This is a happy house / Canada 2026

На груди пригрел змею, она подбросила свинью Очень странная хуйня, над этим фактом я смеюсь Когда старый-старый друг станет хуже новых двух Я пойму, что долбоебов не переношу на дух

У ярости нет формы, но есть цвет. И это безусловно красный. У ярости нет запаха, но есть вкус. И это безусловно вкус крови. Подголовник на трассе и трескающееся по лицу принятие полнейшего отчаяния. Что толку бить машину, если это вина исключительно человеческих рук. И он даже догадывается чьих конкретно. Пальцы проходят сквозь влажные волосы, а воспоминания о затраченных усилиях через пульсирующий от отчаяния мозг. Глаза наливаются влагой, но плакать совершенно не хочется, да и нет сил. Столько людей вокруг, столько глаз, столько надежд, что подарил уикенд. Все смотрели. Все ждали. Но Джордж... Джордж в особенности. Третья гонка, полная неудач, полная ощущения покинутости и отвращения горечью на языке. Удачный спринт, квалификация и практика. Отличные девятнадцать кругов тотального напряжения, и Кими Антонелли прямо в сердцевине задницы занозой и бесконтрольно-навязанной борьбой. Чувство триумфа в задыхающихся усилиях. Честная борьба, полная пота и сдерживаемой агрессии. Агрессии и своей, и своего напарника. Джордж работал за двоих, получал нагоняй за троих, и похвалы — ни за одного. На публике отрабатывал имидж, на трассе — роль старшего умудрённого наставника, в гаражах — подушки для битья. Япония посеяла сомнения о собственной команде, Майями укрепила, Канада — добила. Джордж на асфальтированном закутке, полном стюартов и камер, собирал самообладание по кускам, не желая возвращаться в гаражи, не желая давать интервью. В принципе ничего не желая. Было бы славно свинтить по трассе или стать тем самым сусликом под колёсами Албона в сию же секунду. Но камеры зумили помесь отрешения и отчаяния на уставшем лице, и он знал, что не может ни заплакать, ни закричать. Не так. Ни при всех. Не сейчас. Образ дороже всего. Достоинство главенствует. Сдержанность ведёт. Профессионализм душит прямо сейчас. Ещё чуть-чуть и перелом гортани, бездыханное тело и новые сводки. Позорнее уже существующих. Интересно, с какой скоростью распространяются мемы и издевательства в соц сетях? Да хотя какая разница, если новые начнутся в боксах уже совсем скоро. В боксах, где праздновали новую победу. Третью, кажется, по счёту. И ни слова о внезапно заглохшей машине. Джордж зашёл чумой, смёл веселье и улыбки, уничтожил весь праздничный дух своим трауром. Кими прошёл мимо. Нос выше его роста, взгляд стеклянно-игнорирующий. Плечо в плечо, как колесо в колесо, но без контакта. Тень победы и счастливого ликования вышла вместе с Антонелли, оставляя Джорджа в пыли разбитых осколков. Голова кружилась, удушливая тошнота подскочила, руки затряслись. Не плакать. Только не так. — Что случилось с машиной? — зубы скрипели металлом, не срываться на злость. Держаться. Факт предательства ещё не доказан, ещё рано делать выводы. Может, есть шанс? — Мне жаль, Джордж, — Тото подошёл первым. Такое скорбное выражение, почти не наигранное, если ты первый день в этом клубке ментального насилия, где тебя выставляют ряженным болванчиком на потеху. — Она вырубилась. Это просто неудача, — ободряющее прикосновение к плечу, ну давай, похлопай, обними. Сделай, что написано в твоей методичке для утешения неудачников. Сыграй свою роль и выйди под софиты своего любимчика, навсегда забыв о грязи позора в гаражах. — Неужели ни намёка на неполадки в биометрике? Я же просил о боксах, — Джордж схватил Вольфа за руку, не позволяя отшатнуться. Он не двинется. Ни на шаг. Пока не даст внятных объяснений, он не дернётся никуда. Расселл не позволит. Хватка окаменела, и лица оказались на одном уровне, в опасной близости. В близости, где маска показной скорби Тото Вольфа опадала кусками лопнувшей глины. Джордж видел это потерянное лицо. Джордж делал всё, чтобы пылающая ярость в собственных глазах вселяла ужас. Но секунда ступора сменилась решимостью. — Просто неудача, — прошипел Тото возле самого уха, под растерянные взгляды механиков. — Сбавь обороты, парень. Вольф попытался отпрянуть, но Расселл дёрнул его за предплечье, гвоздя резкими движениями на место. — Если в Монако, — Джордж понизил децибелы голоса до понятливой открытой угрозы. Вольф должен был кое-что усвоить, — подобная «случайность» свершится ещё раз, я разъебу обе машины, не раздумывая. И это тоже будет случайностью, — Расселл толкнул Вольфа плечом, давая понять, что разговор окончен. — Маркус, ещё раз я буду сам настраивать болид, и ты будешь настраивать LinkedIn на поиск новой работы. Ни слова, ни эмоции, ничего больше в этих стенах, дышащих предательством. Никто не увидит, как собственное