Ты читал Достоевского?

Машина тем временем ехала дальше, и за окнами уже не было ни домов, ни фонарей, только серое небо, поля и редкие деревья, мелькавшие как спицы колеса. Петя, до этого молча смотревший в боковое стекло, вдруг слегка вытянулся вперёд, приподнявшись на сиденье так, чтобы сбоку увидеть профиль Шайдорова. — А куда мы вообще едем? — спросил он. Голос звучал спокойно, лишь с намёком на любопытство. Миша не повернул головы, только пожал плечами лениво, расслабленно, словно вопрос был глупым. — На берег Нивы, — ответил он. И тут же, без всякого предупреждения, прибавил газу. Двигатель взревел, машину бросило вперёд, и Влада сзади так вжало в спинку сиденья, что он издал короткий сдавленный звук, похожий на хрюканье. Отдышавшись, Дикиджи прищурился и спросил с подозрением: — Зачем нам туда? Решил полюбоваться видами? Миша усмехнулся: — Куртку стирать Наступила пауза. Миша вдруг перестал улыбаться, медленно повернул голову и уставился на Петю так, будто видел его впервые. — Чего? — спросили одновременно Влад и Петя, оба вытянув шеи и уставившись на друга, как на привидение. Миша вздохнул тяжело, с преувеличенным терпением человека, который вынужден объяснять прописные истины. — Петь, блять, ну ты вроде не дурак, — сказал он, чеканя каждое слово. — Куртку твою стирать будем. В машине повисла тишина. Она была густой, плотной слышно было только, как шелестят шины по асфальту да где-то в движке что-то побрякивает. Влад и Петя переглянулись. Взгляд Влада медленно менялся от недоумения к чему-то очень похожему на оскорбление. — Ты дебил? — спросил Влад спокойно, даже как-то буднично, словно констатировал факт. Миша мгновенно перестал быть расслабленным. Он бросил короткий взгляд в зеркало, и голос его стал тяжёлым, не терпящим возражений: — Ты сейчас у меня пешком пойдёшь. Влад прикусил язык. Миша перевёл взгляд на дорогу, но продолжал говорить теперь уже в адрес Пети: — Петя, тебя мать убьёт, если ты придешь в грязной куртке. Петя хотел было возразить, но Влад его перебил,кивая, словно только что до него дошло нечто важное: — Да, кстати, — сказал он, поворачиваясь к Пете, — и чего ты такой грязный вообще? Петя посмотрел на Влада. Долго. С тем выражением, которое обычно предшествует либо драке, либо очень точному замечанию. Он чуть наклонил голову, сощурился и спросил тихо, вкрадчиво, но с таким напором, что Влад на секунду отодвинулся к двери: — По чьей милости я стал грязным? Потому что не надо долбиться в глаза. Влад открыл рот, закрыл, потом снова открыл. И ничего не сказал. Только отвернулся к окну, сделал вид, что очень заинтересован тем, как за полем грязный снег сменяется пашней. А Миша впереди хмыкнул, покачал головой и снова нажал на газ. Они подъехали к спуску. Берег Нивы открылся внезапно, дорога резко уходила вниз, к серой ледяной глади, и по сторонам замелькали кусты, голые и цепкие. Вместо того чтобы нажать на тормоз, Миша по привычке, чисто автоматически нажал на газ. Двигатель взревел, машина с большой скоростью понеслась вниз, набирая ход с каждой секундой. Внутри салона всё покачнулось. Влада швырнуло вперёд, потом в сторону, он вцепился в ручку над дверью и заорал так, что голос сорвался на визг: — Тормози, идиот! Миша, тормози! Лёд был уже совсем близко. Чёрная вода проглядывала сквозь трещины, а под колёсами зашуршал спрессованный снег. Прямо перед началом льда в каких-то метрах, может в двух, может в трёх машина резко остановилась. Визг