Глава 4. Валенок судьбы
27 мая 2026 г., 20:31
Пятница в Верхних Клюквах пахла блинами.
Гермиона проснулась от этого запаха — густого, маслянистого, с нотками топлёного молока и чего-то сладкого, вязкого, что могло быть только мёдом. Запах просачивался сквозь щели в ставнях, смешивался с морозным воздухом и шансоном из радиоприёмника (сегодня там пели про «широкую Масленицу, разудалую да весёлую» — видимо, даже репертуар приёмника подчинялся календарю) и требовал немедленно встать и действовать.
Она села на лавке, спустила ноги и первым делом посмотрела на печь. Та ещё держала тепло — вчерашний уговор с огнём, скреплённый искренней просьбой, всё ещё работал. Драко спал на соседней лавке, свернувшись калачиком под тулупом. Его лицо, лишённое привычной надменности, казалось почти мальчишеским. Волосы, всё ещё без геля (Банник своё слово сдержал — серебряные флаконы остались гнить в сугробе), падали на лоб светлой прядью, и Гермиона поймала себя на мысли, что это, пожалуй, самое человечное его состояние за всё время командировки.
— Малфой, — негромко позвала она. — Просыпайтесь. Кажется, сегодня Масленица.
Он открыл глаза не сразу — сперва поморщился, потом что-то пробормотал (кажется, «ещё пять минут, мама» — но Гермиона решила не прислушиваться), потом резко сел, осознав, где находится.
— Масленица, — повторил он хрипло. — Это что, ещё один языческий ритуал?
— Это проводы зимы. Пекут блины, водят хороводы, жгут чучело. Я читала. Очень интересный пример синкретизма аграрных и солярных культов...
— Грейнджер, — перебил Драко, потирая глаза, — сейчас семь утра. Если вы начнёте лекцию по сравнительной мифологии до завтрака, я за себя не ручаюсь.
Гермиона хмыкнула, но лекцию отложила. В конце концов, полевые наблюдения всегда лучше книжных.
***
Деревня гудела. Если в предыдущие дни Верхние Клюквы напоминали сонный медвежий угол, то сегодня они проснулись и встали на дыбы. Центральная площадь, ещё вчера пустынная и заметённая снегом, теперь пестрела цветными платками, тулупами с вышивкой и гирляндами из соломы и лент. В воздухе, перебивая даже вездесущий шансон (из чьего-то распахнутого окна неслось: «Ой, блины, блины, блины, вы блиночки мои!»), плыл колокольный смех, обрывки частушек и шипение масла на сковородах. Посреди этого организованного хаоса, подобно полководцу перед битвой, возвышалась Агафья Тихоновна. Если раньше Гермиона видела её лишь мельком — в день приезда и ещё пару раз у колодца, — то теперь Агафья предстала во всём великолепии: необъятная, как стог сена, в алом сарафане поверх тулупа, с кокошником, который сиял речным жемчугом и осколками каких-то явно магических самоцветов. В одной руке она держала половник, в другой — стопку блинов, и раздавала указания направо и налево с той же лёгкостью, с какой дирижёр управляет оркестром. — Кузьма, чучело крепче привязывай! Прошлый год оно у нас в сугроб упало — весь обряд насмарку! Марья, блины переворачивай, горят! Девоньки, платки поправьте, англичане на нас смотрят! Последнее относилось, разумеется, к ним. Гермиона, закутанная в тулуп и с блокнотом наперевес, стояла на краю площади и жадно впитывала происходящее, делая пометки: «Чучело: женская фигура в сарафане, солома, ленты. Вероятно, символизирует Зиму/Морену. Подтвердить у Агафьи». Драко, напротив, держался так, будто его привели на экскурсию в зоопарк, где вместо животных — люди, и все они потенциально опасны. — Грейнджер, — прошипел он, наклоняясь к её уху, — почему они все на нас смотрят? — Потому что мы — первые иностранцы в этой деревне за последние лет десять, я полагаю, — ответила Гермиона, не отрывая пера от бумаги. — Привыкайте. — Я не хочу привыкать. Я хочу в Лондон. Там люди не ходят в кокошниках и не поют про блины. — Там люди поют про туман и этап, — напомнила Гермиона. — Вы же сами переводили. Драко осёкся и покраснел — так