Премия за то, что я тебя ненавижу

Съемочный павильон номер четыре на студии Warner Bros пах так же, как пахнет любое место, где искусство пытаются поставить на конвейер: горелой пылью от раскаленных галогеновых ламп, километрами резиновых кабелей, свернутых на полу черными змеями, и застарелым, перекипяченным фильтр-кофе. Но в последние две недели к этому привычному производственному букету примешался еще один, куда более едкий запах. Запах отчаяния. Зуко стоял в тени за плейбеком, скрестив руки на груди и так сильно вцепившись пальцами в предплечья, что костяшки побелели. Он мрачно смотрел на мониторы. На экранах разворачивалась катастрофа стоимостью в сорок миллионов долларов. — Стоп! Снято! И это полный, непроходимый кусок дерьма! — голос Пиандао, усиленный мегафоном, громом раскатился под высокими стальными сводами павильона. Режиссер, чья седая шевелюра была всклокочена до состояния птичьего гнезда, встал со своего режиссерского кресла и яростно швырнул скрученный в трубку сценарий на пол. Вся съемочная группа — около шестидесяти человек — синхронно вжала головы в плечи. Звукооператор торопливо опустил микрофон-пушку. На площадке, посреди тщательно выстроенной декорации бревенчатой хижины, стоял Сокка. Он тяжело дышал, его лицо блестело от софитов и нервного пота. Он выглядел как побитая собака, которая изо всех сил пытается выполнить команду, но не понимает, какого черта от нее хотят. — Вы издеваетесь надо мной? — Пиандао широким шагом пересек площадку, вклиниваясь прямо между Зуко и Соккой, которые замерли на своих метках. Режиссер ткнул пальцем сначала в грудь Сокки, а затем развернулся к Зуко. — Я снимаю психологическую драму о двух людях, которых разрывает от запретной, болезненной страсти! А что я вижу в мониторе? Я вижу двух бухгалтеров, которые спорят из-за степлера в офисе! Вы двигаетесь, как паралитики! Вы смотрите друг на друга так, словно боитесь подхватить проказу! Где напряжение? Где голод?! — Мы делаем всё по тексту, сэр, — процедил Зуко, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Его голос звучал ровно, но внутри полыхал пожар. — Текст — это просто буквы на бумаге, Малфой... то есть, Зуко! — взревел Пиандао, брызгая слюной. — Я взял вас двоих, потому что на кастинге вы выдали мне кровоточащий нерв! Сокка, ты играешь не Капитана Америку, перестань выпячивать грудь и играть желваками! В твоем герое живет уязвимость! А ты, Зуко... Пиандао прищурился, подойдя к Зуко вплотную. Его взгляд прошивал насквозь, как рентген. — Ты закрыт на все замки. Ты построил вокруг себя гребаную Великую Китайскую стену. Твой герой должен желать его до животной дрожи, а ты отстраняешься от него, как от куска мусора. Вы соперники, да, но эта ненависть должна искрить от сексуального напряжения! А пока между вами искрит только профнепригодность. Перерыв двадцать минут! Гримеры, поправьте им лица, они выглядят как два трупа! Пиандао развернулся и ушел курить, ругаясь себе под нос. На площадке повисла тяжелая, токсичная тишина. Зуко развернулся на каблуках и направился в зону отдыха, не глядя на Сокку. Он рухнул в холщовое кресло со своим именем на спинке, вытянул длинные ноги и запрокинул голову, прикрыв глаза. У него раскалывалась голова. Проблема была не в том, что Зуко не мог сыграть страсть. Проблема заключалась в том, что этой страсти внутри него было слишком много. Она плескалась в нем кислотным океаном. Каждый раз, когда Пиандао ставил их в один кадр, каждый раз, когда Сокка подходил к нему на расстояние ближе метра, вдыхая тот же воздух, Зуко приходилось тратить титанические усилия, чтобы удержать своих внутренних демонов на цепи. Если бы он позволил себе расслабиться хотя бы на секунду, если бы он позволил своим реальным чувствам прорваться наружу — он бы сожрал Сокку прямо на этой площадке. Он бы смотрел на него так, как смотрел в своих самых влажных, постыдных фантазиях последние пять лет. Но Зуко боялся. Он до одури боялся, что если он откроет эту дверь, он больше никогда не