тормозов, короткий бросок тел вперёд, и тишина. Только двигатель чихнул и затих. — Ну вот... — с досадой протянул Миша, поворачивая ключ в замке зажигания. Двигатель молчал. — Заглохла. Сзади повисла пауза. Петя, который всё это время сидел белый как мел, медленно выдохнул и спросил с таким ледяным спокойствием, которого никто из друзей раньше у него не слышал: — Тебя только это смущает? А то мы чуть под лёд, ничего такого, да? Миша повернул голову, глянул на Петю через плечо. Усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. — Ну я бы остановился, — сказал он и вылез из машины. Дверь предательски скрипнула, долго, противно, будто издеваясь. — Да, остановился бы, — буркнул Влад, выбираясь следом на свежий воздух. Он говорил сквозь зубы, растирая ладонью грудь, куда прилетело ремнём безопасности. — В реке. А Петя начал вылазить. Через переднее сиденье, другого выхода не было. Он перекинул ногу через рычаг коробки передач, опёрся рукой о пассажирское кресло, начал разворачиваться. И в этот самый момент его ботинок, описав широкую дугу, заехал прямо по носу Владу, который как раз стоял у открытой двери, пытаясь помочь. Влад охнул, отшатнулся, схватился за лицо. Петя, услышав звук, замер на полпути, одна нога в салоне, другая уже на асфальте, в нелепой, дурацкой позе. — Владос... — начал было он. — Всё, — перебил Дикиджи, потирая покрасневший нос, — с тобой и Достоевский твой... я сейчас сам кого-нибудь процитирую. Нехорошими словами. Миша, стоявший уже на берегу и разглядывавший лёд, только рукой махнул, мол, разбирайтесь сами. Миша уже стоял на берегу, сунув руки в карманы, и внимательно осматривал лёд у кромки воды. Потом махнул Пете рукой коротко, по-хозяйски, не терпящим возражений жестом: — Снимай куртку. Тут лунка есть. Петя, который только что выбрался из машины и всё ещё отряхивал штанину, замер. Посмотрел на Мишу. Посмотрел на ледяную воду, темнеющую в трещинах. Перевёл взгляд обратно. — Ты серьёзно говорил, что ли? — спросил он. Голос звучал так, будто Петя надеялся на извинение или хотя бы на объявление розыгрыша. — Ну да, — пожал плечами Миша совершенно буднично. — А зачем, по-твоему, я вообще сюда ехал? Влад, который всё ещё держался за нос, вдруг хмыкнул. Потом ухмыльнулся шире, потом засмеялся — коротко, с присвистом. — А мы думали, — сказал он, потирая покрасневшее место, — что ты самовыпил решил сделать. Миша не оценил шутки или сделал вид, что не оценил. Он продолжал смотреть на Петю, и в этом взгляде не было ни намёка на отступление. Петя тяжело вздохнул. Так вздыхают люди, которые знают, что спорить бесполезно, но внутри всё ещё надеются на чудо. Он потянул за край молнии, дёрнул вниз. Куртка нехотя расстегнулась, и он начал стаскивать её с плеч, медленно, словно прощаясь. — Да быстрее, — поторопил его Миша, пританцовывая на месте от холода или от нетерпения. — Не ссы, не замерзнешь. Петя стянул наконец куртку, повертел её в руках. На груди темнело то самое мокрое пятно, след от падения. Грязное, противное. Мать действительно устроила бы скандал. Он вздохнул ещё раз, на этот раз короче, и пошёл к лунке, держа куртку на вытянутых руках, как дохлую кошку. Влад проводил его взглядом, сплюнул на снег и отправился следом, хоть посмотреть, как друг будет стирать пуховик в мартовской реке. — Дай сюда, — сказал Миша и протянул руку. — А то еще испортишь. Петя не успел даже возразить, Миша уже выхватил куртку из его рук, резко, уверенно, и направился к лунке. Лёд под