Глава 5. Масленица, или Как Малфой чучело спасал
27 мая 2026 г., 20:31
Драко Малфой проснулся в субботу с твёрдым намерением не совершать глупостей.
Это было разумное, взвешенное решение, принятое после бессонной ночи, проведённой в разглядывании потолочных балок и в безуспешных попытках убедить себя, что вчерашний валенок — всего лишь статистическая погрешность. «Войлочный вестник абсурда», как он сам его окрестил. Не более. Гермиона Грейнджер, разумеется, тоже не более — просто коллега, просто аврор, просто женщина, с которой он вынужден делить избу, баню и бесконечный шансон. То, что при виде неё его сердце начинало отбивать какой-то идиотский ритм, — это, безусловно, последствия акклиматизации. Или магнитные бури. Или что-то в местной воде.
Он ещё раз повторил это про себя — «магнитные бури, местная вода», — натянул валенки и вышел на улицу.
Масленица уже гремела. Если вчерашний день был генеральной репетицией, то сегодня — премьерой. Площадь бурлила: в кострах пылали целые брёвна, хороводы водили уже не только женщины, но и мужики в распахнутых тулупах, а блины пекли в таком количестве, что запах масла, казалось, пропитал сам воздух. Драко остановился у крыльца и обвёл площадь взглядом, высматривая Гермиону.
Она стояла у дальнего костра — без своего вечного блокнота, что само по себе было событием. Рядом с ней крутилась стайка деревенских детей, и она что-то им объясняла, размахивая руками. Дети смеялись. Она смеялась в ответ — запрокинув голову, совершенно не по-гриффиндорски открыто, без оглядки на то, как выглядит со стороны.
Драко замер. Он видел её разной за эти дни: сосредоточенной, раздражённой, усталой, ехидной, заботливой. Но такой — беззащитно весёлой, растворившейся в моменте, — он её ещё не видел. И это зрелище отозвалось где-то под рёбрами странной, тянущей болью. «Магнитные бури», — напомнил он себе. «Местная вода».
— Касатик! — оглушительный голос Агафьи выдернул его из размышлений. Она надвигалась на него, держа в одной руке стопку блинов, в другой — деревянную кружку. — Чего стоишь, как неродной? Блин ешь!
— Я... не голоден, — попытался отказаться Драко, но Агафья уже всунула ему блин, сложенный вчетверо и истекающий мёдом.
— Ешь давай. Для суженого специально пекла.
— Для... — Драко поперхнулся. — Я не суженый! Это была случайность! Ветер!
— Ветер, как же, — фыркнула Агафья. — Так я тебе и поверила. Валенок-то врать не станет, он завсегда правду кажет. Ты ешь, ешь, бледненький, а то вон Грейнджер твоя на тебя смотрит.
Драко резко обернулся. Гермиона действительно смотрела — с другого конца площади, поверх детских голов. Заметив его взгляд, она улыбнулась и чуть приподняла руку в приветствии. Он, сам не понимая, что делает, улыбнулся в ответ.
— Ну вот, — удовлетворённо констатировала Агафья. — А говоришь — ветер.
И уплыла, оставив Драко стоять с блином в одной руке и с ощущением надвигающейся катастрофы — в другой.
***
День катился к вечеру — шумно, сытно, с частушками и плясками. Драко, вопреки собственным ожиданиям, почти втянулся. Он съел три блина (и ни один не взорвался), выпил кружку горячего сбитня (и не обжёгся) и даже позволил втянуть себя в хоровод, где, к собственному ужасу, обнаружил, что идёт в кругу, держа за руку Гермиону. Она смеялась — тем самым новым, открытым смехом, — и он вдруг понял, что готов идти в этом дурацком хороводе хоть до утра, лишь бы она продолжала так смеяться. А потом начало темнеть. Солнце — скупое, сибирское, — скатилось за верхушки елей, и площадь осветилась огнями факелов. Толпа загудела по-новому: в гуле появилась та особая, предвкушающая нота, какая бывает перед кульминацией праздника. Драко, стоявший у края площади, заметил, как в центр выносят чучело. Он видел его и раньше — оно торчало на площади всё утро, привязанное к столбу. Но тогда, при свете дня, оно выглядело безобидно: просто соломенная кукла в женском сарафане, с лентами и нарисованным углём лицом. Теперь, в колеблющемся свете факелов, оно казалось почти живым. Почти зловещим. — Сожжём все беды! — выкрикнул кто-то в толпе. — Очистительный огонь! — подхватил другой голос. — Пусть Зима уйдёт! Драко нахмурился. Эти фразы — «сожжём», «очистительный огонь», «пусть уйдёт» — отдавались в его голове смутной, неприятной тревогой. Он видел, как к чучелу подходят люди, как поправляют ленты, как подносят факелы. Видел, как Гермиона — самая умная, самая заметная, самая... его — стоит рядом с чучелом и что-то объясняет детям, указывая на соломенную фигуру. «Она стоит слишком близко», — подумал Драко. «Почему она стоит так близко?» «Почему никто не говорит ей отойти?» А потом он услышал обрывок фразы — какая-то женщина сказала соседке: «...