стремительно, что это было заметно даже на морозе. — Я... это... — забормотал он, но тут их заметила Агафья. — Ой, девонька! — прогудела она, надвигаясь на Гермиону, как ледокол на айсберг. — А ты чего ж стоишь в сторонке? Али жениха высматриваешь? — Я, э-э, просто наблюдаю за ритуалом, — Гермиона автоматически сделала шаг назад, но пути к отступлению были отрезаны: сзади стоял Драко, а слева — телега с блинами. — Очень интересный синкретизм аграрных и солярных... — Ты мне зубы-то не заговаривай, синкре... тьфу! — Агафья расхохоталась, и её смех раскатился по площади, как гром. — Пора тебе, учёная голова, суженого выглядывать. У нас сегодня гадание первосортное! Валенок бросать будем! Драко, который до этого момента делал вид, что изучает конструкцию самоварной трубы (явно с дурными воспоминаниями), резко обернулся. — Прошу прощения? — его голос сочился ледяным презрением. — Бросать... обувь? С какой, позвольте узнать, магической целью? — А с такой, болезный, — Агафья ничуть не смутилась, — что куда валенок носком упадёт, там и суженый живёт. А кто поднимет — тот и есть ряженый. — Она прищурилась и оглядела Драко с ног до головы оценивающим взглядом. — Вот ты, к примеру, стоишь один, как сыч на морозе. Может, и тебе кинуть? Драко фыркнул, выпуская облако пара, как рассерженный дракончик. — Благодарю покорно. Я не собираюсь участвовать в этом... фетишистском ритуале. Грейнджер, надеюсь, вы тоже не настолько потеряли связь с реальностью? Гермиона, которую уже подхватили под локти две румяные девицы и тянули в центр круга, бросила на Драко короткий взгляд. В нём читалось: «Малфой, заткнитесь и не позорьте меня перед местными». — Между прочим, Малфой, — громко сказала она, высвобождаясь из цепких рук, — гадание на валенке — это часть традиционной магической культуры. В нём заложен принцип симпатической магии, направленной на выявление скрытых связей. Если угодно, это статистический инструмент, проверенный поколениями. Так что, возможно, валенок знает больше, чем некоторые чистокровные волшебники. Толпа одобрительно загудела. Драко оскорблённо прищурился. — Браво, Грейнджер. Защищаете примитивные суеверия с пеной у рта. Может, ещё через костёр прыгнете? — Это на Ивана Купалу, — машинально поправила Гермиона. — А сейчас — Масленица. Не путайте магические праздники. И вообще, — добавила она тише, так чтобы слышал только он, — вы боитесь, что ли? Драко застыл. — Я? Боюсь? — Да. Боитесь, что валенок укажет на вас. И тогда вам придётся признать, что вы — суженый. Мой суженый, если уж быть точной. — Она сама не поняла, откуда взялась эта дерзость. Может быть, виноват масленичный воздух, пропитанный блинами и бесшабашностью. Может быть — воспоминание о вчерашнем вечере у печки. А может — то, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Драко открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это... это нелепо, — выдавил он наконец. — Я просто не хочу, чтобы вы выставили себя дурой перед всей деревней. — О, так вы заботитесь о моей репутации? — Гермиона изогнула бровь. — Тронута. Но я рискну. Она шагнула в центр круга.***
Агафья уже ждала её с валенком в руках. Это был классический сибирский валенок — серый, подшитый, с высоким голенищем и мягким, чуть загнутым носком. Пах он овчиной, снегом и чем-то травяным, словно его хранили в сундуке с полынью и зверобоем. Гермиона приняла его из рук Агафьи — валенок оказался неожиданно увесистым — и на мгновение заколебалась. — Загадывай жениха, — наставляла Агафья, сияя. — Да с душой! Чтоб валенок знал, куда лететь. «С душой», — мысленно повторила Гермиона. Вот уже неделю она слышала эту фразу от деда Фрола, от Банника, от Агафьи. Вкладывать душу. Делать с чувством. Не через голову, а через сердце. Она, Гермиона Грейнджер, написавшая двенадцать монографий и прочитавшая три тысячи книг, загадывала жениха с помощью