ногами хрустел, но держал крепко. Миша присел на корточки у самой кромки, заглянул в тёмную воду и довольно улыбнулся: — Течение хорошее. Куртка отстирается и будет как новенькая, как... — Как с помойки, — договорил Дикиджи, подходя ближе и засовывая руки в карманы. Он встал чуть поодаль, наблюдая за происходящим с явным скептицизмом. Миша пропустил его слова мимо ушей, даже бровью не повёл. Только ухмыльнулся шире, покрепче перехватил куртку за край воротника и произнёс назидательно, будто учитель у доски: — Учитесь, пока я живой. Он опустил куртку в реку. Ткань намокла мгновенно, потяжелела, и Миша начал полоскать её в ледяной воде взад-вперёд, старательно, как заправская прачка. Вода вокруг лунки потемнела, пошли грязные разводы. И в этот момент, откуда-то сверху, с голой ветки, заорала ворона. Громко, резко, неожиданно, будто кто-то ножом по стеклу провёл. Миша вздрогнул всем телом, дёрнулся, быстро повернул голову на звук. Плечи его напряглись, глаза округлились. Потом он увидел ворону, чёрную, большую, сидящую на суку и глядящую на него сверху вниз, — и улыбнулся. — Хороша ворона, — сказал он, всё ещё глядя на птицу. Ответом ему был крик Влада испуганный, срывающийся: — Куртка! Миша, ты идиот! Дикиджи кинулся к лунке, чуть не поскользнувшись на льду. Потому что в тот самый миг, когда заорала ворона и Миша испуганно дёрнулся и обернулся, пальцы его разжались сами собой рефлекторно. И тяжёлая, мокрая куртка, которую он держал за воротник, ушла вниз. Течение подхватило её сразу — сильное, подледное. Она дёрнулась, перевернулась, мелькнула рукавом на поверхности и скользнула под лёд, как огромная тёмная рыба. Вода сомкнулась над ней. И всё стихло. Миша так и замер на корточках, глядя на пустую лунку. Вороньё молчало. Влад, добежав до края, упал на колени, запустил руку в ледяную воду по локоть, но достал только пустоту. Петя стоял чуть поодаль, бледный, с открытым ртом, и смотрел то на лунку, то на Мишу, то опять на лунку. И никто не произнёс ни слова. Только ветер свистел над рекой. Петя стоял на берегу, глядя в тёмную воду, где только что исчезла его куртка. Ветер холодил спину, и он машинально обхватил себя руками за плечи, но согреваться было нечем. Он перевёл взгляд на Мишу и сказал тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась обречённость: — Ну, в одном ты был прав, Миша. Мать меня теперь точно убьёт. Миша виновато опустил глаза. Он всё ещё сидел на корточках у лунки, сжимая в пальцах пустоту. Потом поднялся, отряхнул колени и произнёс глуховато: — Прости. Я правда не спец... Он не договорил потому что сверху, с обрыва, раздался чужой голос. Громкий, чуть насмешливый, хорошо знакомый: — Вы чего тут делаете? Все трое одновременно подняли головы и уставились на обладателя голоса. Наверху, на краю берегового откоса, стоял Андрей Торгашев, руки в карманах, шапка набекрень, лицо с любопытством перекошено. Лучший друг Миши. Миша расплылся в улыбке, словно не только что утопил чужую вещь, а встретил старого приятеля в парке. — О, Андрюх, здорова! — крикнул он, помахав рукой. Андрей спустился на пару шагов ближе, но не торопился сходить с пригорка. Он обвёл взглядом троицу, промокший край лунки, Петино дрожащее тело без куртки, Влада с красным от холода и злости лицом и снова спросил, уже настойчивее: — Так что тут делаете? — Куртку стирали, — сказал Миша. Голос его звучал виновато, но не сильно это было заметно, скорее, как у ребёнка, которого поймали на мелкой