The Paradox of Creation

Энтони думал, что у него есть все, что ему нужно. Все, о чем он когда-либо просил Сидя в шезлонге в саду перед коттеджем в Саут-Даунс, Энтони смотрел на звёзды. Шоу падающих астероидов увлекло его так сильно, что он как будто потерялся во времени. Перестал замечать, как ближе к вечеру похолодал воздух, как усилился запах жасмина, как в кронах старых яблонь запели соловьи… Он перестал замечать даже свою головную боль — постоянную спутницу, не исчезающую ни от сна, ни от ибупрофена. Он понял, что все это время слышал пение птиц только тогда, когда они вдруг замолчали, испугавшись звука приближающихся шагов. Энтони не нужно было отрываться от телескопа, чтобы понять, что это приближается Эйза. Он узнал мужа по запаху какао, по осторожному шуршанию гравия на дорожке, по тихой мелодии, которую Эйза постоянно мурлыкал себе под нос — every day it's a getting closer… И конечно, по тому, как головная боль Энтони немного усилилась — он давно заметил эту странную корреляцию, и объяснил ее себе через физиологию эмоциональных реакций, часто сопровождающихся небольшим повышением артериального давления, что могло приводить к усилению симптомов мигрени. (Конечно, это было удивительно, что даже спустя двадцать лет после знакомства Эйза повышал его давление. И к тому же боль, сосредоточенная где-то во лбу, за бровями, не очень-то подходила под определение мигрени… Но в целом это было вполне правдоподобное объяснение). Рядом скрипнул соседний шезлонг. Эйза поерзал, усаживаясь поудобнее, и весело спросил: — Как сегодня небесные тела? Все балуются? Только тогда Энтони отвлекся от своих наблюдений. Откинувшись назад, он принял из рук мужа кружку горячего какао, сделал небольшой глоток и ответил, глядя на небеса: — Сегодня с земли виден метеоритный поток Июльских Дельта-Акварид. Эйза не сразу понял, что он имеет в виду, и Энтони наклонился к нему сразу через два подлокотника, чтобы посмотреть на небо с его ракурса и указать направление. — Во-о-он там, видишь, чуть правее от ветки яблони, там Квадрата Пегаса… — Он указал на четыре звезды, формирующих скорее трапецию, чем квадрат. — Если провести линию вниз, до кувшина Водолея… Во-о-он там. Заметил движение? Их руки соприкоснулись: пальцы Эйзы — мягкие, согретые теплым свитером, домашним уютом и горячим какао — дрогнули, когда их коснулись костлявые ледышки. Не задумываясь, Эйза обхватил ладонь Энтони своими, пытаясь согреть, и одновременно сощурился, вглядываясь в глубину небосвода. — О, я вижу падающую звезду, — обрадовался Эйза. И вдруг объявил: — Я хочу загадать желание. Загадать желание? Ни с того ни с сего, Энтони вдруг возмутился: — Ты серьезно? Эйза, это даже не… Эйза закатил глаза: — Я знаю, что это не настоящая звезда. Но мне просто захотелось загадать желание. Почему бы нет? Почему бы и нет? — Потому что, — буркнул Энтони. Он пытался удерживать голос спокойным, но Эйза все равно посмотрел на него с недоумением, приподняв одну бровь. Энтони не мог понять причины своего раздражения. Точнее, у него, конечно, была рабочая гипотеза — в конце-то концов, он был уважаемым астрофизиком, который посвятил свою жизнь процессу научного рационального познания, поэтому абсурдное предложение «загадать желание на падающий астероид» попросту выбивалось из его картины мира. Только вот, Эйза не предлагал ему загадать желание. Он хотел сделать это сам, порадоваться немного, поддаться капризу… Энтони потер переносицу: головная боль давила изнутри, мешая рационально мыслить. Он попытался объяснить: — Потому что это противоречит всему, что я выбрал, — слова прозвучали странно. Он стиснул челюсти и произнес чуть резче, чем планировал, — Потому что это неправильно. — Послушай, я не пытаюсь обесценить твои заслуги в астрофизике, но тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь? И вообще, ты не был так радикален еще вчера, когда мадам Трейси рисовала всем желающим натальную карту на празднике Адама… Энтони выдернул — нет, не совсем выдернул, скорее аккуратно забрал свою руку у Эйзы. Он не мог сформулировать, в чем причина его раздражения, и все же иррационально чувствовал, что его реакция — верная… Вздохнув, Энтони поднял взгляд туда, откуда к нему всегда приходила ясность. Всю свою жизнь он изучал звезды, их рождение, развитие и смерть. Ему казалась кощунственной сама мысль: что звезды, смерть которых может уничтожить галактику, а может породить новые звёзды, горят только