а?! В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Зуко медленно поднялся на ноги. Он смотрел на Сокку, и его мозг отказывался обрабатывать информацию. — Ты... что? — голос Зуко прозвучал глухо. — Это невозможно. — Завидуешь, Спарки? — Сокка победно ухмыльнулся, складывая руки на груди. Его глаза горели триумфом. — Извини, чувак. Видимо, твоих страдальческих взглядов в камеру оказалось недостаточно. На этот раз они выбрали талант. — Ты идиот, Сокка, — Зуко поднял свой телефон, разворачивая его экраном к компании. Его рука мелко дрожала. — Потому что Пиандао утвердил меня. Вот письмо. Мой агент пишет, что я — главный герой. Улыбка Сокки медленно сползла с лица. Он нахмурился, переводя взгляд со своего экрана на экран Зуко. Катара осторожно подошла к брату и заглянула ему через плечо. Тоф, которая не могла видеть экранов, лишь с интересом повернула голову, наслаждаясь разворачивающейся драмой. — Тут какая-то ошибка, — процедил Сокка, лихорадочно свайпая по экрану. — Мой агент четко пишет: «Утвержден на ведущую роль». Сейчас... подожди... тут есть прикрепленный файл с полным синопсисом и расстановкой ролей. Сейчас мы посмотрим, кто из нас будет играть труп во втором акте, а кто — главного героя. Зуко тоже открыл вложение в своем письме. ПДФ-файл загружался мучительно долго из-за плохой связи в квартире. — Так, — Сокка бегал глазами по строчкам. — Проект без названия. Драма. Рейтинг R... Ага. Главные герои: Ривер и... и Джейс. Сокка замер. Воздух со свистом вырвался из его легких. Зуко, наконец, открывший файл на своем телефоне, пробежал глазами по тем же строчкам. И мир вокруг него начал медленно, но верно рушиться. Это был не фильм, где есть главный герой и второстепенный персонаж. Это был фильм с двумя равноценными, главными ролями. Дуэт. Они будут играть вместе. Но это было не самое страшное. Глаза Зуко скользнули ниже, по краткому синопсису, который Пиандао и сценаристы держали в строжайшем секрете всё это время. «Глубокая, пронзительная драма о двух молодых людях, Ривере и Джейсе, оказавшихся в изоляции в заснеженной хижине. Их многолетняя ненависть друг к другу постепенно обнажает скрытые травмы, перерастая в болезненную, всепоглощающую страсть и запретную любовь, которая разрушит их жизни. Внимание актерам: сценарий подразумевает полную эмоциональную наготу и несколько откровенных сцен эротического характера (рейтинг R)». Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Зуко и с глухим стуком упал на ковер. Играть гея. На камеру. Перед всем миром. В откровенных сценах. С Соккой. С человеком, которого он любил до потери пульса, до ломоты в костях. Это был не билет на Оскар. Это был его личный, персональный ад, на котором его публично вскроют, как лягушку на уроке биологии. Пиандао славился тем, что выжимал из актеров настоящие эмоции. Он не потерпит фальши. Он заставит Зуко смотреть на Сокку тем самым взглядом. И Сокка... Сокка всё поймет. Весь мир поймет. Его карьера будет уничтожена, его секрет будет выпотрошен. — Какого... хрена? — голос Сокки прозвучал в тишине комнаты так слабо, словно его ударили под дых. Катара, успевшая прочитать синопсис из-за его плеча, потрясенно прикрыла рот ладонью. Аанг переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Сокка поднял на Зуко глаза. В этих голубых радужках плескалась абсолютная, кристальная паника. Сокка был гетеросексуалом. Он был актером блокбастеров, комедийным парнем, который отпускал шутки и спасал мир с пистолетом в руках. Драма была для него чужой территорией, а гей-драма с откровенными сценами — это была территория, на которой он был абсолютно уверен в собственном провале. Но Сокка не мог признаться в своем страхе. Не перед Зуко. Не перед своим главным соперником. Поэтому Сокка защищался так, как умел лучше всего — агрессией и грубостью. Он с омерзением швырнул телефон на диван, словно тот был заразным. — Я отказываюсь, — громко, почти истерично заявил Сокка. Он начал нервно мерить шагами комнату. — Я не буду в этом сниматься. Пусть Пиандао ищет себе другого идиота. Я актер экшена, а не сопливой мелодрамы! И уж тем более я не собираюсь играть в этой порнухе с тобой, Зуко! Это же посмешище! Я буду выглядеть как дебил, мы же с тобой даже в одной комнате нормально находиться не можем, какая, блядь, страсть?! Слова Сокки били наотмашь. «Порнуха», «посмешище», «тем более с тобой». Зуко стоял, чувствуя, как его сердце сжимается в болезненный, кровоточащий комок. Он должен был согласиться с ним. Он должен был сказать: «Да, Сокка, ты прав. Это абсурд. Я тоже