сможет ее закрыть. Сокка поймет. И тогда его секрет, его бережно охраняемая тайна, из-за которой он ломал комедию с моделями на красных дорожках, выплывет наружу, уничтожив его карьеру и, что самое страшное, его возможность просто быть рядом с Соккой. Поэтому Зуко играл лед. Он был жестким, саркастичным, отстраненным. И это убивало фильм. — Знаешь, если бы ты не стоял с таким лицом, будто я убил твою собаку, нам бы не приходилось делать по четырнадцать дублей на одну жалкую сцену, — раздался язвительный голос над его ухом. Зуко открыл глаза. Сокка стоял рядом, скрестив руки на груди. Его смуглая кожа казалась серой в холодном свете павильона. На нем была расстегнутая клетчатая рубашка поверх белой майки — костюм его персонажа, который подчеркивал рельеф грудных мышц. Зуко заставил себя смотреть исключительно в голубые, пылающие раздражением глаза соперника. — Если бы ты не пытался отыгрывать драму так, словно у тебя запор, Пиандао бы не орал на весь павильон, — ледяным тоном парировал Зуко, даже не поменяв позы в кресле. — Ты слишком стараешься, Сокка. Это не комедийный блокбастер. Здесь нельзя выехать на одних только ужимках и красивой мордашке. Сокка стиснул зубы. Удар достиг цели. Комплекс неполноценности Сокки перед «глубоким драматическим талантом» Зуко, особенно на фоне недавней номинации Аанга, был его главной ахиллесовой пятой. — Иди к черту, Зуко, — выплюнул Сокка, наклоняясь ближе. — Я вытяну эту роль. Я засуну этого Пиандао в экстаз. Просто прекрати вести себя как замороженная принцесса и подыграй мне! Завтра у нас сцена сорок два. Если мы ее запорем, нас точно уволят. Сцена 42. Два этих слова заставили внутренности Зуко скрутиться в тугой, болезненный узел. Он перестал дышать. Сцена 42 была той самой сценой. Кульминацией первого акта. Момент, когда ненависть главных героев ломается под тяжестью изоляции в хижине, и они впервые прикасаются друг к другу. Первый поцелуй. — Я не запорю ее, — тихо, но с металлом в голосе ответил Зуко, поднимаясь из кресла. Он оказался вплотную к Сокке, их разделяли жалкие сантиметры. — Я сделаю всё, что от меня требуется. Вопрос в том, не сбежишь ли ты, когда поймешь, что тебе придется целовать парня, Сокка. Сокка фыркнул, хотя в его глазах промелькнула едва заметная тень паники. — Мечтай, Спарки. Я профессионал. Я могу целовать даже фонарный столб, если мне за это платят и дают статуэтки. Зуко ничего не ответил. Он просто развернулся и ушел в сторону своего трейлера, чувствуя, как внутри него медленно, но верно ломается хребет его собственного самообладания. Следующий день наступил слишком быстро. Он обрушился на Зуко тяжестью бетонной плиты. Утро началось в гримерном кресле, где визажистка добрых полчаса замазывала темные круги под его глазами. Зуко не спал ни минуты. Он лежал в своей огромной, пустой кровати в Беверли-Хиллз, смотрел в потолок и пытался убедить себя, что это просто механика. Это хореография губ и мышц. Ничего личного. Но когда он зашел в павильон, сердце предательски рухнуло в желудок. Площадка была погружена в полумрак. Пиандао приказал убрать весь лишний персонал. Остались только оператор-постановщик, фокус-пуллер, сам режиссер и звуковик с микрофоном-удочкой. Декорация хижины была освещена тусклым, теплым светом керосиновой лампы, а за фальшивым окном работала машина, генерирующая искусственный снег. Атмосфера была невероятно интимной, давящей, клаустрофобной. Координатор интимных сцен, женщина лет пятидесяти с мягким голосом, закончила свой инструктаж еще утром. Они оговорили границы: руки на талии, руки в волосах, никаких языков, если оба не дадут согласие, и строгий контроль хронометража. Механика. Стерильная, выверенная механика. Зуко встал на свою метку. Кусок красного скотча на деревянном полу. Сокка вошел в декорацию. Он был бледен. Даже под слоем грима Зуко видел, как напряжены мышцы на его шее. Сокка встал на свою синюю метку. Расстояние между ними — меньше шага. — Значит так, парни, — голос Пиандао из темноты звучал