Ты читал Достоевского?

Илья сидел на своей кровати в Фэрфаксе. На той самой кровати, где провёл своё детство, пружины продавлены, деревянное изголовье исцарапано, простыня в мелкий цветочек, которую мама постелила ещё когда ему было восемь. Вокруг, на стенах, всё те же плакаты, которые он клеил в средней школе уже выцветшие, кое-где отклеившиеся по углам. На подоконнике стояла старая колонка, пыльная, потому что к ней давно никто не прикасался. Чемоданы стояли около выхода. У самой двери, прижавшись к косяку, будто им было тесно в этой комнате. Они уже были собраны три дня назад. Илья сложил всё аккуратно, даже перепроверил по два раза, хотя вещей было немного. Книги, одежда, какие-то мелочи, которые жалко выбрасывать. С тех пор он к чемоданам не прикасался, только косился на них время от времени, и каждый раз взгляд его тяжелел. Всё потому, что его отцу предложили работу. В российском городе Санкт-Петербурге. Какая-то крупная фирма, хорошая должность, Илья не вникал в подробности, потому что сразу перестал слушать, как только услышал слово «Россия». Отец, услышав предложение, не думал ни минуты. Согласился сразу, даже не взвешивал за и против, потому что родом они были из СССР. Потому что там, за океаном, остались их родные края, не Россия даже, а что-то большее, что отец называл «настоящей родиной». Он говорил об этом с влажными глазами, с улыбкой, от которой у Ильи сводило скулы. Отец хотел вернуться, Илья знал не переубедить. Мать радовалась вместе с отцом, они уже смотрели фотографии Питера в интернете, обсуждали белые ночи, мосты, Эрмитаж. Илья не разделял их радости, вообще никак. Он сидел на своей кровати, смотрел в окно на знакомую улицу Фэрфакса, на деревья, под которыми бегал в детстве, и внутри у него всё сжималось в тугой холодный ком. Но он не пререкался, молчал, кивал, когда надо было кивать. Помогал собирать вещи, не спорил, хотя хотелось кричать. В комнату вошёл Максим. Шагов Илья не услышал, Максим всегда двигался тихо, как кот. Он просто появился в проёме, прислонился плечом к косяку и посмотрел на Илью. Максим был его сводным братом, точнее, его другом, которого семья Ильи усыновила. Два года назад, когда родители Максима погибли в авиакатастрофе. Самолёт летел из Чикаго в Майами, попал в грозу короткое сообщение в новостях, сухие строчки, фотографии обгоревших обломков и все. После этого Максима забрали к себе родители Ильи. Оформили всё тихо, без шума, сказали: «Теперь ты наш сын». Максим тогда почти не говорил неделями. Только смотрел в одну точку и молчал, а потом понемногу оттаял. Ильёй они дружили и до этого, с начальной школы. Бегали вместе, играли в одной футбольной команде, списывали друг у друга контрольные. А после трагедии стали ещё ближе. Илья не называл его братом вслух стеснялся, наверное. Но внутри уже давно считал иМаксим знал это, потому что некоторые вещи не нужно произносить словами. Сейчас Максим молча стоял в дверях. В руках у него была какая-то коробка старая, из-под обуви. Он переминался с ноги на ногу и смотрел на чемоданы так, будто они вот-вот его укусят. Илья поднял глаза на Максима. Тот всё ещё стоял в дверях, прижимая к груди коробку, и смотрел куда-то в сторону, на плакаты, на пыльную колонку, на что угодно, только не на чемоданы. Илья помолчал секунду, потом спросил тихо, почти шёпотом: — Ты тоже не хочешь уезжать? Максим вздохнул. Долго, тяжело, всем телом так вздыхают, когда внутри слишком много всего, а выдохнуть можно только воздух. — Ты знаешь, что нет, — ответил он. Голос его звучал ровно, без надрыва, но Илья услышал то, что пряталось за этой ровностью. — Но я не могу устанавливать дурацкие правила. Твои родители очень много сделали для меня, поэтому я молчу. Он сказал это просто, как само собой разумеющееся. Илья знал, о