звоню агенту и мы забываем об этом как о страшном сне». Это был его шанс спастись. Спасти свой секрет, спасти свою броню. Уйти в отказ и продолжить свою жизнь, где он просто молча страдает, играя натуралов в проходных фильмах. Но Зуко посмотрел на Сокку. Он увидел, как у того мелко дрожат руки. Он увидел этот животный страх в его глазах — страх не перед однополой любовью, а страх оказаться несостоятельным как актер. Страх того, что Зуко, «гений драмы», переиграет его, уничтожит его на экране, выставив Сокку деревянной декорацией. И внутри Зуко что-то щелкнуло. Его многолетнее соперничество, его уязвленная гордость и его разбитое вдребезги сердце слились в один ядовитый коктейль. Инстинкт выживания был подавлен инстинктом хищника. Зуко медленно наклонился, поднял свой телефон с ковра и смахнул пылинку с экрана. Он выпрямился. Его лицо стало идеальной, непроницаемой маской холодного аристократа, которую он отточил до совершенства на красных дорожках. — Сдаешься, Сокка? — голос Зуко прозвучал тихо, но в этой тишине было столько яда, что он мог бы растворить сталь. Сокка замер посреди комнаты. Он медленно повернулся к Зуко. Его ноздри раздувались от возмущения. — Что ты сказал? — Я сказал, ты сдаешься, — Зуко сделал шаг вперед. Его губы искривила холодная, презрительная усмешка. Он смотрел Сокке прямо в глаза, наслаждаясь тем, как закипает кровь его соперника. — Ты боишься. Ты понимаешь, что здесь не будет взрывов и спецэффектов, за которыми ты сможешь спрятать свою деревянную мимику. Ты боишься, что я вытру тобой пол на этой съемочной площадке. Ты боишься, что я переиграю тебя даже в постельной сцене, и все увидят, кто из нас двоих настоящий актер, а кто — просто симпатичная массовка для постеров. — Ах ты, самовлюбленный ублюдок... — Сокка шагнул навстречу, его кулаки сжались. Воздух в гостиной стал тяжелым, предгрозовым. Катара испуганно пискнула, Аанг вскочил на ноги, готовый разнимать их. Но Зуко не отступил. Он подошел вплотную к Сокке, бросая ему вызов, который тот не мог проигнорировать. — Вали, Сокка, — прошептал Зуко, глядя ему прямо в глаза. Внутри него всё кричало от ужаса перед тем, что он сейчас делает, но он не мог остановиться. — Звони своему агенту. Плачь в трубку. Отказывайся. А я останусь. Я сыграю эту роль с кем угодно другим, и я заберу этот гребаный «Глобус», пока ты будешь сниматься в очередной тупой комедии. Это был удар ниже пояса. Удар по самому больному месту Сокки — его уязвленному амбициями эго, которое только что пострадало от новости об Аанге. Сокка стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел в насмешливые, золотисто-карие глаза Зуко, и в его собственных голубых глазах вспыхнул огонь безумного, сумасшедшего азарта и слепой ярости. Гордость Сокки была его фатальным недостатком. — Хрен тебе, Спарки, — процедил Сокка, не разрывая зрительного контакта. Его голос вибрировал от злости. — Я не отдам тебе эту роль. Я заставлю тебя рыдать на площадке. Я отыграю эту гребаную драму так, что Пиандао забудет твое имя. — Ловлю на слове, — так же тихо отозвался Зуко. — Я согласен на этот фильм, — Сокка резко отвернулся, выхватил свой телефон с дивана и принялся яростно печатать сообщение агенту. — И когда я получу статуэтку, я засуну ее тебе... — Мальчики! — Катара наконец не выдержала, вклиниваясь между ними. — Вы вообще понимаете, на что вы только что подписались?! Это же... это же эмоциональная мясорубка! Вы поубиваете друг друга еще на этапе читки сценария! — Не волнуйся, сестренка, — Сокка злобно ухмыльнулся, не отрываясь от экрана. Письмо с подтверждением было отправлено. — Это просто работа. Я профессионал. Я сыграю любовь с этим куском льда так, что весь мир поверит. Зуко стоял молча, глядя на то, как Сокка нажимает кнопку «Отправить». Его лицо оставалось маской холодного презрения, но внутри него разверзлась бездна. Капкан, который он сам же и расставил, с оглушительным, фатальным лязгом захлопнулся на его собственной шее. Они будут сниматься вместе. Ему придется целовать человека, от которого он сходил с ума пять лет. Ему придется обнажать перед ним свою душу, делать вид, что это просто «актерская игра», и каждый день умирать заново, зная, что для Сокки это всего лишь соревнование. Зуко опустил глаза на свой телефон, открыл ответное письмо агенту и написал одно-единственное слово: «Согласен». Отправив письмо, он почувствовал, как в гостиной стало невыносимо душно. Игра началась. И Зуко уже знал, что в этой игре он проиграет всё: свою карьеру, свою маску и, скорее всего, свой рассудок.