непривычно тихо, почти гипнотически. — Забудьте о том, кто вы есть. Вы — Ривер и Джейс. Вы заперты здесь. Вы ненавидите друг друга, потому что вы не можете иметь друг друга. Этот поцелуй — это не романтика из диснеевского фильма. Это акт отчаяния. Это капитуляция. Это момент, когда вы ломаетесь. Ривер, — он указал на Сокку, — делает первый шаг. Он произносит реплику. Джейс... — он указал на Зуко. — Джейс отвечает. Я не буду говорить вам, как двигаться. Просто сделайте это по-настоящему. Дайте мне правду. Координатор интимных сцен кивнула им из-за камеры и отошла в тень. Они остались вдвоем под прицелом объектива, холодное стекло которого смотрело на них, как дуло снайперской винтовки. Зуко судорожно выдохнул. Его сердце билось так сильно, что ему казалось, петличный микрофон под рубашкой записывает этот стук. Он посмотрел на Сокку. Сокка переминался с ноги на ногу. Он облизнул пересохшие губы. Его взгляд метнулся к оператору, затем к режиссеру, затем снова к Зуко. Сокка был в панике. Для двадцатилетнего парня, чьей вершиной драматической игры был крик боли от пулевого ранения в боевике, этот уровень эмоциональной наготы был невыносим. Но хуже того — Сокка патологически не умел справляться с неловкостью. И когда Сокка не мог справиться с неловкостью, он всегда использовал свой единственный, проверенный годами щит. Тупые шутки. Сокка чуть подался вперед, нарушая тишину хижины, и прошептал так, чтобы слышал только Зуко, забыв о включенных микрофонах: — Чувак, я клянусь, если ты полезешь с языком, я выставлю тебе счет за психотерапию. Зуко замер. Лицевые мышцы заледенели. Сокка нервно усмехнулся, явно не собираясь останавливаться. Он пытался превратить этот момент в фарс, чтобы защитить свое хрупкое эго. — Серьезно, Спарки. Надеюсь, ты поел мятных конфет перед этим? Потому что я на обед умял сэндвич с чесноком. Просто шучу. Но реально... постарайся не выбить мне зубы, ладно? Мне это лицо еще нужно для контракта с Marvel. Давай просто отработаем это дерьмо и разойдемся. В голове Зуко что-то с оглушительным, тошнотворным треском лопнуло. Это дерьмо. Отработаем и разойдемся. Мятные конфеты. Терапия. Для Сокки это была отвратительная, гротескная обязанность. Это была повинность, шутка, нелепая сцена, которую нужно было проглотить, как горькое лекарство ради номинации на премию. Сокка активно дистанцировался от гомосексуального подтекста сцены, кутаясь в свой «броманс» и плоский юмор, чтобы доказать всем — и в первую очередь себе, — что он тут ни при чем, что это просто работа. Но для Зуко это не было работой. Для Зуко это был человек, чью улыбку он ловил в зеркалах гримерок пять лет. Это был человек, чьи черты лица он искал в каждой своей фальшивой девушке, пытаясь обмануть собственную природу. Это был единственный человек в мире, которого он хотел касаться так сильно, что от этого желания ломило кости. И сейчас этот человек стоял перед ним и смеялся над тем, что для Зуко было самой сокровенной, кровоточащей тайной. Боль, острая, как скальпель, распорола грудную клетку Зуко. И, как это всегда бывает с людьми, привыкшими выживать в токсичной среде, эта боль мгновенно мутировала в защитную реакцию. В слепую, разрушительную, первобытную ярость. Если Сокка считает это шуткой... если Сокка думает, что это просто «дерьмо, которое нужно отработать»... Зуко покажет ему, как выглядит настоящая игра. Зуко выжжет эту улыбочку с его лица. Он не будет больше сдерживаться. К черту координатора. К черту страх. Он заставит Сокку подавиться этим поцелуем. — Тишина на площадке! — разрезал воздух резкий крик Пиандао. — Сцена сорок два. Дубль первый. Камера... Мотор! Звонко щелкнула хлопушка перед камерой. Сокка мгновенно изменился. Его тело напряглось, шутливая ухмылка сползла, уступая место отрепетированному, драматическому выражению лица. Он посмотрел на Зуко. По сценарию его герой, Ривер, должен был признаться в своем поражении перед этой запретной тягой. — Я больше так не могу, Джейс, — произнес Сокка. Его голос