чём он. Усыновление, новый дом, новая семья, Максим никогда не забывал кому обязан. И никогда не позволял себе капризов или претензий, даже когда внутри всё кипело. Илья всегда завидовал этой выдержке или не завидовал не знал, как назвать. Илья встал с кровати, сделал два шага к Максиму и остановился прямо перед ним. Коробка была старая, потрёпанная, из-под обуви, с надписью фломастером, почти стёршейся. — Что в этой коробке? — спросил он, кивнув на неё. Максим перехватил её поудобнее, чуть приподнял, показывая. — В ней книги, — сказал он. — От родителей осталось. Вот, смотри. Он приоткрыл край крышки. Илья заглянул внутрь: там лежали несколько томов, потрёпанные корешки, пожелтевшие страницы, запах старой бумаги и времени. Максим перечислил, чуть прищурившись: — «Преступление и наказание», «Униженные и оскорблённые», «Игрок», «Идиот». И ещё парочка. Он произносил названия бережно, почтительно, будто читал молитву. Илья нахмурился, взял верхнюю книгу, повертел в руках. Имя автора было вытеснено на обложке тиснёными буквами, но он всё равно спросил, потому что не узнал: — Что за автор? Никогда не слышал о таких книгах. Максим улыбнулся. Тепло, даже немного загадочно, как человек, который знает что-то, чего не знаешь ты. — Достоевский, — сказал он. А потом добавил, чуть наклонив голову, будто цитируя кого-то мудрого,— Кто Достоевского не читал, тот Россию не понял. Илья скривился. Не зло, скорее насмешливо. — Бред какой-то, — улыбнулся он в ответ, но книгу из рук не выпустил. Потому что внутри, где-то глубоко, ему вдруг стало интересно, что за человек написал все эти толстые тома с непонятными названиями. И что это за Россия такая, которую нельзя понять без чтения. Максим ничего не ответил. Только улыбнулся шире и аккуратно забрал книгу обратно в коробку, закрыл крышку и прижал к себе снова, как что-то очень дорогое. Влад и Петя сидели на деревянном подоконнике в школьном коридоре. Подоконник был старым, крашенным белой краской, которая уже давно пошла пузырями и трещинами, и от него сильно дуло, мартовский сквозняк пробирал даже сквозь одежду, заставляя поёживаться. Две девочки из их класса расположились на полу возле батарей, но те еле грели, издавая лишь слабое тепло, которое почти не ощущалось в холодном коридоре. К ним подошёл один из одноклассников. — Здоров, — сказал он, пожимая руки Владу и Пете, а затем подмигнул девушкам, сидевшим на полу. Те переглянулись, но ничего не ответили. — Ты чего такой взъерошенный, Колян? — спросил Влад, разглядывая приятеля. Коля Угожаев был их одноклассником, и жили они недалеко друг от друга. Он происходил из хорошей, обеспеченной семьи, ходил в художественную школу и там, как это часто бывало, получал тумаков от гопников из соседней школы, той, что располагалась как раз неподалёку от его художественной. Видимо, сегодняшний день не стал исключением, потому что Колян выглядел растерянным и каким-то встревоженным. — Да представляете, — выпалил он, понизив голос почти до шёпота, — к нам в район, даже во двор, приезжает семья из Америки! Петя напрягся. Он не любил иностранцев, особенно американцев,в их семье было принято считать, что большинство проблем в мире происходит именно по их вине. И со временем его собственная точка зрения полностью совпала с тем, что говорили отец и мать. Чужое, пришедшее из-за океана, не вызывало в нём ничего, кроме глухого раздражения. — Американец, говоришь? — переспросил Петя, и голос его стал тише и жёстче. Пальцы его, лежавшие на подоконнике за спиной, слегка сжали край старого дерева так, что ногти побелели. — Они ещё не приехали, — торопливо пояснил Колян, почувствовав неладное. — Но на днях приедут. Точного адреса не знаю, мне родители просто рассказали. Колян оглянулся по сторонам, будто боялся, что его кто-то