Премия за то, что я тебя ненавижу

Серебристый «Эйрстрим», выделенный Зуко студией на время съемок, стоил как хорошая квартира в пригороде Лос-Анджелеса. Внутри он был обшит панелями из светлого дуба, оснащен кожаными диванами, мини-баром и новейшей системой климат-контроля. Это должно было быть местом отдыха, безопасной зоной для актера первой величины. Но сейчас, когда Зуко сидел на полу, вжавшись спиной в запертую дверь, этот роскошный трейлер казался ему алюминиевым гробом. Воздух из кондиционера дул прямо в затылок, но Зуко не чувствовал холода. Его пробивал лихорадочный, больной озноб, зарождающийся где-то глубоко в костях. Он уничтожил всё. В голове, словно заевшая кинопленка, крутился один и тот же момент. Вкус губ Сокки. То, как он сдался под его напором, как разомкнул губы, впуская его язык, как его тело обмякло, теряя тот самый панцирь, который Сокка всегда носил перед камерами. Этот короткий, судорожный вздох, который Зуко поймал своим ртом. И тишина площадки после крика режиссера. Зуко обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Ему хотелось содрать с себя кожу. Пять лет. Пять гребаных лет он выстраивал эту броню. Он терпел насмешки прессы, он выслушивал советы агентов о том, как нужно правильно держать руку на талии очередной старлетки на красной дорожке, чтобы папарацци сделали удачный кадр. Он ломал свою психику, запирая свою истинную суть в самый темный чулан своего сознания. Он делал всё, чтобы выжить в этой индустрии, которая не прощала слабости и не прощала тех, кто выходил за рамки заданного студией амплуа. И он бросил всё это в костер ради одного поцелуя. Ради того, чтобы отомстить Сокке за его тупые шутки. Какой же он идиот. Внезапно дверь за его спиной содрогнулась от резкого, сильного удара. Зуко вздрогнул всем телом, рефлекторно отползая от входа. — Спарки! Открывай эту чертову дверь! — голос Сокки прозвучал приглушенно из-за металлической обшивки, но в нем отчетливо слышалась нетерпеливая, нервная агрессия. — Я знаю, что ты там. Я видел, как ты сюда забежал. Открывай, или я клянусь, я вышибу этот замок огнетушителем! Зуко замер, перестав дышать. Его первой мыслью было притвориться, что его там нет. Или сказать, что ему плохо. Вызвать ассистента, потребовать, чтобы его увезли в отель, сославшись на мигрень. Но Сокка ударил в дверь еще раз, на этот раз ногой, так что трейлер ощутимо покачнулся на своих рессорах. — Зуко! Я не шучу! Бежать было некуда. И оттягивать неизбежное — тоже. Зуко заставил себя подняться на ватных ногах. Он провел дрожащими ладонями по лицу, стирая холодный пот, глубоко вдохнул, пытаясь нацепить на себя привычную маску ледяного, высокомерного сноба, и щелкнул замком. Дверь распахнулась так резко, что Зуко едва успел отступить. Сокка ввалился в трейлер, словно ураган. Он захлопнул за собой дверь и повернулся к Зуко. Его грудь тяжело вздымалась. Рубашка его персонажа всё еще была расстегнута, открывая вид на влажную от пота белую майку. Лицо Сокки сохраняло тот красноватый оттенок, который появился у него на площадке, но теперь в его глазах билась лихорадочная, почти безумная энергия. Сокка нервно усмехнулся, запуская руку в свои темные волосы и взъерошивая их. Он начал говорить быстро, слишком громко для такого маленького пространства, активно жестикулируя. — Вау, чувак. Просто... вау. Я, конечно, знал, что ты у нас помешан на системе Станиславского, но это было что-то с чем-то! — Сокка издал короткий, лающий смешок, пытаясь заполнить тишину. — Ты меня чуть не сожрал там, клянусь богом. Я на секунду подумал, что ты перепутал жанр и мы снимаем фильм про зомби, а не гей-драму. Респект, конечно, Пиандао там чуть кипятком не описался от восторга, но мог бы хоть предупредить, что собираешься идти в рукопашную! У меня губа до сих пор болит. Сокка продолжал тараторить, словно заведенная игрушка. Он шутил, он улыбался своей широкой, ослепительной голливудской улыбкой, он пытался свести то, что произошло, к понятной ему системе координат. Актерская игра. Экспрессия. Профессионализм. Он отчаянно строил мост над пропастью, в