войлочной обуви посреди сибирской деревни. Осознав абсурдность происходящего, она усмехнулась. И загадала. Она загадала не имя. Не лицо. Она загадала ощущение: печь, тёплый тулуп, тихий голос, говорящий «я бы потребовал перебросить». Загадала мокрые волосы и аккуратно подвинутые к печке сапоги. Загадала человека, который переводит «Владимирский централ» на латынь и краснеет, когда его застукают. И швырнула валенок. Он взмыл в воздух, вращаясь и взметая снежную пыль, — и весь мир, казалось, замер. Шансон из чьего-то окна взял паузу. Толпа замолчала. Гермиона перестала дышать. Валенок описал высокую дугу и — словно ведомый той самой силой, которую она только что высмеивала, — начал снижаться. Медленно, плавно, почти издевательски. И приземлился аккуратно перед носками драконьей кожи сапог Драко Малфоя. Ткнулся мягким носом в сугроб. Замер. Указал. Над площадью повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают дрова в костре и как кто-то уронил блин в снег. Потом Агафья ахнула, всплеснула руками и заголосила на всю деревню: — Ой, люди добрые! Глядите! Носком-то прямо на него! На бледненького! Он и есть суженый! Суженый-ряженый, явился — не запылился! Толпа взорвалась. Смех, крики, одобрительные возгласы — всё смешалось в один гул. Кто-то засвистел, кто-то захлопал в ладоши. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на валенок. На Драко. На валенок. На Драко. Драко не шевелился. Его лицо медленно — очень медленно, но неотвратимо — заливалось краской. От воротника к щекам, от щёк ко лбу, от лба — к кончикам ушей. Он смотрел на валенок с таким выражением, с каким смотрел бы на василиска, внезапно выползшего из сугроба. — Что за... — прошипел он. — Это какая-то нелепая случайность! Ветер! Траектория! Я просто стоял здесь, не шевелясь! — Случайность? — Агафья подбоченилась и шагнула к нему. — А ну, поднимай валенок, касатик! Раз к тебе прилетел — тебе и отдавать. Негоже невесту без суженого оставлять! — Я... я не... — Драко перевёл панический взгляд на Гермиону, ища поддержки. Но Гермиона всё ещё стояла в центре круга и пыталась вспомнить, как дышать. — Грейнджер! Скажите им что-нибудь! Гермиона сглотнула. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя заговорить — ровным, спокойным голосом, каким обычно выступала на конференциях: — Малфой, поднимите, пожалуйста. Это просто традиция. Не будьте ханжой. — Традиция? — Драко почти взвизгнул. — Грейнджер, вы в своём уме? Я не притронусь к этому... к этому войлочному вестнику абсурда! — Боитесь, что судьба подтвердится? — тихо, так чтобы слышал только он, спросила Гермиона, подходя ближе. Драко осёкся. Он посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с выбившимися из-под шапки волосами, с вызовом в глазах, — и что-то в его груди дрогнуло. Она видела это. Видела, как дрогнул кадык, когда он сглотнул. — Я ничего не боюсь, — ответил он, но голос предательски дрогнул. И тогда Драко Малфой — наследник древнего рода, бывший слизеринец, старший советник по тёмным артефактам — наклонился и двумя пальцами подцепил валенок за край. Поднял его с брезгливостью, словно дохлую крысу, и протянул Гермионе. — Ваша... обувь, Грейнджер. Их пальцы соприкоснулись. Всего на мгновение. Она принимала валенок, он передавал его — и это касание, короткое, почти случайное, обожгло сильнее, чем печка, сильнее, чем банный пар. Драко отдёрнул руку, словно обжёгшись, и отошёл на шаг. Толпа одобрительно загудела, кто-то засвистел. Агафья, не будь дура, немедленно добавила масла в огонь: — Вот и ладушки! Поцеловаться бы теперь, по обычаю-то! — Что?! — хором воскликнули Гермиона и Драко. — Шучу, шучу! — Агафья подмигнула. — Для поцелуев у нас чучело будет, а вам ещё пельмени лепить. Но суженый твой, девонька, вон он! Гляди не упусти. Гермиона прижала валенок к груди и, чувствуя, как горят щёки, отступила в спасительную