подслушивает, и добавил уже совсем тихо: — Так, к сведению. Мало ли. Илья с родителями и Максимом вышли из машины, которая подвезла их прямо к подъезду. Водитель, немолодой уже мужчина с равнодушным лицом, тихо сказал что-то, то ли пожелание удачи, то ли просто прощальное бормотание и тут же, не дожидаясь ответа, быстро отъехал от подъезда, словно торопился поскорее покинуть этот двор. Максим и Илья переглянулись, едва взглянув на место, где им теперь предстояло жить. В Америке они привыкли к частному дому с зелёным двориком, собственным крыльцом и тихой улицей, где по вечерам было слышно только стрекот цикад. Здесь же перед ними возвышался многоквартирный дом, и он был до боли мрачным и старым. Стены его, когда-то выкрашенные в бледно-жёлтый цвет, облупились и покрылись тёмными разводами. Окна первого этажа смотрели на мир мутными стёклами, а тяжёлая железная дверь подъезда была исписана маркером и местами проржавела. Вокруг ни деревца, ни клумбы, только серый асфальт да грязные комки мартовского снега, оставшиеся после недавней оттепели. — Прекрасно, — с сарказмом произнёл Илья, разглядывая облупившуюся штукатурку и ржавые перила на балконах. — Будет где Хэллоуин праздновать, не выходя из дома. Максим лишь тихо посмеялся в ответ, но улыбка его вышла натянутой, он тоже не испытывал особого восторга от открывшегося зрелища. Однако, в отличие от Ильи, он предпочёл промолчать. — Я так рада, дорогой, — сказала Татьяна, повернувшись к своему мужу. В голосе её звучало неподдельное тепло, будто они не к мрачной панельной многоэтажке приехали, а в долгожданную усадьбу. Она смотрела на дом почти с нежностью, и губы её тронула мягкая улыбка. Илья аж скривился. Он не мог понять от чего тут можно радоваться? Вокруг была только сырая мартовская хмарь, облезлые стены, запах кошачьей мочи из подворотни и далёкий лай собаки. Он перевёл взгляд на мать, потом снова на дом, и внутри у него всё перевернулось от глухой досады. Но он промолчал, как молчал все последние дни. Только крепче сжал ручку своего чемодана и шагнул вперёд, к этой тёмной железной двери, за которой начиналась их новая жизнь. Мимо прошли какие-то парни. Их было трое или четверо, Илья не успел сосчитать, все в тёмных куртках, с сигаретами в зубах, двигались они ленивой, развязной походкой. Один из них, тот, что шёл с краю, громко проговорил, обращаясь к приятелю: — Вчера новый фильм видел, вроде американский. Илья невольно насторожился, но продолжал стоять неподвижно, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. — Я американскую фигню не смотрю, — сплюнул сквозь зубы второй, даже не повернув головы. — Там только тупые все. Он сказал это с такой лёгкой, будничной убеждённостью, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся о погоде или о том, что снег белый. Парни прошли мимо, не обратив на Илью никакого внимания, и скрылись за поворотом, оставив после себя запах дешёвого табака и короткий обрывок разговора. Илья смотрел им вслед. Стоял на холодном ветру, провожал глазами чужие спины и слушал, как стучит сердце где-то у самого горла. Он понял одну вещь, и понял её совершенно отчётливо: лучше вообще молчать о том, откуда он приехал. Ни слова об Америке, ни намёка. Иначе,он это видел по этим лицам, по тому, как легко и равнодушно второй парень сплюнул на асфальт, иначе в следующий раз набьют лицо. Не за что-то конкретное, а просто так, потому что «американская фигня» и «тупые все». Илья перевёл дыхание и мысленно поблагодарил судьбу хотя бы за то, что имя и фамилия у него остались русские, Илья Малинин. Это ничего не выдавало, так же, как и Максим Наумов. Максиму повезло даже больше: он сохранил фамилию своих погибших родителей, и в ней тоже не было ничего чужеродного. Русские имена, русские фамилии. И русский язык они