которую они только что заглянули. Зуко стоял посреди трейлера и молчал. Его руки безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на Сокку, и его идеальное, аристократичное лицо было бледным, как свежевыпавший снег. Под глазами залегли резкие тени, губы были плотно сжаты в тонкую линию. В нем не было ни капли той обжигающей ярости, которая руководила им на площадке. В нем остался только затравленный, животный ужас. Он напоминал зверя, попавшего в капкан, который понимает, что охотник уже здесь, и отгрызать лапу слишком поздно. Сокка ждал ответа. Он ждал, что Зуко закатит глаза, скривит губы в своей фирменной презрительной ухмылке и скажет что-то вроде: «Просто учись играть, идиот, тогда мне не придется тащить эту сцену на себе». Он ждал привычного сарказма, который был их общим языком общения. Но Зуко молчал. Он просто смотрел на Сокку мертвым, погасшим взглядом. Широкая улыбка Сокки начала медленно, словно тающий воск, сползать с его лица. Его руки, до этого активно рассекавшие пространство вокруг, опустились. Воздух в трейлере стал невыносимо густым, тяжелым, лишенным кислорода. Сокка нахмурился, вглядываясь в бледное лицо напротив. Иллюзия, которую он так старательно пытался выстроить, разбилась вдребезги о молчание Зуко. — Эй... — голос Сокки потерял всю свою наигранную бодрость. Он стал ниже, серьезнее. Сокка сделал осторожный шаг вперед. — Зуко? Что с тобой? Ты бледный как смерть. Тебе плохо? Зуко отступил на шаг назад, упираясь поясницей в край кухонного столика. Этот инстинктивный жест отдаления ударил по Сокке сильнее, чем пощечина. — Оставь меня в покое, Сокка, — голос Зуко прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать за гулом кондиционера. Он отвернул голову, не в силах больше выносить прямого взгляда. — Просто уйди. Скажи помощнику, что мы отрепетировали. Скажи что угодно. Уйди. Но Сокка никогда не умел отступать, когда чувствовал, что что-то не так. Его прагматичный, логичный ум не мог оставить загадку неразгаданной. Особенно когда эта загадка касалась человека, с которым он делил половину своей жизни. — Никуда я не уйду, — жестко отрезал Сокка. Он сократил дистанцию, вставая прямо перед Зуко, вынуждая того повернуть голову. — Что это было там, на площадке? Почему ты сбежал, как будто совершил преступление? Пиандао в экстазе, мы сняли дубль с первой попытки, мы должны сейчас радоваться, что это дерьмо позади! А ты закрываешься здесь и выглядишь так, словно собираешься вскрыть себе вены. В чем твоя проблема, Зуко?! — Моя проблема? — Зуко резко вскинул голову. В его глазах, до этого тусклых и затравленных, внезапно вспыхнула искра. Та самая искра, из которой возгорается разрушительное пламя. Давление в трейлере достигло критической отметки. Все те барьеры, которые Зуко удерживал внутри себя, начали с треском рушиться под напором этого агрессивного, непонимающего допроса. — Да, твоя проблема! — Сокка не сдавался, повышая голос, поддаваясь эмоциям. — Ты ведешь себя как психопат! Сначала ты устраиваешь из поцелуя сцену изнасилования, потом убегаешь, теперь стоишь тут и молчишь! Ты злишься на меня из-за той шутки перед дублем? Я просто нервничал, окей?! Извини, что я не такой гребаный гений драмы, как ты! Извини, что мне было неловко! — Неловко?! — голос Зуко сорвался на крик, который эхом отскочил от алюминиевых стен трейлера. Зуко оттолкнулся от столика и шагнул навстречу Сокке с такой яростью, что тот инстинктивно отшатнулся. — Тебе было неловко?! Тебе было просто неловко целовать парня, Сокка! А мне было неловко целовать тебя! — Зуко кричал, и с каждым словом его голос становился всё более хриплым, пропитанным чистой, концентрированной болью. — Ты думаешь, это была игра?! Ты думаешь, я отыгрывал гребаного Станиславского?! Ты идиот, Сокка! Ты слепой, самовлюбленный, тупой идиот! Сокка замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его глаза расширились. Он не понимал. Его мозг отказывался обрабатывать тот смысл, который несли слова Зуко. — Что ты несешь... — начал было Сокка, но Зуко уже было не остановить. Плотина