и тогда зло сгорит, и всё очистится», — и в голове у Драко Малфоя что-то щёлкнуло. Это был тот самый звук, который предшествовал самым грандиозным его провалам. Звук отключающегося здравого смысла. — Мерлиновы подштанники, — прошептал он. — Они собираются сжечь её. Гермиону Грейнджер. Живьём. На костре. В ритуальных целях. Он, конечно, знал, что русская магическая культура несколько... своеобразна. Но человеческие жертвоприношения? На Масленицу? С другой стороны, это же Сибирь. Здесь всё возможно. Здесь камины плюются льдом, духи бань швыряются вениками, а пельмени взрываются от гнева. Почему бы им заодно не сжигать авроров? «Она стоит там и что-то объясняет детям, — лихорадочно думал Драко. — Этим... этим варварам! Вместо того чтобы бежать! Типичная гриффиндорская безрассудность! Она, наверное, думает, что это просто антропологический ритуал, а они... они...» Факел коснулся соломы. Пламя взметнулось вверх, озарив площадь оранжевым светом. Толпа одобрительно загудела. Гермиона — о, Мерлин, нет! — всё ещё стояла рядом, придерживая за плечи мальчика лет семи, чтобы тот лучше видел. И Драко побежал. — Грейнджер!!! Его крик перекрыл гул толпы, перекрыл треск пламени, перекрыл даже шансон, который, кажется, именно в этот момент завёл новую песню — про то, как «всё сгорит в огне, только ты останешься со мной». Драко продирался сквозь толпу, расталкивая локтями мужиков в тулупах и женщин в платках, не замечая их удивлённых лиц. — Грейнджер! Назад! Не смейте к ней прикасаться! Он ворвался в круг, встал между Гермионой и горящим чучелом, выхватил палочку (которая, он помнил, не работала, но это было неважно) и выставил её перед собой, как шпагу. — Я, Драко Люциус Малфой, — выдохнул он, задыхаясь после бега, — потомственный аристократ и старший советник по тёмным артефактам, требую немедленно освободить эту женщину! Она не является ритуальной жертвой! Тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что слышно было, как где-то на околице лает собака. Драко стоял, тяжело дыша, с палочкой наизготовку, и смотрел в изумлённые лица. Пламя костра отражалось в его глазах и делало его похожим на безумного пророка. Снег, летящий с неба, оседал на его волосах и плечах. Он был великолепен в своём безумии — Дон Кихот в ушанке, рыцарь печального образа с драконьей палочкой наперевес. Гермиона медленно, очень медленно повернулась. — Малфой... — начала она, и её голос звучал странно: не испуганно, не сердито, а скорее... ошеломлённо. — Что вы... — Молчите, Грейнджер! — оборвал он. — Я вас спасаю! — Спасаете? От чего? — От костра! — он мотнул головой в сторону пылающего чучела. — Они собирались сжечь вас! Я слышал! «Очистительный огонь», «пусть сгорит зло»! А вы стоите тут и... Он осёкся. Потому что толпа вокруг начала смеяться. Сперва тихо, неуверенно, потом всё громче, и вот уже вся площадь грохотала хохотом — мужики хлопали себя по коленям, бабы вытирали слёзы, дети визжали от восторга. Агафья, стоявшая у костра с факелом, смеялась громче всех — её смех перекатывался над площадью, как весенний гром. — Ой, не могу! — простонала она, держась за живот. — Спасает! От чучела! Ой, касатик, ты даёшь! Драко застыл. Его палочка дрогнула. Он перевёл взгляд на Гермиону — и увидел, что она тоже смеётся. Нет — не так. Она хохотала. Беззвучно, прижав ладони к лицу, и плечи её тряслись. Когда она отняла руки, глаза её сияли — и не только от смеха. Там было что-то ещё. Что-то, отчего у Драко перехватило дыхание. — Малфой, — Гермиона шагнула к нему, всё ещё смеясь. — Вы правда подумали, что меня сожгут на костре? — Я... — его голос сорвался. Он внезапно осознал, как выглядит со стороны: всклокоченный, с бесполезной палочкой, посреди масленичного гуляния, спасающий женщину от соломенного чучела. — Я слышал, как они говорили про очистительный огонь... — Это про чучело, Малфой. — Она подошла ещё ближе. Теперь между ними было не больше шага. — Чучело символизирует Зиму. Его сжигают, чтобы проводить холода. Это символ. Метафора. Я же говорила вам — Масленица. — Метафора, — тупо повторил Драко. — Метафора, — подтвердила она. — Вы только что попытались спасти меня от метафоры. Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Не от стыда — хотя стыд, безусловно, присутствовал, огромный, всепоглощающий, — а от осознания. От того, что только что сделал. От того, что бросился в огонь (пусть и метафорический), даже не думая о последствиях. Бросился, потому что она была там. Потому что не мог иначе. — Я... — начал он, не зная, что сказать. Но Гермиона не дала ему договорить. Она шагнула вплотную, положила ладони на его плечи — и поцеловала. Это был не тот поцелуй, какой описывают в романах, — долгий, томный, под луной. Это был поцелуй стремительный, почти сердитый, словно она злилась на него за то, что он заставил её волноваться. Её губы были сухими и тёплыми, и пахли блинами и мёдом. Драко застыл на мгновение — всего на одно, растерянное, — а потом ответил. Прижал её к себе, чувствуя, как колотится её сердце, как его собственное сердце делает кульбит, как всё — шансон, костёр, хохочущая толпа — отступает куда-то далеко, оставляя только их двоих. Когда они оторвались друг от друга, Гермиона всё ещё улыбалась — той самой, открытой улыбкой, которую он впервые увидел утром. — Значит, — сказала она, переводя дыхание, — вы всё-таки верите в гадания, Малфой? Драко посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с выбившимися из-под шапки волосами, с вызовом в глазах, — и впервые за долгое время почувствовал, что ему нечего скрывать. — Я... — он запнулся. — Я пока не знаю, во что я верю, Грейнджер. Но в пельмени, кажется, верю. Она рассмеялась — и этот смех был лучше любой музыки, лучше любого шансона. — Тогда пойдёмте лепить пельмени, Малфой. Кажется, у нас есть незаконченное заклинание. Она взяла его за руку — просто взяла и потянула за собой, прочь от костра, прочь от толпы, прочь от чучела, которое уже догорало, осыпаясь искрами в тёмное небо. Драко, всё ещё ошарашенный, шёл за ней и думал, что, кажется, только что совершил самую большую глупость в своей жизни. И самую правильную. У крайней избы их догнала Агафья. Она вынырнула из толпы, всё ещё ухмыляясь, и сунула Драко в свободную руку глиняную кружку. — На-ка, герой, — сказала она. — Глинтвейн. Согревает. А ты, девонька, — она подмигнула Гермионе, — береги его. Такой дурак раз в сто лет рождается. И уплыла обратно к костру, напевая что-то про «суженого-ряженого». Драко посмотрел на кружку. На Гермиону. На их переплетённые пальцы. — Она назвала меня дураком, — сообщил он. — Она назвала вас героем, — поправила Гермиона. — Дурак — это контекстный синоним. — Контекстный синоним, — повторил он и вдруг улыбнулся — без сарказма, без масок, просто улыбнулся. — Вы невыносимы, Грейнджер. — Я знаю, Малфой. Я знаю. И они пошли к избе, держась за руки, а в спину им летел треск масленичного костра, обрывки частушек и хриплый голос из радиоприёмника, который именно в этот момент затянул старую, как сама Сибирь, песню про то, что «любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь». Пожалуй, подумала Гермиона, оглядываясь на огни, — более точного саундтрека к этому дню не придумаешь.***
Ночью они сидели у печки — снова вдвоём, снова под шансон, но теперь всё было иначе. Гермиона сидела, привалившись к плечу Драко, и смотрела на огонь. Он обнимал её одной рукой — осторожно, словно всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. — Я должен извиниться, — сказал он тихо. — За тот цирк на площади. Я выставил вас... — Если ты скажешь «выставил меня дурой», — перебила она, — я тебя ударю. — ...в неловкое положение, — закончил он, дёрнув уголком губ. — Ты была великолепна. А я был... ну, ты видела. — Я видела человека, который бросился в огонь ради меня, — сказала Гермиона и подняла голову. — Даже если огонь был метафорическим. Даже если это было чучело. Ты бросился. Ты, Драко Малфой, наследник древнего рода, старший советник по тёмным артефактам, бросился спасать аврора-грязнокровку от масленичного чучела. Знаешь, что это значит? — Что я идиот? — предположил Драко. — Это само собой. Но ещё — что тебе не всё равно. — Она помолчала и добавила тише: — И мне тоже не всё равно. Драко посмотрел на неё. Потом наклонился и коснулся губами её виска — легко, почти невесомо. — Завтра Прощёное воскресенье, — сказал он. — У них, кажется, принято просить прощения. — Уже попросил, — ответила она и закрыла глаза. — Спи, суженый. — Суженый, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Звучит как проклятие. — Это благословение, Малфой. Привыкай. Радиоприёмник, словно соглашаясь с ней, запел тише, почти колыбельную. И в избе деда Фрола, пропахшей блинами, дымом и мёдом, стало совсем тепло — хотя печка давно прогорела, а за окном по-прежнему трещал сибирский мороз.