шалости. Он пожал плечами и добавил, пряча глаза: — Но она... уплыла. — В реке? — Андрей изогнул бровь так высоко, что она почти скрылась под шапкой. Он помолчал секунду, переваривая услышанное, потом вынес вердикт: — Совсем дебилы, что ли? — Это была его идея! — одновременно выпалили Влад и Петя, указывая пальцами на Мишу. Получилось слаженно, будто репетировали. — Ну я раскаиваюсь, — буркнул Миша, засовывая руки в карманы и демонстративно глядя в сторону. — Поехали домой уже. Петя последний раз посмотрел на лунку на тёмную воду, медленно успокаивавшуюся после стирки, и понял, какого леща ему отвесит мать дома. Картина была настолько яркой, что он даже вздрогнул. Они вчетвером полезли в машину. Влад и Петя чуть не передрались у пассажирской двери, толкаясь локтями и шепотом матерясь: каждый хотел залезть первым, чтобы не пришлось перелазить через другого. В конце концов Петя, как более замёрзший, пролез вперёд и оба кое-как разместились на заднем сиденье, пыхтя и толкаясь. Андрей, дождавшись, пока они успокоятся, сел на переднее пассажирское, рядом с Мишей. Миша, прежде чем повернуть ключ, на всякий случай нажал на кнопку блокировки дверей, щелчок прозвучал решительно и окончательно. Он повернул ключ в замке зажигания. Двигатель чихнул, кашлянул... и замолчал. Миша повернул ещё раз. Тишина. Ещё раз, только сухое цоканье стартера. — Круто, — протянул Влад с заднего сиденья. Слово вышло длинным, ёмким, вобравшим в себя всё: и утопленную куртку, и холод, и заглохший мотор. — Замолчи, иначе пешком пойдёшь, — бросил Миша, не оборачиваясь. Пальцы его снова повернули ключ безрезультатно. — Походу нам всем придётся идти пешком, — ответил Влад, откинувшись на спинку сиденья и закрывая глаза. В салоне повисла тишина, нарушаемая только беспомощным цоканьем стартера да всхлипами ветра за окнами. С третьего раза Миша смог завести машину, не без помощи Андрея, конечно. Андрей что-то покрутил под панелью, пошептал, дёрнул какой-то провод, и двигатель наконец чихнул, кашлянул и заработал ровно, будто и не было этой позорной сцены с цоканьем стартера. Миша облегчённо выдохнул, хлопнул Андрея по плечу и вырулил обратно на дорогу. Они ехали по разбитой загородной трассе, и Миша потянулся к магнитоле. Покрутил ручку настройки, что-то промычал недовольно, потом наконец нашёл нужную волну и из динамиков грянуло. «Первый класс: Сукины дети». Бас резанул по ушам, бит заколотил по рёбрам, и парни, как по команде, начали подпевать. — Я наехал на тебя, а ты ответить, гнида, ссышь! — голосили Влад и Петя с заднего сиденья, перекрывая шум мотора и ветра. Они махали руками — кто в потолок, кто в боковое стекло, пытаясь делать что-то вроде танца в такт музыке, но всё равно не попадали. Влад отбивал ритм кулаком по коленке, Петя дёргал плечами, но движения у них получались рваные, несинхронные, смешные в своей безыскусности. Миша на мгновение глянул в зеркало заднего вида и усмехнулся. Андрей на переднем сиденье в такт музыке не дёргался. Он просто качал головой мерно, плавно, как маятник, входя в ритм иначе, чем остальные. Без выкрутасов, без рук. Только голова ходила вперёд-назад, вперёд-назад. Следующий куплет выплюнул колонками: — Говоришь, что ты мужик, но как баба сидя ссышь! Миша в этот раз спел сам, громко, почти выкрикивая слова в лобовое стекло, будто обращаясь к кому-то, кто ехал навстречу. Кулак его лежал на баранке, второй рукой он отбивал ритм по подлокотнику. — Русские перцы, чурки и