рухнула. Вода, сдерживаемая годами, хлынула наружу, снося всё на своем пути. — Я гей, Сокка! — выплюнул Зуко слово так, словно это был яд, который отравлял его изнутри. Он ударил себя кулаком в грудь, тяжело дыша. — Я гей! Понятно?! Я не актер, охуенно открывающий роль! Я целовал тебя так, потому что я, блять, хотел этого! В трейлере повисла мертвая, оглушающая тишина. Сокка перестал дышать. Его рот приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука. Он смотрел на Зуко так, словно у того на лбу внезапно выросла вторая голова. Мир Сокки, в котором Зуко был высокомерным гетеросексуальным соперником, меняющим супермоделей каждый месяц, рухнул, рассыпавшись в пыль. Но Зуко уже не мог остановиться. Его несло. Боль, копившаяся пять лет, требовала выхода, требовала крови. — А все эти девушки... — Зуко истерично, зло рассмеялся, отступая на шаг и проводя трясущимися руками по волосам. В его смехе не было веселья, только надрыв. — Мэй, Джин, Джун... Ты думаешь, я спал с ними? Ты думаешь, мне было дело до того, какие у них контракты и сколько у них подписчиков? Я не мог заставить себя даже раздеться перед ними! Зуко снова посмотрел на Сокку, и в его золотисто-карих глазах стояли слезы. Слезы абсолютного, уничтожающего бессилия. — Тоф была права, Сокка! — прокричал Зуко, указывая на него пальцем. — Она, блять, была абсолютно права в тот вечер за пиццей. Темные волосы, голубые глаза, смуглая кожа. Идеальный типаж. Мой проклятый, недостижимый идеал! Только она ошиблась в одном. Она думала, что я ищу копию Катары. А я искал копию тебя! Сокка отшатнулся назад, его лопатки ударились о дверь трейлера. Он судорожно сглотнул. — Я водил этих пустых, искусственных кукол по красным дорожкам, изображал из себя идеального натурала, а сам сдыхал от страха! — продолжал безжалостно вырезать правду по живому Зуко. Он подошел ближе, его лицо исказила гримаса отчаяния. — Я ни разу в жизни ни с кем не спал, Сокка! Ни разу! Потому что подойти к парню для меня означало уничтожить свою карьеру, а с этими девушками... я мог только смотреть на них и отчаянно, до боли в зубах пытаться найти в их лицах твои черты! Он втянул воздух через сжатые зубы, будто готовился упасть в глухую тьму. — Я люблю тебя уже пять чертовых лет, Сокка. С самой школы искусств. С того дня, когда ты разбил мне нос на сценическом бое. Я смотрю на тебя каждый день, я соревнуюсь с тобой, я ненавижу тебя за то, что ты такой идеальный, недосягаемый натурал, который меняет баб и даже не смотрит в мою сторону! Зуко тяжело оперся руками о столешницу, опуская голову. Его грудь ходила ходуном, он жадно хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. — А сегодня... — его голос упал до хриплого шепота. — Сегодня ты стоял там. И смеялся. Шутил про мятные конфеты. Для тебя это была просто мерзкая рабочая обязанность. А для меня это был конец света. И я не выдержал. Вот и всё твое актерство. Я просто... сломался. В трейлере воцарилась тишина. На этот раз она не была звенящей. Она была тяжелой, как свинец. Сокка стоял у двери, вдавленный в нее собственным шоком. Его мир перевернулся с ног на голову. Его главный соперник. Его лучший друг. Парень, с которым они соревновались в кассовых сборах и делили пиццу по пятницам. Гей. И он влюблен в него. Влюблен в него годами. Мозг Сокки, привыкший к быстрым решениям в комедиях положений, завис, выдавая критическую ошибку. Он не знал, как реагировать. Он не знал сценария для этой сцены. И, как всегда в моменты абсолютной паники, когда ситуация требовала глубокой эмпатии, Сокка включил свой инстинкт «решателя проблем». Добродушного, но абсолютно неуместного бро-поведения. Сокка сглотнул вязкую слюну, отлип от двери и сделал нерешительный шаг к Зуко. Он поднял руки в примирительном жесте. — Зуко... — голос Сокки дрожал, в нем не было уверенности, но он отчаянно пытался звучать мягко. Слишком мягко. — Эй, чувак... я... я не знал. Клянусь, я понятия не имел. Зуко не поднимал головы, но его плечи напряглись. — Послушай, — продолжил Сокка, подходя еще на шаг, пытаясь заглянуть в лицо Зуко. Его тон стал