Точка невозврата

Просыпаться не хочется. Его тело совершает эту кощунственную вещь против его воли. Но у него всё ещё есть выбор. Открыть глаза и увидеть сына, властвующего над руиной, сына, который его изнасиловал - это превыше его сил. Нет, не просите... Чтобы Солдатик это сделал, ему придется вырезать веки. Он не открывает глаза, только сворачивается под одеялом в клубок, подтягивает колени к груди, укрывается одеялом с головой [будто его это защитит от Хоумлендера] и проводит так какое-то время. Его рассудок, несмотря на то, что переживает агонию, всё же подмечает некоторые детали: Ткань одеяла содержит высокий процент синтетики. Таких простых и дешёвых материалов просто нет на верхних этажах башни Vought. Одеяло и кровать с подогревом. Подогрев включился и его немного успокаивает тепло. Он одет в мягкую толстовку и штаны. На его левой руке - какой-то браслет из прочного пластика. А ещё здесь странный воздух, как будто бы спёртый, но не как в чулане на чердаке и не как в подвале... и не как в застенках лаболатории Vought, там воняет химическими реагентами и антисептиками. Незнакомый, ни с чем не сравнимый, странный воздух. Вокруг - тихо. Рядом никого нет. Его не беспокоят и не трогают всю ту маленькую вечность, прежде чем Бенджамин судорожно выдыхает, приходит в себя, принимает более расслабленную позу, пригревшись между источающими тепло постелью и одеялом, и наконец решается откинуть одеяло и открыть глаза. Обстановка поражает своей блеклостью и минимализмом даже такого безразличного к пёстрым краскам человека, как он. Гражданский костюм на нём бледного болотно-зелёного цвета, такого же цвета постельное бельё. Металлические стены его камеры [или модуля?] ближе к грязно-серому. Где он, чёрт возьми? И главное: какой сейчас год?! Дверь отъезжает в сторону с тихим скрипом. На пороге появляется последний человек, которого Бенджамин хотел бы видеть. Солдатик не знает, как реагировать на Хоумлендера. Только давит в себе инстинктивное желание натянуть одеяло до горла. Всё равно не поможет... К счастью, Джон на него совсем не пялится. Голубые глаза опущены низко в пол. На Хоумлендере сейчас нет его нелепого клоунского костюма, ставшего символом величайшего в истории одномоментного геноцида. Он одет в точно такой же гражданский комплект, какой на Солдатике, только с двумя небольшими жёлтыми полосками, будто медалька или знак позора, нашитыми на груди. Он медленно проходит, присаживается на выступ у параллельной стены, образующий что-то вроде металлической лавочки из кибер-панка. Он долго мнётся, прежде чем обнять себя за плечи и нервно выдать: - Я так рад тебя видеть... папа. - А я тебя нет. "Мерзкий ты выродок. Массовый убийца! Насильник!" - вертится на языке. Так и не срывается. Солдатик едва удержался от того, чтобы это произнести. Слишком ярки его воспоминания о том, чем закончилось прошлое их разногласие. Не хочется повторять... Возможно, если он не будет яростно противостоять, его не изнасилуют. Или хотя бы изнасилование не будет таким жестоким, как в прошлый раз? - Мне очень-очень жаль... ты не представляешь, насколько мне жаль. - голос Хоумлендера звучит полностью потерянным. Разве может хищник не пуститься вслед за жертвой? Разве может охотник не преследовать добычу? Вот и Солдатик не может не впиться в его внезапно обнажившиеся мягкое нутро, даже если делать это чрезвычайно опасно. - Ты - генетическая ошибка, мразь, выродок, - уничтожил чёртов Нью-Йорк! Лос-Анджелес и Вашингтон! Боже... ты притащил меня, своего отца, в свою кровать и жестоко изнасиловал! А теперь ты ещё и ноешь, как баба?! Мне тебя, что, блядь, пожалеть?! Жаль тебе?! Какие у тебя могут быть оправдания?! Ты - гнусное и уродливое... - Это не я! Не я! - Джон вскидывает голову, срывается на крик. Его глаза покрасневшие, будто он плакал. Выражение лица совершенно жалкое. - ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ЭТО БЫЛ НЕ Я!! Солдатик хмурится. Глубокая морщинка залегает между бровей. - Хочешь сказать, не ты выбрал расхерачить собственный город? Не ты пихал в меня свой мерзкий член?! Как такое возможно? Джон отпускает голову в свои ладони, проводит ими по лицу, будто в попытках стереть что-то очень ему неприятное, от чего отчаянно хочется отмыться, но отмыться просто невозможно, сколько ни скреби кожу грубой банной щёткой. - Я... не знаю. Правда не знаю. Прости, я... нет, такое не прощают, я понимаю... но я, чёрт возьми... Я не знаю, что это было. В тот день Бутчер меня убил. Я не контролировал... дальнейшее. Я пришёл в себя спустя несколько лет после нашей последней встречи. С таким комплектом воспоминаний, что меня стошнило и захотелось повеситься на собственном плаще. Солдатик не верит, нет. Солдатик принимает к сведению. Его цепкий, подмечающий детали разум помнит бесчувственное лицо, его эмоциональному сыну совершенно не присущее. Допустим, тот был не в себе, когда вершил апокалипсис... Допустим. Хорошо. И что теперь? - Какой сейчас год? - Тринадцатый год новой эпохи. - Какой, к чёрту, новой эпохи?! - Не я придумал название... - жалко мямлит это отродье. - Нормально, сука, говори! - Две тысячи тридцать девятый. Солдатик бьёт кулаком по постели. Блядство! Он снова проспал много лет. Его не было, а мир, пока его не было, ушёл вперёд: в какую-то странную новую реальность, в которой Хоумлендер наконец-то одевается как нормальный человек. Бен ведь ни разу его не видел его без уродского звёздно-полосатого костюма. Вернее сказать, без костюма видел, а в нормальной одежде - нет, ни разу. - Какого хуя я в консервной банке? Где мы вообще? Выражение лица Хоумлендера становится абсолютно жалким. - В бункере. - Больше сведений. Нижняя губа Джона начинает дрожать. - Когда я... То есть, когда моё тело разрушало всё вокруг, США и Россия почти одновременно запустили в меня по ядерной бомбе. Я выжил. Город нет. Америка отреагировала на чужую атаку, запустив ядерные боеголовки по России. Россия сделала то же самое. Одна ракета упала в Европе. Подтянулись ещё несколько стран... У нас теперь вроде как... - Джон тяжело вздыхает, запинается на десяток-другой секунд. Говорить ему явно тяжело и очень неприятно. - У нас тут... ядерная зима. США - выжженная пустыня. Жизнь сохранилась в бункерах, модульных городках и условно-жёлтых зонах, но там ещё хуже... Я... присоединился к выжившим. - На правах диктатора? - На правах помощи. Я могу выходить наружу без защитного костюма, выполнять всякие задания. Колонией правит совет экспертов. Я в него даже не вхожу. Апокалипсис... Третья мировая война... Ядерная зима... Бля! Ему нужно всё это осмыслить. Переварить. Принять. Может даже выйти наружу и лично увидеть эту самую замёрзшую и выжженную пустыню. Но не прямо сейчас. Прямо сейчас он ложится в постель и кутается в тёплое одеяло, как будто оно может спасти его от кошмарной реальности. - Оставь меня пока одного. Хоумлендер безропотно ему подчиняется.