тень избы. Драко остался стоять посреди толпы, как статуя самой неловкой ситуации в истории магии, и что-то бормотал себе под нос — кажется, о «необходимости подать рапорт в отдел по дезинформации». Но когда толпа вновь затянула песню и все отвлеклись на чучело, Гермиона заметила то, что не заметил больше никто. Драко, спрятавшись за спинами, быстро, почти неуловимо, коснулся того места на ладони, где только что лежал валенок. Словно хотел сохранить тепло её пальцев. А она, прижимая к груди дурацкий тёплый валенок, вдруг поняла, что все её научные выкладки о симпатической магии трещат по швам. Потому что валенок, будь он хоть трижды случаен, указал ровно на того, о ком она старалась не думать последние четыре ночи. Совпадение? Возможно. Но, как любил повторять дед Фрол, «у магии свои резоны».***
Вечером, когда масленичный гам утих, а чучело — символ Зимы, — заняло своё место в центре площади в ожидании завтрашнего костра, они вернулись в избу. И молчали. Гермиона разливала чай — травяной, из самовара, который сегодня почему-то кипятился сам, без прикосновения пальца, словно домовой решил внести свой вклад в общее смятение. Драко сидел у окна и смотрел на падающий снег. Валенок стоял у двери. Он, казалось, излучал самодовольство. — Малфой, — позвала Гермиона. — Что? — он не обернулся. — А если бы вы верили в гадания... что бы вы сделали? Она повторила этот вопрос — тот самый, который задала вчера у печки. Вчера он ответил: «Я бы потребовал перебросить». Сегодня — она чувствовала — ответ будет другим. Драко долго молчал. Потом медленно повернулся. В тусклом свете его лицо казалось почти незащищённым. — Я бы сказал, что валенок не соврал, — произнёс он наконец, и в голосе его не было ни сарказма, ни привычного холода. — И что, вероятно, я... — он осёкся, подбирая слово, — ...не против. — Не против? — эхом повторила Гермиона, и её сердце сделало кульбит. — Не против — чего? Драко посмотрел на неё. Прямо. Без маски. Без брони. — Не против быть вашим суженым. Гипотетически, — добавил он, и уголок его губ дрогнул в слабой, почти извиняющейся улыбке. — Разумеется, я всё ещё не верю в этот... фольклор. — Разумеется, — прошептала Гермиона, и её собственная улыбка расцвела помимо воли. — Это был ветер. — Конечно, ветер. Они замолчали. Шансон из радиоприёмника — сегодня он транслировал что-то медленное, тягучее, про «незабудку» и «я тебя никогда не забуду» — заполнял паузу. Но теперь эта пауза не давила. Она была... уютной. — Спокойной ночи, Малфой, — сказала Гермиона, поднимаясь. — Спокойной ночи... Грейнджер. И когда она уже лежала на своей лавке, завернувшись в тулуп, ей послышалось — или нет? — что он добавил, почти беззвучно: «Гермиона». Она закрыла глаза. И не могла уснуть. Потому что стоило опустить веки, как перед внутренним взором вставала одна и та же картина: валенок, летящий по дуге, и человек, который стоит на другом конце этой дуги. Тот самый, о ком она не позволяла себе думать. А за стеной Драко Малфой, наследник древнего рода, тоже не спал. Он смотрел в тёмный потолок и думал, что валенок — это, конечно, абсурд. Но какая-то часть его — та, которая переводила шансон на латынь, — тихо, но настойчиво повторяла: «А ведь он не промахнулся». Из радиоприёмника зазвучал новый куплет. Драко прислушался, узнал мелодию «Мурки» — за эти дни он выучил её наизусть, хотя ни за что бы в этом не признался — и тихо, почти беззвучно, запел. — Прибыла в Одессу банда из Амура... — прошептал он в темноту, и тут же осёкся, испугавшись, что Гермиона услышит. Но она уже спала. И ей снился валенок, который светился мягким, золотистым светом. Как тот пельмень. Как будто в него тоже вложили немного души. Где-то в углу печки заворочался домовой, вздохнул и подумал, что эти двое — самые бестолковые англичане, которых он когда-либо видел. Но, пожалуй, самые многообещающие.