ради того, чтобы крошечные приматы увидели их с земли — и загадали свое крошечное желание… — Смотри, ещё один! — воскликнул Эйза, замечая очередной астероид, серебристым росчерком сгоревший на горизонте. Энтони смотрел на сгорающие в земной атмосфере Дельта-Аквариды, и не мог понять — то ли метеоритный поток был как никогда ярким, то ли у него банально кружилась голова… — Энтони? — мягко позвал Эйза, и Энтони попытался скрыть свою растерянность и головокружение за бурчанием: — Ты же знаешь, что поведение мадам Трейси мне тоже не понравилось. Я просто не хотел портить Анафеме настроение… Голос Эйзы был очень, очень мягким, когда он спросил: — Тогда зачем портить настроение самому себе? Давай воспользуемся твоей логикой, — он протянулся через шезлонг и снова взял его за руку, словно пытаясь сократить дистанцию между ними. — Смотри, если я загадаю желание и оно не сбудется (как вы, уважаемый профессор, и предсказывали), то ничего попросту не изменится. А если вдруг сбудется… — с этими словами Эйза прижался тёплыми губами к тыльной стороне его ладони. — Я обещаю, я не буду загадывать ничего плохого, Удивительно, но даже спустя 20 лет брака, Эйза мог заставить Энтони начать заговариваться. — Я не имел в виду, что… — начал Энтони. — То есть я даже не думал, что ты можешь загадать что-то плохое, я просто… «Ладно, хорошо». Ему все ещё не нравилась эта идея, но Эйза был прав — какой смысл портить вечер из-за какой-то глупой мелочи? Энтони вздохнул, сдаваясь: — Загадывай, что ты там хотел. — Вот и отлично, — объявил Эйза, голосом довольным, как у кота. — Я бы поцеловал тебя, мой дорогой, но боюсь разлить какао… Фраза резанула слух. — Как ты меня назвал? — переспросил Энтони, удивлённо — Мой дорогой. Всегда вертелось на кончике языка, но почему-то… Не важно. — Эйза отмахнулся от этой мысли. — Я поцелую тебя, когда мы вернемся домой. А пока наш астероид еще не упал… Он сжал пальцы Энтони в своих и зажмурился, чтобы загадать желание. Энтони сжал его пальцы в ответ — и вдруг почувствовал, как что-то перешло по контакту их ладоней от одного к другому: как ток по электрической цепи, как последовательность спайков по нейронам, как каскад сверхновых… Нелепый каприз — Энтони подумал: «А что бы загадал он?» И эта мысль разрушила его. Как у массивной звезды, его ядро всю жизнь сопротивлялось с гравитации — но вдруг давление пропало, и внешние слои звезды начали коллапсировать. Ядро звезды — его головная боль — сжалось и превратилась в пульсирующий сверхплотный шар нейтронов, сосредотачиваясь в одной точке между бровей. Энтони закричал. — …? ….! — он видел испуганное лицо Эйзы, видел движение губ, но голос будто потонул в вакууме. Энтони казалось, что он находится посреди межзвездного пространства, где не могли распространяться звуки. Уши будто бы заложило ватой — он не слышал ни голоса Эйзы, ни пения птиц, ни даже собственного крика… К сожалению — точь-в-точь, как Энтони и предсказывал в своей последней научной работе — хотя вакуум мешал распространению звука, внутри самой умирающей звёзды, в плотной плазме формировались звуковые волны. Эти волны могли усилить взрыв и способствовали формированию ударной волны — той самой, которая, распространяясь на сотни световых лет, могла сжать газовое облако и запустить процесс рождения сверхновой… Внутри собственной головы Энтони вдруг услышал самого себя — из момента, которого он никогда не помнил. Неразборчивое, восторженное восклицание: «Йухуу» Когда-то он видел, как рождаются звезды. Головная боль, всю жизнь томившаяся где-то за бровями, вдруг взорвалась, заполняя череп ударной волной. Его рука выскользнула из ладони Эйзы, рот распахнулся, он начал заваливаться на бок… Энтони не видел, как Эйза бросился к нему, когда он повалился на землю… Вместо этого перед его глазами вспыхнуло изображение — воспоминание — о туманности, в которой уже начинала формироваться сверхновая. Он знал, какое количество факторов — масса железного ядра погибшей звезды, сила потока нейтринов и акустических волн (и еще десяток сил, о которых люди пока не догадались), — должны были прийти в идеальный, в поистине чудесный баланс, чтобы совершить это рождение. То ли от радости, то ли чтобы внести свою лепту в процесс творения, Кроули старался махать крыльями сильнее. В вакууме не могли распространяться звуки. Голос Всевышней, игнорируя это ограничение, прозвучал: — Ты мог бы сделать намного больше, Кроули. Сотворить больше.