The Paradox of Creation

Астрофизик, профессор Энтони Дж.Кроули, никогда не пришел в себя. Когда он открыл глаза в том же шезлонге, он снова чувствовал себя Кроули. Бывшим ангелом, бывшим демоном, существом из другого мира. Тот мир закончился — нет, погиб — это Кроули тоже вспомнил. В книжном магазине, в последние минуты той вселенной, Всевышняя дала ему возможность принять решение. И он принял. Они с Азирафелем выбрали пожертвовать собой, только чтобы дать людям шанс на свободное существование. Тогда как?.. — Энтони? — заметив, что он открыл глаза, Эйза тут же склонился над его лицом. — Энтони, как ты? Ты меня слышишь? На секунду Кроули замер, глядя ему прямо в глаза. Те же небесного цвета радужки, те же светлые пушистые ресницы, те же морщинки в уголках глаз — ставшие лишь немного глубже… Он не удержался, осторожно позвал: — Азирафель? Ни тени узнавания не промелькнуло на знакомом лице. Только беспокойство: — Аз… Фель… — Эйза вдруг всхлипнул. — Энтони, я не понимаю тебя. Он зажал ладонью рот, как будто пытался сдержать эмоции, но Кроули все равно услышал сдавленный всхлип. Этот звук разорвал Кроули на части: с одной стороны, ему не хотелось причинять боль Эйзе, с другой — Эйза казался чужим и посторонним, а ему — Кроули — нужен был Азирафель, чтобы разобраться в том, почему границы между прошлым и настоящим стёрлись. Эйза попытался взять себя в руки: — Повтори, что ты сказал? Кроули не потрудился ответить, он всё ещё пытался разобраться в том, что он помнит — из этой вселенной и из прошлой… — Энтони, пожалуйста! — голос Эйзы дрогнул. — Это очень серьезно, нарушение артикуляции может быть признаком инсульта… — Ч-што? — Кроули не удержался, фыркнул. — Нет у меня никакого инсульта, ангел, со мной все в порядке. И, если рассматривать физическое состояние, не соврал. Головная боль полностью исчезла, а вот запястье саднило, как будто он немного ободрал кожу, падая с шезлонга, но это были такие мелочи по сравнению с весом вернувшихся воспоминаний. — Н-гел? — Эйза повторил незнакомое слово, видимо, решив, что услышал еще одно «нарушение артикуляции». Его лицо стало еще более встревоженным: — Мой дорогой, пожалуйста, подними обе руки, а затем попробуй улыбнуться. — Ш-ш-што? — змеиное шипение вплелось в звуки, и Эйза, кажется, ещё сильнее поверил в «нарушения артикуляции». — Просто сделай, что я прошу. Пожалуйста. Первой реакцией Кроули было возмутиться, вскочить, начать расхаживать по саду, вырывая волосы из головы, или вообще сбежать куда-то — может быть, еще раз попытаться спасти тот мир, который давно разрушился… Но Азирафель — точнее нет, Эйза, обычный человек, просто похожий на Азирафеля, смотрел на него так, как будто в эту минуту его мир тоже рушился. Кроули наконец заметил его слезы: они вытекали из голубых глаз, струйками сбегали по щекам — все еще пухлым, но покрытым сеточкой морщин, которых никогда не было у Азирафеля, — и капали куда-то вниз, на дорожку сада. — Ничего, я уже вызвал скорую, — всхлипнул Эйза, безуспешно пытаясь справиться со слезами, — Врачи скоро приедут. Мы справимся, обещаю, мы со всем справимся. «Мы со всем справимся». На самом деле, Кроули помнил их совместную жизнь. Воспоминания казались пустыми, полыми — как ствол той яблони, которая стояла рядом с шезлонгом, каждый год принося все меньше и меньше яблок. Воспоминания о том, как он ждал Эйзу у книжного магазина накануне первого свидания, о тихой церемонии, на которую были приглашены только самые близкие, о переезде в коттедж, о вечерах в саду с кружечкой какао, об объятиях перед сном, о возможности уснуть в обнимку — или же наоборот, уснуть, развалившись по разные стороны кровати, когда в спальне было слишком жарко, несмотря на распахнутое окно. Потому что для Эйзы и Энтони их совместный сон был обыденностью, бытовой деталью, а не чудом, которое за шесть тысячелетий даже ангел и демон не смогли сотворить. Но Эйза точно был в этом не виноват. Кроули посмотрел на него. Прямо сейчас Эйза (человек, в очередной раз напомнил себе Кроули) думал, что у него (у его мужа, у Энтони) инсульт и что он не может пошевелиться. — Все хорошо, — произнес Кроули, поймав его взгляд. — Я просто растерялся. Правда, со мной все в порядке, смотри… Он выпрямился в шезлонге, поднял обе руки вверх и покрутил запястьями для большей убедительности. Затем указал пальцами-пистолетами на лицо и растянул губы в неестественной, но все-таки симметричной улыбке. Эйза вынужден был зажать рот руками, чтобы скрыть рваный всхлип, который вырвался у него. Он бросился Кроули на шею: «Мой дорогой, а я уже подумал…» — но потом резко отстранился, вспомнив, что тот только что был без сознания. — Ложись, Энтони, тебе пока нельзя так активно