Точка невозврата

Сознание возвращается фрагментами, проблесками света и телесных ощущений в кромешной бесчувственной тьме. Картина мира собирается по кирпичикам. Он лежит на мягком и вместе с тем приятно упругом. Ворсинки шерсти под щекой, щекочут ему лицо. Не сразу осознаёт, что это постель... застланная искусственной декоративной шкурой. Постель Хоумлендера. Его тело покачивается на волнах бессознательного... Нет. Это потому что его тело двигают в реальности. Свет ударят в открывшиеся глаза. Сразу накатывают воспоминания о недавних событиях и глаза Бенджамина слезятся отнюдь не от яркого солнечного света... Он вспоминает. Всё вспоминает. Он предпочёл бы стереть себе память, можно даже всю, полностью. Имя собственное забыть, лишь бы не помнить, в какой грёбанный пиздец превратилась его жизнь. И он сам во всём виноват. Сам вручил Хоумлендеру Vi-1. Знал ведь, что его ублюдок на всю голову ненормальный, но в моменте победила не логика, а вся та эмоциональная хрень, которую нормальный мужик должен в себе задушить. И где он теперь? Он лежит на постели... Полностью обнажённый... Его ноги широко раздвинуты... Ладони Хоумлендера сжимают его запястья, прижимают их по разные стороны от его головы... Его... Его... Его жадно извращённо насилует собственный сын! Бен начинает это ощущать. Выгибается под мощными движениями чужих бёдер, пытается от них хоть немного отстраниться, но его слишком крепко держат, придавливают всем телом, и у него не получается ничего сделать. Его жёстко размашисто трахают. Твёрдый член проникает глубоко внутрь его растянутого ануса, как будто это женская киска, вызывая дискомфорт и желание, чтобы это прекратилось. - Нет, нет... чёрт! Солдатик вдруг осознаёт, что движется в нём Хоумлендер слишком легко. Сколько времени его уже... И внутри него слишком влажно... Это что... кровь? Он начинает в панике дёргаться ещё сильнее[бесполезно]. Заодно пытается оценить своё состояние. Прислушивается к себе, принюхивается... Запаха крови нет. Пахнет синтетическим лубрикантом. Солдатик даже не знает, что хуже, кровь или эта штука. Его растягивали, как девственницу, прежде чем совершить это омерзительное надругательство. Ему не больно. Мокро, распирающе, морально неприятно, физически неудобно и невыразимо гадко от всего происходящего. Отвратительно, что его ебут, как шлюху... или как любимую шлюху - не суть важно. Вдвойне отвратительно от того, что сексуальное насилие над ним вершит единственной человек, которого Бенджамин мог бы назвать своим близким... в каком-то другом идеальном мире, в котором подлые крысы из Vought не слили свою главную звезду, чтобы из пробирки вырастить ему на замену алоглазый кошмар. И где эти суки теперь? Небось уже сидят в каком-нибудь частном бункере для богатеев и глушат свой ужас Macallan-ном, теперь, когда их "совершенный продукт" окончательно спятил и обратился единым всадником апокалипсиса. Апокалипсис... У Бена мелькает надежда, что он просто сильно ударился головой и часть того, что он помнит, была каким-то странным сном. Никогда в жизни он ещё не молился так искренне, даже когда ему в вену всадили шприц с синей дрянью, что убивала большинство подопытных. Крохотный шанс на силу и славу, огромный шанс сдохнуть. Из многих тысяч жертв сыворотки именно он вытащил счастливый билет. Прямо сейчас, пока его насилует собственный сын, Бенджамин мысленно молится. Молится не за себя. Преисполнившись отчаянной, последней надежды, он приподнимает голову. Его взгляд устремляется в сторону панорамного окна. За окном - тёмно-серый дым от догорающих пожаров, пепел, завалы конструкций зданий; на оконные стёкла башни Vought оседает бетонная пыль уничтоженного Хоумлендером мегаполиса. Солдатик лежит под ним, под Хоумлендером, тоже сломленный, полностью уничтоженный, зажмурившийся и сжавший ладони в кулаки. По его щекам совсем немужественно текут слёзы... В его оправдание, у него был чертовски дерьмовый день и плачет он не о себе, а о тех миллионах жизней, которые угробил его недальновидный выбор вручить психопату-сыну неуязвимость и бессмертие. У него нет лазеров из глаз, нет супер-слуха, нет супер-зрения и летать он не умеет. Всё, что есть - это тело, избитое, оглушённое, ослабленное, прижимаемое к постели и насилуемое тем, кто сильнее. А за окном - апокапсис... Всё это... ВСЁ ЭТО - НЕВЫНОСИМО! - Пожалуйста... хватит... Хоумлендер его будто не слышит. Из его глаз безостановочно льётся алый свет, пока не выжигающий, но такой зловещий и опасный. Тлеющая угроза. Нить Мойры, разделяющая жизнь и смерть. А глаза Джона - как острые ножницы, готовые эту самую нить обрезать. И сам он весь, как чёрная дыра, неистовая, поглощающая, жадная и ненасытная... Как Сатурн пожирает своих детей и там рождаются монстры... Хоумлендер жадно впитывает их мрачную, недобровольную, выламывающую, извращённую семейную связь.