оба знали хорошо, мать с отцом никогда не забывали говорить с ними по-русски дома, даже в Америке. Теперь это спасало. Илья опустил голову, поправил воротник куртки и побрёл к подъезду, стараясь не смотреть по сторонам. Он вдруг почувствовал себя невидимкой, человеком, который должен прятаться не от врагов, а от собственного прошлого. — Предвижу, что нам с тобой ещё не раз набьют лицо, — сказал Илья Максиму, когда они остались вдвоём. Голос его звучал мрачно, почти обречённо, словно он заглядывал в будущее и ничего хорошего там не видел. Впрочем, через секунду он добавил уже с лёгкой, вымученной бравадой,— Ну, мы вроде быстро бегаем. Максим, услышав это, не сдержал улыбки. Не насмешливой, а скорее ободряющей, той, какой улыбаются, когда пытаются развеять чужие страхи, хотя внутри, быть может, тревожатся не меньше. — Не будь таким пессимистом, — сказал он. — Просто надо молчать об этом. Для других мы будем простыми ребятами из другого города, к примеру из… Он замолчал, нахмурив лоб. Названия российских городов, которые он когда-то слышал от родителей, разбегались, как тараканы, стоило только попытаться ухватить их за хвост. Он перебирал в уме: Москва, Новосибирск, Екатеринбург, Казань… но ни одно не звучало убедительно, ни одно не ложилось на язык так, чтобы можно было произнести его с уверенностью. Илья не стал дожидаться, пока друг подберёт подходящую легенду. Он покачал головой и проговорил, глядя куда-то в сторону, на серое небо, на грязный снег, на облупившуюся стену соседнего дома: — Нам набьют лицо. За просто так. Я уверен, им до фонаря, откуда мы. Он сказал это тихо, но твёрдо, и в голосе его уже не было ни надежды, ни попытки шутить. Только холодная, трезвая уверенность человека, который успел понять, как устроена эта новая, ещё незнакомая реальность. Ему не нужны были доказательства, достаточно было того взгляда, того сплюнутого сквозь зубы «американскую фигню не смотрю». Максим перестал улыбаться, опустил глаза и ничего не ответил. Потому что, в сущности, возразить ему было нечего. Он увидел, как два парня прошли мимо них. Оба были примерно одного роста, в тёмных куртках у одного, впрочем, куртки не было вовсе, только толстовка, и выглядел он продрогшим. Они шли быстро, разговаривая громко, не стесняясь чужих ушей. — Влад, меня мать чуть из-за куртки не убила, — проговорил один из них, тот, что был без верхней одежды. Голос его звучал с такой смесью досады и облегчения, будто он только что выбрался из передряги и теперь рассказывал о ней как о чём-то уже пережитом. — На хрен её вообще нужно было стирать в реке? — ответил второй, усмехнувшись. — Идеи Мишани иногда поражают. Оба засмеялись. Проходя мимо Ильи и Максима, один из парней тот, который был в куртке, мельком взглянул на Илью. Взгляд его был быстрым, равнодушным, таким, каким окидывают случайного прохожего, не стоящего внимания. Он ничего не сказал, лишь чуть прищурился и тут же отвернулся. Парни скрылись за углом, и их голоса постепенно растаяли в сыром мартовском воздухе. Илья проводил их взглядом, потом повернулся к Максиму. Он стоял с озадаченным лицом, пытаясь осмыслить только что услышанное. — Максим, я что-то не понял, — сказал он, медленно подбирая слова, — а зачем стирать куртку в реке? Здесь в России нет стиральных машин? Максим тоже смотрел вслед ушедшим парням. Он пожал плечами и ответил с лёгкой, чуть растерянной улыбкой, в которой, впрочем, сквозила надежда, что мир вокруг него не настолько абсурден, как могло показаться: — Надеюсь, что есть. Это же не Индия какая-то. Они переглянулись. Вопрос остался без ответа, но ни один из них не решился пойти за незнакомцами и уточнить. Только стояли ещё несколько секунд, глядя на опустевший угол дома, пока холодный ветер не заставил их поёжиться и двинуться дальше.