двигаться. Я рад, что у тебя нет симптомов повреждения мозга, но тебе все равно нужно будет пройти обследование… Слышишь сирену? Кажется, врачи уже едут… Эйза не отходил от него ни на секунду — даже чтобы встретить врачей. Наверное, путь в сад было легко найти, а может быть Эйза описал его по телефону, когда вызывал скорую. Так или иначе, совсем скоро доктор и медбрат подошли к шезлонгам. Кроули чувствовал себя актером в какой-то дурацкой комедии (причем совсем не Шекспировской) когда медбрат — невысокий мужчина в медицинской маске — начал расспрашивать его: «Как ваше имя?» и «Сколько вам лет?». Он был благодарен за то, что Эйза взял на себя бюрократию и объяснения с врачами. Только из-за Эйзы, из-за того, как он неловко комкал края носового платка, то и дело шмыгая носом и сбиваясь, Кроули решил не вскакивать и не ругаться ни с кем. В конце концов, в масштабе шести тысяч лет, пятиминутный осмотр был чуть больше, чем вдох. Чем выдох… — Дыхание учащенное, — объявил медбрат, и посветил фонариком прямо в глаза Кроули, заставляя того дернуться. Он даже не успел задуматься об этом. Он не успел увидеть себя со стороны, и понятия не имел, были его зрачки змеиными или человеческими… Но медбрат только кивнул: «Зрачки сужены», — и продолжил осмотр, словно не увидел ничего удивительного. Крепкие пальцы легли на лучевую артерию. Кроули метался — его мысли были в полном беспорядке, миллион вопросов кружились в голове: «Почему он все вспомнил? Как он вообще оказался в этой вселенной, где не должно было быть ангелов и демонов? Помнит ли правду кто-то еще — может ли вспомнить?..» По сравнению с этим, медбрат с его дурацким осмотром («Пульс учащен») были самой неважной вещью на свете. Устало запрокинув голову, Кроули заметил ещё один астероид вдали, почти у горизонта. Что спровоцировало возвращение его воспоминаний? Неужели каприз Эйзы, который хотел загадать желание на падающую звезду? А может быть, это и было его желание — чтобы Энтони вспомнил? Хотя нет, глупость… Для того чтобы это пожелать, Эйза сам должен был помнить хоть что-нибудь, но на его лице не проскользнуло ни тени узнавания, когда он услышал имя «Азирафель». И все-таки… Кроули нашел глазами Эйзу. Тот по-прежнему разговаривал с доктором — высокой женщиной, лицо которой было скрыто тенью яблоневых листьев — но смотрел как будто мимо нее. Его взгляд был пристальным и цепким — таким он обычно отслеживал каждое движение покупателей, листающих особенно редкий фолиант, а теперь наблюдал за медбратом, который, закатав рукав Кроули, затягивал манжету тонометра на предплечье… То, что Энтони и Эйза даже в этом мире оказались вместе, не было просто совпадением, так? Если в глубине головы Энтони сохранились воспоминания о предыдущей жизни, то и Эйза — не просто человек. Он же слишком похож на Азирафеля. Все в нем напоминало ангела: манера держать осанку, тембр голоса, лексикон… Кроули слышал, как он говорил доктору: — Нет, у него нет хронических заболеваний, за исключением постоянных головных болей. Когда-то я уговорил его сходить на обследование, лет пятнадцать назад, но врачи ничего не нашли, и с тех пор его невозможно было убедить уделять внимание своему здоровью… Кроули нахмурился — головная боль Энтони была как-то связана с воспоминаниями. Он помнил, как она усилилась, концентрируясь между бровей, помнил ощущение взрыва — как будто все знания, которые давили на лоб изнутри, вдруг прорвались наружу… Но что было перед этим? Что спровоцировало взрыв? Ответ вертелся на кончике сознания, Кроули инстинктивно попробовал поднять руку, чтобы провести ладонью по волосам — жест, который всегда помогал ему собраться с мыслями. — Не двигайтесь, пожалуйста, — попросил медбрат, и только тогда Кроули заметил частый писк работающего тонометра. Не двигаться было невероятно сложно. Тело будто вспомнило все демонические привычки: Кроули хотелось расхаживать туда-обратно, размахивать руками, издавать неразборчивые звуки… Внимание, как тот соловей на яблоне, не знало, за что ухватиться. Одно мгновение Кроули, сощурившись, смотрел на медбрата — кого тот ему напоминал? — а потом его мысли метнулись другую сторону: а ведь точно, в этом мире он видел столько знакомых лиц. Анафема? Мегги? Подождите, а Джошуа ведь вообще… — Сто сорок на семьдесят! — объявил медбрат, обернувшись к доктору. Та кивнула. Кроули впервые расслышал голос врача. — Мистер Фелл, — Голос был мягким, как ангельские крылья. Успокаивающим. Обещающим, что все будет хорошо. — Спасибо за все, что вы мне рассказали. Я уверена, что это не инсульт и что ваш муж будет в порядке. А теперь я хотела бы поговорить с самим… пострадавшим. Последнее слово прозвучало как шутка, понятная только Ей одной.