прозвучал неплохо. Достаточно надломленно, достаточно убедительно для средненькой драмы. Он сделал полшага вперед. — Это... это всегда был ты, не так ли? По сценарию Зуко должен был медленно поднять на него глаза, выдержать трехсекундную паузу, словно борясь с собой, а затем осторожно, почти бережно накрыть губы Ривера своими, показывая уязвимость. Механика. Руки на талию, легкий наклон головы. Зуко не стал ждать три секунды. И он точно не собирался быть бережным. Он шагнул вперед быстрее, чем мозг Сокки успел зарегистрировать движение. Руки Зуко — сильные, напряженные до предела — взметнулись вверх. Но они легли не на талию. Зуко грубо, властно схватил Сокку за грудки его фланелевой рубашки, смяв ткань в кулаках, и с силой рванул на себя, одновременно толкая назад. Сокка рефлекторно, не по сценарию вскрикнул, когда его лопатки с глухим, тяжелым стуком впечатались в деревянную декорацию хижины. Стена угрожающе скрипнула. Из легких Сокки со свистом выбило воздух, его глаза широко распахнулись в абсолютном, неподдельном шоке. Зуко не дал ему времени на восстановление дыхания. Он обрушился на его губы своими, стирая в порошок любые установки интимного координатора. Это не был сценический поцелуй. Это было нападение. Это был акт отчаяния, помноженный на годы подавленного голода. Губы Зуко были горячими, требовательными. Он сминал губы Сокки с хищной, почти жестокой жадностью. Зуко разжал кулаки на рубашке Сокки; одна его рука скользнула на затылок, зарываясь пальцами в жесткие, темные волосы, фиксируя его голову на месте, не давая отстраниться. Вторая с силой легла на челюсть Сокки, большой палец жестко надавил на подбородок, заставляя приоткрыть рот. Сокка замычал прямо в губы Зуко, звук был глухим, растерянным, полным паники. Он инстинктивно вскинул руки, упираясь ладонями в твердую, как камень, грудь Зуко, пытаясь оттолкнуть его, разорвать этот безумный, неправильный контакт. Его пальцы судорожно сжались на ткани футболки Зуко. Но Зуко был неумолим. Он подался вперед всем телом, вжимаясь своим животом и бедрами в бедра Сокки, пригвождая его к стене своим весом. Он вторгся в приоткрытый рот Сокки своим языком. Мир вокруг перестал существовать. Не было камер, не было Пиандао, не было оператора с красным огоньком записи. Был только вкус Сокки. Вкус мятной жвачки, соли, кофе и чего-то электрического, сводящего с ума. Зуко целовал его так глубоко, так отчаянно властно, что в этом поцелуе читалась вся его боль. «Ты думаешь, это шутка? Почувствуй это. Почувствуй, как я умираю каждый гребаный день». И в какой-то момент, где-то на пятой секунде этого безумия, произошло нечто, чего Зуко не ожидал. Сопротивление Сокки сломалось. Ладони Сокки, которые до этого отчаянно упирались в грудь Зуко, пытаясь создать дистанцию, вдруг замерли. Пальцы, скомкавшие чужую футболку, разжались, а затем... затем они медленно скользнули вверх, по плечам Зуко, перебираясь на его шею. Мышцы Сокки, натянутые как струны, внезапно обмякли. Он издал тихий, совершенно не киношный, прерывистый вздох, который Зуко поймал своими губами, и... ответил. Неумело, шокированно, ведомый чистым, первобытным инстинктом и тяжестью тела Зуко, Сокка ответил на поцелуй, приоткрывая рот шире, позволяя Зуко углубить этот интимный, разрушительный контакт. Воздух в павильоне можно было резать ножом. Тишина была такой плотной, что звук их сбившегося дыхания и влажного соприкосновения губ казался оглушительным. — Стоп! Снято! — истеричный, срывающийся на визг восторга голос Пиандао разорвал тишину подобно взрыву бомбы. — Твою мать, да! Да! Вот это, блядь, страсть! Идеально! Слово «снято» подействовало на Зуко как разряд дефибриллятора. Иллюзия схлопнулась с чудовищной скоростью. Реальность обрушилась на него, придавливая к полу. Зуко резко, словно обжегшись, отшатнулся от Сокки. Он отпрыгнул назад на два шага, тяжело, со свистом втягивая в себя холодный павильонный воздух. Грудь ходила ходуном. Его губы горели, сердце колотилось в горле так, что он едва