тем самым снисходительным, понимающим тоном, которым разговаривают с тяжелобольными людьми. — Это... это ошеломляет. Но мы же друзья, Зуко. Я не осуждаю тебя, правда. То, что ты... ну, предпочитаешь парней — это нормально. Сейчас двадцать первый век. Тебе не нужно было так убиваться из-за этого. Зуко медленно поднял голову. В его глазах начала зарождаться новая, страшная эмоция. Но Сокка, оседлав волну своего нелепого дружеского альтруизма, уже не мог остановиться. Он копал себе могилу с энтузиазмом экскаватора. — И то, что ты... ну, чувствуешь ко мне... — Сокка нервно потер шею, краснея. — Это льстит, правда. Ты отличный парень. Просто... ты же понимаешь, я по другой части. Но это не должно всё разрушить! Мы профессионалы. Мы сможем работать дальше. Я помогу тебе пережить это на площадке. Мы сделаем вид, что ничего не было, отыграем этот фильм, а потом... потом ты найдешь себе кого-нибудь, кто сможет ответить тебе взаимностью. Кого-нибудь из парней. Всё будет круто, бро, обещаю. «Бро». «Я помогу тебе пережить». «Сделаем вид, что ничего не было». Каждое слово Сокки было пропитано такой густой, непробиваемой жалостью, таким снисходительным сочувствием, что оно разъедало Зуко изнутри хуже серной кислоты. Сокка жалел его. Сокка смотрел на него как на сломанную игрушку, которую нужно аккуратно починить и отложить в сторону. Вся та обнаженность, вся та болезненная уязвимость, которую Зуко только что выплеснул на пол этого трейлера, была обесценена в одну секунду. Сокка низвел его трагедию до уровня легкого недоразумения между «бро». Это было хуже, чем если бы Сокка ударил его. Хуже, чем если бы он назвал его пидорасом и ушел. Жалость — это то, чего гордость Зуко вынести не могла физически. — Заткнись, — прошипел Зуко. — Зуко, я правда хочу помочь... — начал было Сокка, делая еще один шаг и протягивая руку, чтобы по-дружески хлопнуть его по плечу. Он не успел коснуться его. Ярость, унижение и отчаяние взорвались внутри Зуко сверхновой. Он не хотел его жалости. Он не хотел быть его «бро». Он хотел, чтобы Сокка понял, что он наделал. Чтобы Сокка почувствовал этот огонь. Зуко перехватил протянутую руку Сокки за запястье с такой силой, что хрустнули суставы. Сокка не успел даже охнуть, как Зуко с силой дернул его на себя. Их грудные клетки столкнулись с глухим стуком. Зуко вскинул свободную руку, намертво зарываясь пальцами в жесткие волосы на затылке Сокки, фиксируя его, и с силой впился в его губы. Это не был поцелуй на камеру. И это не было признание в любви. Это был акт агрессии. Это был поцелуй, пропитанный злобой и желанием причинить боль. Губы Зуко были жесткими, требовательными. Он сминал рот Сокки, его зубы ударились о чужие зубы, оставляя солоноватый привкус крови. Зуко целовал его так, словно хотел стереть с него эту снисходительную улыбку, словно хотел выжечь из его горла слова о «дружеской помощи». «Вот тебе моя помощь, ублюдок, — кричало каждое движение Зуко. — Попробуй сделать вид, что этого не было!». Сокка издал приглушенный, сдавленный звук протеста. Он попытался отстраниться, его руки инстинктивно уперлись в грудь Зуко, пальцы скомкали черную ткань футболки. Он дернулся назад, но хватка Зуко на его затылке была железной. Зуко прижал его к кухонному столу, наваливаясь всем своим весом, углубляя поцелуй, вторгаясь языком, требуя полного подчинения. Он ждал, что Сокка ударит его. Что Сокка оттолкнет его с омерзением и выбежит из трейлера. Зуко был готов к этому. Он хотел этого. Пусть лучше ненавидит, чем жалеет. Но секунды шли. И вдруг, в тот самый момент, когда Зуко был готов сам разорвать этот болезненный контакт и отпустить его, произошло нечто необъяснимое. Руки Сокки, которые отчаянно упирались в грудь Зуко, пытаясь создать дистанцию... перестали толкать. Пальцы Сокки, судорожно сжатые на футболке Зуко, медленно разжались. А затем они скользнули вверх. Осторожно, словно не веря самим себе, ладони Сокки легли на широкие плечи Зуко, а затем обвились вокруг его шеи. Мышцы Сокки, напряженные как натянутые стальные тросы, внезапно обмякли. Он тяжело, со свистом