ощущение недостаточности начало перемалывать внутренности волнами перемежающейся ярости и истерики. Джордж не пойдёт на брифинг, не явится на послегоночное интервью. Сегодня он будет вести себя как бунтующий подросток, потому что в этой команде, видимо, только таким достаётся нормальное отношение. Не скажет ни одного хорошего слова и не оправдает собственную команду в глазах общественности. Потому что собственная команда толкнула его под болид и проехалась по нему. Потому что она проезжалась по нему бессовестно и бесчестно третье Гран-При подряд. Потому что не было ничего хуже невыполненных обещаний. Потому что эти "случайности" повисли тугой петлёй на шеи. Потому что они отбирали то, ради чего Расселл убивался всю жизнь. Интересно, а если бы он въебался насмерть в поворот, Тото Вольф выдал бы нечто большее, чем пятиминутную пластмассово-гримасную имитацию сожаления, прежде чем подхватить счастливого Кими на руки? — А потом он взрывается... беспричинным и праведным гневом, тебе бы не помешало поучиться у меня чему-то большему, чем вождению, — ебучее лицо, ебучий голос, ебучее всё. В совокупности просто Макс Ферстаппен. Свободные моторхоумы, и он почему-то всё ещё не бежит на интервью после обильного излияния шампанским в лицо. О, Джордж очень надеется, что Кими зарядил ему в глаза кислотными пузырьками. — Научись читать у меня по губам: по-шёл на-хуй, — Джордж дёрнулся в сторону лестниц на этаж выше, ощущая, как желание зарыдать опускается тугим узлом по горлу к животу, сжимаясь в один нарастающий клубок пульсирующий ярости. Ещё слово, и эта будет конечная. Ещё слово, и их уже не разнимут. Джордж Расселл клянётся, что сделает всё, чтобы их, сука, не разняли. — А помнишь Абу-Даби 2025 года, — Макс делает нечто фатальное, игнорирует раскрасневшиеся глаза, впивающиеся в ладони пальцы и деревянную походку, что стоит всех сил мир. Язык тела Джорджа вопит о пульсации оголённого нерва, о потере контроля о сорванных колодках на тормозах. И следующее столкновение происходит с затылком Ферстаппена и стены. — Так помнишь? — Стяни улыбку с ебала. Пока я тебе не снёс лицо, — Джордж дрожит. Джорджа трясёт. Джордж в данный момент отсутствует и к телефону подходить не собирается. — Тебе, кстати, штраф назначили в пять тысяч евро. И двенадцать месяцев условки, — область между щекой, подбородком и губой пробирает жгучая боль. Действительно, не шутил. Кровь мигом пульсирует из рассечённой губы. Джордж, не зная себя, пытается замахнуться ещё раз. Но Макс больше не играет в поддавки. Соседняя стена с громким стуком принимает затылок Расселла. Макс прижимает горло предплечьем, всем весом наваливаясь на бесконтрольное бешенство Джорджа: — Слушай меня внимательно. Соберись, — он надавливает на гортань, и Джордж хрипит. — Отлично, отсутствие воздуха приведёт тебя в чувства, пока я говорю. Ты можешь обижаться, можешь въебать мне ещё разок, а можешь услышать. В том, что произошло сегодня виновата исключительно твоя сдержанность. Твоя команда села тебе на шею очень давно и забыла о том, что ты в первую очередь гонщик. Человек, который выходит на трассу, зная и готовясь к тому, что может с неё не вернуться, — Расселл издаёт протяжный хрип, пытаясь вывернуться. Слёзы злости и обиды красят его глаза. — Не побеждают вежливые, услужливые и правильные. Побеждают только те, кого боятся. Они должны бояться тебя, Джордж, — Макс внимательно разглядывает голубые глаза, что беспомощной обидой мечутся, исследуя его лицо. — Сейчас или никогда. Ферстаппен даёт Расселлу свободы, которой он не пользуется. Не отходит, продолжая налегать на чужое тело собственным весом. — Почему я вечно не достаточен? Почему вечно должен видеть заднее крыло чужого болида? Ходить под чужим триумфом? Почему он, а не я? — голос срывается на откровенные рыдания. Без всхлипов, настоящий вой. И Максу не остаётся ничего, кроме как заткнуть признаки слабости поцелуем. Привкус металла вяжет на языке. Слёзы горечи придают пикантности вкусу. И вся боль поражения идёт сквозь рыдания и разбитую губу. Слюна смешивается с кровью, и оба наслаждаются тем, каково на вкус поражение. Солёное. Металлическое. Отчаянное. Расселл задыхается, захлёбывается, разрешает проталкивать язык глубже, изучать кромку зубов. Макс позволяет исходиться новыми каплями крови от покусываний рассечённой губы. Отчаяние переходит в жадность. Жадность в честность. Честность в принятие. — Не плачь здесь, не позволяй им видеть слабости. Дай лишь то, что они заслуживают, — Ферстаппен выцеловывает дорожку слёз на щеках, прижимая Расселла к себе. — Злость не латает ран, которые оставляет любовь, — Джордж обессиленно обмякает в чужих руках, погружаясь в раздумья. — Злость проложит путь к победе. Любовь оставь мне.