не задыхался. Он поднял глаза на Сокку. Сокка всё еще стоял, прислонившись к деревянной стене. Его руки безвольно висели вдоль тела. Белая майка под расстегнутой рубашкой сбилась. Но страшнее всего было его лицо. Лицо Сокки было красным, покрытым пятнами смущения. Его губы, влажные и припухшие от грубости поцелуя Зуко, были слегка приоткрыты. Он тяжело, прерывисто дышал. А его голубые глаза... В них больше не было ни наглости, ни сарказма, ни тупых шуток. Они были широко распахнуты, зрачки расширены до предела, поглощая почти всю радужку. Сокка смотрел на Зуко взглядом человека, которого только что сбил товарный поезд. Он выглядел абсолютно, тотально дезориентированным и ошеломленным. Он не вытирал губы брезгливо. Он просто смотрел на Зуко в немом, парализующем шоке. И в этот момент до Зуко дошло. Он не отыграл сцену. Он не использовал «систему Станиславского». Он только что, перед пятью членами съемочной группы, под запись объективов высокого разрешения, выпотрошил свою душу. Он показал Сокке, как сильно, как больно и как отчаянно он его хочет. Это нельзя было списать на хорошую актерскую игру. Никто, ни один самый гениальный актер в мире не мог поцеловать другого человека с такой первобытной, собственнической яростью, если бы внутри него не было реального чувства. Он спалился. Он уничтожил свою маску своими же собственными руками. Сокка всё понял. — Зуко, это было гениально! — Пиандао выскочил из-за камеры, сияя, как безумный профессор, создавший философский камень. Он хлопнул в ладоши. — Вы видели это?! Эта ярость! Этот надрыв! Сокка, твоя реакция — это просто золото, этот шок в глазах... Оскар наш, клянусь богом! Так, готовимся к следующей сцене, перестановка света десять минут! Голос режиссера доносился до Зуко словно сквозь толщу воды. Паническая атака накрывала его стремительно и безжалостно. В ушах зазвенело, стены павильона начали сдвигаться, перед глазами поплыли черные мушки. Сокка медленно, словно очнувшись от гипноза, отлип от стены. Он сделал неуверенный шаг в сторону Зуко, протягивая руку, словно собираясь что-то сказать. — Зуко... чувак, что это... — голос Сокки сорвался, прозвучав хрипло и неузнаваемо. — Мне нужно отойти, — выдохнул Зуко, его голос был холодным, но трясущимся. Он не стал дожидаться ответа. Он не стал слушать похвалы Пиандао. Он резко развернулся на пятках и почти бегом бросился прочь со съемочной площадки. — Эй! Зуко! Ты куда? У нас перестановка! — крикнул ему вслед помощник режиссера. Зуко не ответил. Он толкнул тяжелые, звукоизоляционные двери павильона так сильно, что они с грохотом влетело в ограничители. Яркое калифорнийское солнце ударило по глазам, но он даже не зажмурился. Он бежал по асфальтовым дорожкам студийного городка, лавируя между гольф-карами с оборудованием и группами статистов. Его целью был трейлер — серебристый «Эйрстрим» с его именем на двери. Взлетев по ступенькам в два прыжка, Зуко ввалился внутрь, захлопнул за собой дверь и дрожащими пальцами провернул замок. Дважды. Тишина трейлера обрушилась на него, но не принесла облегчения. Зуко сполз спиной по закрытой двери, пока не оказался на полу. Он подтянул колени к груди, обхватив голову обеими руками, и с силой зажмурился. Грудь ходила ходуном от рыданий без слез. Всё кончено. Пять лет выстраивания образа, пять лет тщательной маскировки, миллионы нервных клеток, потраченных на то, чтобы казаться невозмутимым ледяным принцем Голливуда — всё это было сожжено дотла за один-единственный дубль. Сокка не идиот. Он может быть туповатым в вопросах чувств, но он не слепой. То, как он ответил... то, как он замер... Завтра об этом узнают агенты. Потом начнутся шепотки в кулуарах. Сокка откажется с ним работать, заявит о харассменте или просто сбежит из проекта с омерзением. Зуко сидел на полу своего трейлера, чувствуя на своих губах призрачный вкус мяты и кофе, и понимал, что этот поцелуй, о котором он мечтал всю свою жизнь, стал самым страшным проклятием, которое он когда-либо на себя насылал.