выдохнул через нос, и этот горячий воздух осел на щеке Зуко. Сокка перестал сопротивляться. Более того — Сокка начал отвечать. Это было похоже на короткое замыкание. Гормоны, зашкаливающий адреналин от признания, шок, стресс от съемок — всё это смешалось в крови Сокки в безумный, токсичный коктейль. Его тело, привыкшее подчиняться инстинктам быстрее, чем разуму, отреагировало на близость, на жар чужого тела, на эту первобытную, доминирующую энергию Зуко. Губы Сокки, до этого плотно сжатые, приоткрылись, отвечая на агрессию Зуко чем-то совершенно иным. Неуверенной, но горячей потребностью. Сокка подался навстречу, его язык робко, но ощутимо встретился с языком Зуко, переплетаясь в мокром, жарком танце. Зуко замер. Весь его гнев испарился в одну секунду, смытый колоссальной, парализующей волной шока. Сокка целовал его в ответ. Не на камеру. Не по сценарию. Этот ответный жест сломал в Зуко последние остатки самоконтроля. Агрессия моментально переплавилась в чистую, сжигающую всё страсть. Зуко издал низкий, грудной стон прямо в приоткрытый рот Сокки. Его рука, державшая затылок младшего, стала мягче, нежнее. Вторая рука, до этого опиравшаяся о стол, инстинктивно скользнула на талию Сокки, притягивая его вплотную к себе, вжимаясь бедрами в его бедра. Сокка тяжело задышал. Его пальцы зарылись в волосы Зуко, он слегка запрокинул голову, давая Зуко больше доступа, позволяя углубить поцелуй. Воздух в тесном трейлере раскалился до предела. Их тела, зажатые между кухонным столом и диваном, пульсировали в едином, рваном ритме. Зуко почувствовал, как сердце Сокки бьется птицей о его собственную грудную клетку. Он целовал его жадно, отчаянно, боясь, что это сон, что сейчас он проснется в своей пустой квартире в Беверли-Хиллз. Он скользнул ладонью под расстегнутую рубашку Сокки, касаясь его горячей, влажной от пота кожи. Сокка судорожно выдохнул, его бедра рефлекторно подались навстречу руке Зуко. ТУК-ТУК-ТУК! Громкий, настойчивый стук в металлическую дверь трейлера прозвучал как выстрел из дробовика. — Зуко? Вы там? — раздался из-за двери бодрый голос ассистента режиссера. — Пиандао просил передать, что перерыв закончен! И обед привезли. Выходите, через двадцать минут переснимаем сорок вторую! Они отскочили друг от друга так, словно между ними ударила молния. Зуко тяжело рухнул на край дивана, жадно хватая ртом воздух. Его грудь вздымалась, губы горели огнем, а руки тряслись так сильно, что он спрятал их между колен. Он не смел поднять глаза на Сокку. Сокка стоял у кухонного столика. Он выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Его рубашка окончательно сбилась, волосы торчали во все стороны, а лицо пылало таким густым, пунцовым румянцем, что это было видно даже в тусклом свете трейлера. Его губы были влажными, припухшими, алеющими на побледневшем лице. Сокка тяжело, прерывисто дышал, глядя в пространство перед собой остекленевшим взглядом. Он поднес дрожащую руку к своим губам, кончиками пальцев касаясь того места, которое только что целовал Зуко. Его грудь судорожно вздымалась. В его глазах читался абсолютный, парализующий хаос. Парадигма его стопроцентной гетеросексуальности только что не просто дала трещину — она разлетелась вдребезги о тело его лучшего друга. И что самое страшное... ему это понравилось. Ему до одури, до дрожи в коленях это понравилось. — Я... — голос Сокки сорвался на жалкий, высокий писк. Он сглотнул, пытаясь откашляться. — Я... Он не нашел слов. Сценария не было. Шутки закончились. Сокка резко развернулся, дернул на себя ручку двери, едва не сорвав ее с петель, и выскочил из трейлера в душные мир Лос-Анджелеса, чуть не сбив с ног растерянного ассистента. Дверь захлопнулась, оставив Зуко в оглушающей тишине. Зуко сидел на диване, чувствуя на своих пальцах жар чужой кожи, а на губах — вкус мяты и паники. Он опустил голову на руки, понимая, что его признание не просто сорвало маски. Оно открыло ящик Пандоры, закрыть который они уже никогда не смогут. Съемки превратились в пороховую бочку, а таймер на ней только что начал свой безжалостный отсчет.