немцы! — пропел Миша, наклоняясь вперёд. — Кивайте башкой, все шлюхи и стервы! Андрей кивнул на слове «кивайте» точно в такт, и даже усмехнулся краешком губ. И тут, на припеве, Влад и Петя заорали в два голоса так, что стекла едва не задрожали: — Первый класс, а вы сукины дети! Они орали, срывая голоса, перекрывая музыку, перекрывая друг друга. Петя вскинул кулак в потолок, Влад запустил пальцы в волосы и откинул голову назад. Миша гоготнул, прибавил громкости на магнитоле. Машина летела вперёд, а из открытых окон или нет, не открытых, просто плохо закрытых, вылетали обрывки песни, растворяясь в мартовском тумане. Петя вошёл в квартиру. В коридоре было темно, только из зала пробивался тусклый свет, падая на поцарапанный линолеум и стену с отклеившимися обоями. Где-то на кухне капал кран. Петя тихо притворил за собой дверь, стараясь не шуметь, но щеколда всё равно лязгнула. Из зала вышла мама. Она была в старой кофте, волосы небрежно стянуты в пучок. Увидев Петю без куртки, в одной тонкой кофте, продрогшего до костей, она нахмурилась, и на лбу у неё пролегла глубокая складка. — Где куртка? — спросила она. Голос звучал ещё ровно, но в нём уже чувствовалось напряжение, будто натянутая струна. Петя молчал. Он стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в сторону — на вешалку, на пыльные ботинки, на трещину в плинтусе. Он не знал, что сказать. В голове крутились десятки вариантов, и все до одного глупые. — Куртка где? — повторила женщина, и голос её стал громче. Она хлопнула ладонью по дверному косяку, который вёл на кухню, резко, со всего маху. Дерево глухо отозвалось. Петина мать не кричала, но это было страшнее крика. Петя вздрогнул, сглотнул и выдавил из себя: — Она порвалась, и я её выкинул. Соврал. Легко и быстро, даже не моргнув. Он не станет сдавать Мишу маме ни за что. Даже под пытками. Даже если замёрзнет до синих губ. Шайдоров, конечно, идиот, но свой в доску, а своих не сдают. Петя опустил глаза, чтобы не встретиться с маминым взглядом. — Так принёс бы! — выкрикнула мать, и в голосе её прорвалась наконец настоящая боль. — Я зашила бы! Она сделала шаг вперёд, потом другой. Её руки дрожали. — Тебе уже шестнадцать лет, а ума нет! — сказала она, и каждое слово падало как камень. А потом она опустилась на пол. Прямо в коридоре, на холодный линолеум, и сжала волосы на голове пальцами, обеими руками, будто боялась, что голова разлетится на куски. Она сидела так, согнувшись, и её плечи ходили ходуном, но плакала она без звука. — У нас и так денег нет, — произнесла она глухо, в пол, в свои колени, — а ты ещё и куртки выкидываешь. — Мам... — Петя шагнул к ней, протянул руку, но так и не дотронулся, застыв в нерешительности. Мать подняла голову. Глаза у неё были красные, но сухие. Она посмотрела на Петю и в этом взгляде было всё: и усталость, и отчаяние, и злость, и какая-то беспомощная материнская любовь, которую невозможно выключить. — Опять с дружками своими шарахался по городу? — спросила она, и голос её сорвался на шёпот. — Да чтоб они провалились! Она резко встала так же неожиданно, как и села, и, не глядя на сына, быстро пошла в спальню. Дверь за ней закрылась не хлопком, а тихо, почти осторожно, и этот осторожный щелчок был хуже любого крика. Петя остался в коридоре один. Он смотрел на закрытую дверь спальни и чувствовал, как внутри у него медленно, тяжело ворочается что-то, похожее на раскаяние или на стыд. Или просто на холод, который никак не мог отогреться.